[mono-no aware]

awaken i am - roses

Где-то там, позади, среди каменных джунглей прячутся огни засыпающего города; уставшего, полупустого, затерянного в ночной дымке. Где-то там, далеко, остались рабочие заботы, и где-то там же жители устало засыпают в своих кроватях. Мафия не спит. Мафия просыпается. Ночь — прекрасное время. На задворках мыслей теплится ещё беспокойство — не выкинет ли чего этот ненормальный; знают его как демона — такой ли он демон, каким кажется? У Чуи за спиной свои заботы. Сложные миссии, Порча, придурок Дазай, отчеты после этих самых сложных миссий, память о погибших друзьях и горе, которое он даже не успел ощутить и прожить в полной мере, и которое выливается спустя столько лет в его закрытости, в его нежелании сближаться с людьми, в его отдаче работе и другим без остатка, чтобы не было ни секунды времени подумать о себе. Которое отражается на дне его глаз, хмурых и настороженных почти всегда и отстраненных и грустных, когда никто не смотрит. Снова Порча. Снова придурок Дазай. Что-то в нём самом такое тоже давным давно мертво, только он сам пока об этом не знает и не догадывается. Что-то есть до сих пор рядом, каждый день, каждый год, что-то неизменно раздражающее и вместе с тем дарящее чувство спокойствия. Противоречиво, но — всё, что связано с ним, противоречиво. — Я думаю, что некоторые люди похожи на срезанные цветы. Такие же красивые, как и растущие в земле, точно так же они цветут и умирают спустя время. Точно так же живут. Только они отличаются от тех, кустовых. Знаешь чем? Дазай говорит иногда совершенно непонятные и странные вещи. — Ну и чем? Усталость ложится на плечи пеплом; может, пеплом огня, после того, как корабль наемников всполыхал в порту сегодняшним вечером. Может, пеплом с его выкуренной сигареты. Чуя плюет и ложится спиной на стол в пустом баре, разглядывая отстраненно ровный потолок. Почти ровный — вот там, слева, идеальность его нарушает дырка от пули. Кто так вообще стреляет? Вокруг них — осевшая на пол пыль, перевернутые стулья и столы, разбитые бутылки с дорогим алкоголем, чьи-то в спешке оставленные вещи и окурки сигарет. Чуины тоже. Дазай пронырливо находит где-то под барной стойкой почти уцелевшую бутылку виски с разбитым горлышком и хлещет прямо так, царапая губу до крови, и даже не морщится. Ухмыляется и слизывает её со странным выражением лица, кошкой шатаясь вокруг, как будто бы им обоим не нужно спешить обратно в офис Мори, чтобы отчитаться о выполненном задании. — Эти цветы даже не знают, что уже мертвы. Мертвы с того момента, когда были срезаны. Они проживают остатки своей жизни, будучи в неведении, притворяясь, что всё в порядке. Одной ногой в могиле, второй — где-то здесь, среди сотен теней. Понимаешь, Чуя? — он подходит ближе, шепчет последние слова. О чём он говорит — одному Богу известно. И не о цветах вовсе. Чуя смотрит в его глаза, в слабом алом свете они кажутся темнее, глубже. Цвета крови. Его дыхание ощущается шелестом ветра на щеках, и Чуя невольно ежится. Ему не страшно; в этом моменте, что ж, гораздо больше спокойствия, чем во всем мире вокруг. Что-то позволяет ему думать, что этот самый мир вокруг остановился, сократился, сжался, как близящаяся к смерти звезда, до размеров одного только этого бара. Нет — ещё меньше. Ещё ближе. На губах усмешка, когда Дазай наклоняется к нему. — Помнишь, ты спрашивал у меня, какие цветы я люблю больше всего? Чуя не замечает, как легко улыбается, и тянет зачем-то Дазая за плечо — ещё ближе. — Помню. Помнит; и что-то мешало ему тогда дразнить Дазая «персиком» чаще чем «сушеной рыбой» и «скумбрией». Пусть и на персиковый цветочек он был похож куда больше. И его глаза, такие же чайные, древесные. Персиковые в свете лучей закатного солнца. — Какие цветы любишь ты? Вместо ответа — соприкосновение губ, невиданная нежность, разметавшиеся волосы, горящие огнем. Сладость и горечь между ними; то ли виски, то ли кровь, то ли всё вместе со вкусом чужих губ. Взрыв сверхновой и спокойствие вселенной; бушующие в хаосе частицы, находящие порядок друг в друге. Ноющие от усталости мышцы, запах сигарет, свежесть ночного воздуха, теплое плечо и мягкая кожа под ладонями, искрящаяся на кончиках пальцев. И совсем неважные, отдаленные разговоры о цветах-людях. Он шепчет Дазаю в губы: — Розы. Живые розы. Может, тогда, в тихом смехе в этот самый момент он всё понимает.