[mono-no aware]

Лавой в груди, каменным пластом на плечах — там застыла злость, кипящая ярость, укромно будто; она же едко разъедала каждую клеточку изнутри. То чувство сильнее ненависти, лишь потому, что применялась ко всему, и живому, и не живому, и к любой ситуации, в которой в обычный момент реакцией было бы тихое смирение и безразличие. Руки он жмет в кулаки, и расцарапал бы себе короткими ногтями все ладони, да только скрыты они под тонкой бархатистой тканью перчаток. Чувствует: ещё секунда, и пойдет нежно поглаживать этими самыми кулаками и стены, и лица неприятелей, и даже самому Дазаю достанется. Особенно ему, пусть он даже не виноват в случившемся, ну, не в полной мере — но получит за компанию. Так, по-дружески. Чтобы не расслаблялся. — Успокоишься уже? Чуя едва не рычит. Сука, честное слово — ещё хоть одна лишняя фраза, сказанная даже не с тем умыслом, и он взорвется. Что ему мешает, в общем-то? Ха. — Ебало завали, — шипит сквозь зубы. Дазая задело чисто случайно. Так же случайно, как он в очередной раз повыебывался, и, конечно, получил за свой острый язык по заслугам. Честное слово, Чуя бы добавил ещё — и он это сделает, обязательно. Чуть позже. Самая соль в том, что ему нельзя высовываться раньше времени. Пока не получит знак. Этот самый знак сидит рядом, привалившись к стене за контейнерами, зажимая раненый бок ладонью. У него рассечена губа, и Дазай постоянно слизывает с неё кровь, не прекращающую течь. Чую это бесит. Не знает, чего хочет больше: то ли поцеловать его и искусать губу Дазая ещё сильнее, то ли прибить весь отряд наглых ублюдков, потом обработать раны своему чучелу без мозгов и снова поцеловать. — Потерпи буквально… О, уже можно, — ухмыляется Дазай с таким воодушевленным выражением лица, будто предвкушает отличное зрелище. Так оно и было, в общем-то. И его абсолютно не волнует собственный дырявый бок. — Фас, Чуя. Секунды хватает, чтобы алое свечение растеклось по всему телу и спустилось к асфальту, поднимая за собой тонну пыли. Фигура Чуи растворяется в этом облаке, вызывая у подбитого молодого исполнителя мафии лишь кашель. «Бешеный Чуя» — думает он. Ему нравится. Его личная бешеная собака ждала этот момент долгие минуты — всё, лишь бы отыграться на придурках-дилетантах с кривыми палками вместо рук. Чуя справляется удивительно быстро и удивительно жестоко, и из его уст не доносится ни слова. Четкие движения рук, отточенные удары, щепотка — нет, лавина — выплеснутой злости и раздражения; он едва ли не мечтал об этом последние минут двадцать. Когда последние ручьи крови замедляют своё движение, а клубы пыли опускаются тихо на землю, Чуя сплевывает куда-то в сторону почившего тела и глубоко вздыхает. Мори не приказывал оставлять милых гостей в живых, что ознаменовало для Чуи прекрасную возможность отыграться за все их идиотские проделки. Дазай бы игрался с ними дольше, пытая и мучая со вкусом, но позволил Чуе сделать грязную работу за него. Позволил, потому что всё прекрасно понимает. Потому что и сам не очень хотел заниматься этим с рваной раной. — Какая послушная собачка! — тянет Дазай, радостно хлопая в ладоши — капли крови с рук брызгами отражаются на щеках. — Я тебя ненавижу. Чуя разворачивается на пятках, в мгновение оказываясь перед ним, и за воротник поднимает Дазая на ноги — совсем как нашкодившего котенка. В глазах пляшут чертенята, исполняют свой танец смерти и азарта, а ему — всё в радость. Чуя уже выплеснул большую часть своих эмоций, но обещал ведь, что Дазаю тоже врежет для профилактики — и себе в этом не отказывает. От удара кулаком щелкает челюсть, и Дазай испускает только выдох от неожиданности, только потом эти же тонкие и сильные пальцы в тугих перчатках обхватывают его подбородок и тянут на себя. Металлический вкус на губах, запах пороха и пыли, и тот самый тонкий, знакомый, терпкий и горячий. Поцелуй со вкусом яростной любви. Поцелуй со вкусом крови и дыма. Яркий, кусачий и страстный, злой и тревожный, тоскующий и сладкий. Слаще, чем запретный плод. Чуя не сдерживается и царапает его губы зубами в знак мести. Потом, правда, успокаивается — медленно, как заканчивается сильный ливень, и с самым мягким выдохом отрывается. Сам не замечает, как его пальцы с подбородка спустились на шею Дазая и сжали до полуудушения, а забинтованные и окровавленные руки в ответ совсем не сопротивлялись, только обнимали за талию, шептали не отпускать. — Ещё раз так сделаешь — убью. Понял? Дазай улыбается. Он сделает. И не один раз. И Чуя его, конечно, не убьет.