Shit happens

21 февраля 1945 Мы наконец-то погасили долг отца, и мама решила отпраздновать это дело — позвала меня на семейный обед. Франческа пораньше отпросилась с работы, а я пришёл раньше назначенного времени, чтобы помочь накрыть стол. — Ну вот, всё готово, — мама светилась от счастья. — Отдохни, Вито. И я отдохну. И ушла. Я подошел к полке с фотографиями, нашёл мою любимую — общую. Вот стоит отец, рядом с ним мама, у неё на руках маленький я, а Франческа пристроилась рядом с отцом, держит его руку. Воспоминания о том времени в моей голове смутные, чуть покрыты плёнкой детской наивности. Тогда жизнь казалась проще. Тогда папа был самым сильным в мире, всегда правым и честным, а маминой заботы хватало, чтобы решить все проблемы. Нас, детей, ограждали от взрослых трудностей и много врали, лишь бы не тревожить ранимую детскую психику. Только повзрослев, я понял, как было на самом деле. Отец всегда шёл на поводу у надежд, любил мечтать и верил в лучшее, а мама, как верная и любящая жена, верила в него и его идеалы. И они, ведомые слепой надеждой на лучшую жизнь, покинули Сицилию и отправились в Штаты. Конечно, в жизни всё оказалось намного хуже, чем они себе представляли. Новый город и правда был тем самым городом из грёз, только вот условия, в которых нам приходилось жить, больше походили на кошмар. Отец работал в порту. Каждый день он возвращался домой, измотанный тяжёлым физическим трудом, а мама встречала его упреками. Она жалела, что пошла за ним, бросила родной дом и слепо последовала за иллюзиями лучшей жизни, Господи, как же она жалела. Их брак трещал по швам; тех грошиков, что отец зарабатывал в порту, а потом большую часть тратил в кабаке, не хватало на ремонт дыры, которую мы называли домом. Мы с Франческой взрослели, отец всё больше пристрастился к выпивке, а мама с каждым годом чахла, теряя себя в бесконечном потоке безысходности. Я смотрел на происходящее уже осознанным взглядом и понимал, что так продолжаться больше не может. Предлагал отцу помощь, но тот только обещал, что совсем скоро всё наладится, да-да, осталось чуть-чуть потерпеть, и у нас всё будет. А потом снова пропадал на несколько дней в кабаках, стащив из дома последнюю заначку. Денег не хватало катастрофически. Приходилось экономить. На еде, на одежде. На всём. Я учился в школе, порывался несколько раз устроиться на работу, но мама уверяла, что они со всем справятся, а моё дело только хорошо учиться. Я мирился с этим долгое время, но отправной точкой стал день, когда я застал на кухне Франческу, штопающую старенькое ситцевое платье в тусклом свете догорающей свечи. Она не замечала меня, с головой погруженная в процесс. Сидела, подогнув под себя ноги, орудовала иглой, колола пальцы и быстрыми движениями, будто кто-то мог её осудить за слабость, вытирала с щек неконтролируемые слезы. А на следующее утро я пошёл к Джо. На тот момент он уже имел в запасе несколько вариантов нелегального заработка, один из которых требовал ловкости и умения быстро шевелить ногами на случай, если ловкость подведёт. Так я и стал карманником. Поначалу совесть нещадно гложет, потом привыкаешь, понимая, что деньги тебе нужны не меньше, чем людям, у которых ты их украл. Подло? Возможно. Но я навсегда запомнил, как светились глаза Франчески, когда она, развернув скромный сверток, увидела новенькое платье. Постепенно наши маленькие шалости переросли в настоящие преступление. Джо планировал, я исполнял. Помню, как-то стащил дорогую рубашку из магазина и щеголял в ней по улицам, привлекая внимание девушек. А потом нас поймали. Точнее, меня. Джо успел перемахнуть через забор, поймал сумку с украшениями, которые мы выгребли из-под разбитой витрины магазина, а я не успел. Потом был арест, долгие разбирательства и выбор: сесть за решетку на пять лет или отправиться на фронт в разгар войны. Я выбрал второе. Время, проведенное с родными, от чего-то тянулось слишком долго, я не находил себе место и с трудом поддерживал общее веселое настроение. Чувство незавершенного дела преследовало со вчерашнего дня и, переступив порог маминой квартиры, я твёрдо решил от него избавиться. Я нажал на кнопку звонка. Дверь открыл всё тот же мужчина. — А, опять вы. Что на этот раз? — он осмотрел меня на предмет видимых повреждений. — Со мной всё в порядке. Я друга навестить. Генри Томасино, мы с Джо его вчера вам привезли. — А… — задумчиво протянул доктор. — Проходите. Когда мы поднимались по лестнице, я начал сомневаться в этой задумке. А надо ли вообще мне это? А Генри? Что, если ему сейчас вообще не до посетителей? — Обычно к Генри никто не приезжает, — доктор шёл впереди, оглянулся на меня через плечо. — Вы первый. Как только мы поднялись на пролёт, с первого этажа послышался женский голос. Он требовательно звал доктора, и тот, махнув рукой, поспешил вниз: — Он в гостевой комнате, справа по коридору. Самая дальняя, не ошибетесь. Я постучал и, дождавшись ответа из комнаты, приоткрыл дверь. Генри лежал в кровати, укрытый одеялом по пояс и с книгой в руке. Когда я вошёл, он удивленно уставился на меня. — Вито? Ты? — Я. — Зачем пришёл? Я же отдал тебе вчера все деньги. — Я не за деньгами. Можно сесть? — Конечно. Я сел на стул рядом с кроватью и с наигранным спокойствием рассматривал комнату, чтобы не встречаться с Генри взглядами. — Прости, что без гостинцев. Больным же положено… Я не знал, что взять. — Поэтому пришёл без всего? — Если тебе что-то нужно, можешь сказать, я принесу. — Ничего не нужно, спасибо, Вито. Заламывая пальцы, я жалел, что пришёл сюда. Видимо, вчера мне всё показалось. Но Генри вдруг отложил книгу и, скорчившись от боли, придвинулся ближе ко мне. — Спасибо, что пришёл, Вито. Я часто здесь бываю, но обычно никто не навещает. Пролежу пару дней в одиночку, потом Греко отправляет домой. Он протянул руку, чтобы кончиками пальцев коснуться капель на моей куртке. Я застыл. Генри задумчиво растер влагу по коже. — Там сильный снегопад? Ты мокрый весь. Я посмотрел на свою одежду, провёл ладонью по волосам. И правда весь вымок, но не замечал до сих пор. — Можешь повесить куртку на батарею, если хочешь. Я только мотнул головой. — Как твоя нога? — Обошлось без ампутации. — Генри трагично свёл брови к переносице. — Ампутации? Тебе же бедро прострелили, а не осколочной гранатой ногу разрешетило. — Яиц, Вито. Выстрел был близко. Щеки мои неконтролируемо покраснели. Пришлось спрятать взгляд, устремив его на влажные после снегопада брюки. Довольный произведенным эффектом, Генри с кряхтением вернулся в прежнее положение. — Хочешь посмотреть? Я не вру, выстрел был правда близко. Я неопределённо пожал плечами, думая, что ответить, но Генри уже вылез из-под одеяла и пытался слезть с кровати. — Помоги. — попросил он, хватаясь за мою руку. Пришлось поддержать, пока он садился на край. Рана была перебинтована, под слоями бинта ничего не видно. Гораздо интереснее было то, что Генри сидел передо мной в одном нижнем белье и ночной рубашке, застегнутой всего на несколько пуговиц. — Н-да… И правда… Близко. — не зная, как реагировать, я мельком глянул на бинт, а потом снова поднял голову на Генри. Тот всё ещё не отпускал моё предплечье. В глазах его сверкали недобрые огоньки. — Пойду я, наверное… Мне нужно зайти к семье, отдать деньги. — соврал я и начал было вставать, но рука Генри потянула меня обратно. — Этого точно хватит? Не нужно больше? Если нужно, я могу связаться со своими, тебе найдут дело, заработаешь ещё. — Нет, нет, Генри, спасибо, этого хватит. Я был слишком смущен, чтобы думать о деньгах. Сейчас мы были так близко, что я детально мог рассмотреть его зеленые глаза. Словно свежая трава, они переливались в дневном свете. — Ладно, — будто нехотя согласился он. — Тогда иди. Мне было приятно, что ты пришёл. Правда. И отпустил мою руку. Вот так просто. Теперь я могу идти. И всё. Я встал и уже почти дошёл до двери, но Генри вдруг как-то слишком резво вскочил с кровати и, не удержавшись на ногах от боли, застонал и почти осел на пол, но я, одним прыжком преодолев расстояние между нами, успел его подхватить. — Ты чего? — обеспокоенно выдохнул я. — Забыл кое-что. — Генри цепкой хваткой держался за мои плечи, тело его мелко тряслось от слабости. — Ну? Я ожидал чего угодно: просьбы отвести в туалет, просьбы позвать Греко. Но не этого. Вытянув шею, Генри вдруг невесомо коснулся своими губами моих. Это длилось меньше секунды, я даже почти ничего не почувствовал. А потом, отстранившись и отцепившись от моих плеч, он похромал к кровати. Сердце бешено колотилось. Я выскочил из комнаты, прежде чем успел опомниться. Опрометью минуя лестницу, не прощаясь с хозяином, выскочил на улицу под едва утихший снегопад. И уехал. Не знаю, сколько я бесцельно колесил по городу, но к Джо вернулся, когда тот уже спал.

