[mono-no aware]

Дорога тянется графитовой рекой вдаль, теряется среди деревьев в сосновом лесу, темных, уходящих в самое небо тонкими верхушками. Сырость порывами ветра затекает сквозь узкую щель приоткрытого окна; этот же ветер обманчиво ласково качает темные пряди и растворяется среди волос цвета заката. Дазай на пассажирском устало подпирает рукой щеку. Голова его слегка качается от движения машины и совсем немножко бьется о стекло, но ему всё равно — погружен так глубоко в свои мысли, что не замечает даже такого же встревоженного и меланхоличного Чую рядом. Он ведет машину совсем не так, как в городе — здесь ему незачем гнать, он никуда не торопится, и трасса пустая — изредка только проезжают мимо случайные путники и дальнобойщики на огромных фурах. Не только он — они оба никуда не торопятся. Вечереет. Солнца не видно за густыми кучевыми облаками; несколько часов назад прошел дождь, и асфальт ещё не высох. Зеленые ветви, потяжелевшие и погрустневшие от воды, склоняются к земле. Чуя везет их далеко за город, в свой дом на окраине в небольшой японской деревне. Он купил его около трех лет назад — Дазай тогда уже вступил в Детективное Агентство. Чуе хотелось иметь такой уголок где-то в глуши, в одиночестве, среди лесов и пения птиц — там, казалось, даже дышится по другому. Там не было ни городских огней, ни шума машин, ни хаоса людей огромного кричащего города. Не было ни туристов, ни работы, ни коллег, никого. Никто здесь его не знал, и никто почти в эту глубинку не совался; только старики жили в деревушке в традиционных японских домиках. Сегодня — впервые — Чуя везет туда Дазая. Словно впускает его в частицу своей души; будто бы там осталось ещё хоть что-то, что он не доверил бы Дазаю. — Чуя. — М? Дазай не смотрит на него, провожая взглядом обгоняющую их машину — алый свет фар отражается в темно-карих глазах. — Нет, ничего. Чуя бросает на него грустный взгляд — дикость, что Осаму выглядит таким молчаливым; Чуя знает, что — удивительно — его жрет изнутри вина. И это ещё более дико, чем то, как он молчит всю дорогу. Два дня назад Чуя очнулся на больничной койке, а на его ногах, покрытых тонким одеялом, покоилась голова Дазая. Он не спал несколько дней, о чем Чуя узнал позже от заходивших к нему Ацуши и Акутагавы. Тогда, на прошлой неделе, Дазай почти не успел. Слишком поздно добрался до Чуи. Слишком поздно обнулил Порчу. Слишком, слишком, слишком — и из-за его просчета, ошибки, излишней самоуверености Чуя оказался в больнице. Он не просыпался ровно пять дней. Ровно пять дней Дазай сидел рядом, возле его постели, и почти не смыкал глаз, почти не пил и почти не ел, пока его сотнями уговоров и обещаний не вывела из палаты Йосано. Тогда Дазай, наверное, впервые так остро почувствовал, что Чуи могло не стать. Чуя мог не быть больше в этом мире. С ним. Но сейчас он здесь. Рядом, на соседнем сиденье, ведет свою машину и едет вдоль темного леса навстречу самому спокойному месту, которое он только знает. В багажнике — пакеты с едой и одеждой, в бардачке — пистолет и острые ножи. У Дазая на душе — та же мрачная погода, тревога и страх за жизнь той единственной до сих пор константы в его собственной. — Дазай. Я здесь, слышишь меня? Ты ни в чём не… — Прости. Чуя замирает, не договорив фразу. Замирает и сбавляет скорость, останавливая машину на обочине, а потом поворачивается лицом к Дазаю — уделяя всё своё внимание ему. — Почему ты остановился? — За что ты просишь прощения? — вопросом на вопрос. Дазай почему-то усмехается, но усмешка эта вовсе не веселая. Обреченная будто. — За то, что я опоздал. Облажался. Чуя глубоко вздыхает. Он никогда больше не хочет видеть его таким — с потускневшим из-за него самого взглядом, с отрешенной усмешкой. — Вот теперь послушай меня, Осаму. Если бы ты опоздал, меня бы здесь не было. но я здесь. Видишь? — он берет его за руку, цепляя слегка дрожащие холодные пальцы. Второй рукой не глядя прибавляет обогреватель в машине. — Я здесь, живой и здоровый, потому что ты успел. Хорошо? Я не виню тебя ни в чем. Я доверяю тебе свою жизнь, и ты не оборвал её. Понял меня? Дазай вглядывается в его огромные в полумраке зрачки, закрывающие почти полностью радужку. В его глазах, на дне глубинных морей, он не видит ни капли ненависти — вся она испарилась, как влага после дождя под палящим солнцем. Наверное, её и не было там никогда. Наверное, он верит. Наверное, Чуя прав. Наверное, это всё не сон, потому что вот здесь — этот неугомонный Чиби здесь, держит его в своих теплых руках, смотрит прямо в душу и что-то ещё говорит, а Дазай больше не слушает. «Всё, к чему я прикасаюсь, всё, что для меня дорого, в конце концов — я теряю» Только не его. Никогда. Он живой. Он всё ещё здесь, со мной, в этом бренном мире. Дазай едва заметно кивает. Чуя кивает тоже. — Поехали уже. Показывай свою чибиковскую конуру. — Ха. Тебе понравится. И на глупый подкол Чуя даже не обижается.