***

26 февраля 1945 Стараясь запихнуть мысли о Генри поглубже в подсознание и избегая разговоров о нём с Джо, я просидел дома несколько дней. Только Генри не сдавался — являлся ко мне во снах, заставляя вскакивать среди ночи в холодном поту и до рассвета лежать, уперев взгляд в потолок. Проснувшись после очередного сна с его участием, я принял холодный душ, оделся и уверенно зашагал на улицу. Так больше не могло продолжаться. Либо мы решим всё сегодня, либо я окончательно сойду с ума. Солидный мужчина в бежевом плаще и с такого же цвета шляпой стоял, прислонившись спиной к стене дома и, скосив на меня глаза, щелчком отправил зажженную сигарету в сугроб. Я тут же повернул в другую сторону. Только не сегодня, нет. Этого не могло случиться. — Вито Скалетта? — ещё один солидный мужчина подловил меня всего через пару метров. — Да. Что нужно? — стараясь сохранять самообладание, ответил я. — Вы арестованы за незаконный оборот федеральных талонов на бензин. Пройдёмте с нами. Их оказалось трое. Трое федералов пасли меня у нашего с Джо дома хрен знает сколько дней. И вот, стоило только высунуться на улицу, среагировали моментально. Меня сдал один из заправщиков. Меня опознали по описанию, нашли маму и заставили рассказать, где я живу. Но на кого я работал, они не знали, а я не стал рассказывать. Потом были суды. Меня защищал адвокат, которого нашёл Генри, и это было единственное, чем он мог помочь. Три месяца спустя огласили приговор — десять лет лишения свободы в колонии строгого режима. С Генри мы так и не поговорили.