Vai al diavolo, Popov!

Прошлое.

С того момента в кофейне прошла неделя.Самая ужасная и омерзительная. Все посыпалось, как карточный домик в тот вечер и виновата была лишь я. Попов отъехал по делам в Питер и семь дней не знала чем он там занят. Семь ужасных и омерзительных дней. Одиночество резало по сердцу, пускало свои корни все глубже в меня. Голова не была обременена игрой глубоких дум.Было пусто кругом и во мне тоже было пусто.День за днём я смиренно сидела на своей кровати, смотрела куда-то в пустоту и бездумно пускала клубы сизого дыма по квартире, которая в момент стала клеткой, выбраться из которой я попросту была не в силах.Грудь изредка сдавливали измученные всхлипы и животное желание сделать себе больно нестерпимо крутилось на подкорке сознания.Но я ни разу не сделала себе больно.Не было смысла. Я была наказана морально, а это гораздо больнее, чем терзать себя острыми ногтями, сильно впиваться ими в кожу или…в общем больнее всего, что я могла бы сделать с собой в таком состоянии.Медленно уничтожала себя эмоциональными увечьями. Но никто не знал об этом.Даже Антон. Это был первый раз в жизни, когда я не прокололась и не подала виду, что вот вот дойду до ручки.Шастун может и знал что-то, но по крайней мере не подавал виду, зато частенько звонил и кормил меня вечерними рассказами про прошедший рабочий день. Это отвлекало, но не спасало. В один из очередных монотонных вечеров, когда под покровом летней ночи я снова обречённо старалась отыскать саму себя, по квартире гулко разнёсся звонок. Это, кажется, первый за последние дни шум, который слышали мои уши. Я встрепенулась и быстрыми, но всё же развязными и неустойчивыми шагами поплелась к двери. Попов.На пороге стоял Попов. Меня повело в сторону и сердце ритмично забилось в груди.Он выглядел не так как всегда.И дело не в одежде или внешних факторах.Изнутри он горел тем же, чем и я.Глаза говорили за него.Блеклые, но преисполненные решимости.Мои такие же, но уже без прежней решимости.Штурм эмоций выражают лишь наши взгляды, сплетённые общей тоской и неуверенностью в действительности происходящего.Мы так близко, но так далеко.Оба прокаженные, ищем друг в друге ответ, но находим лишь очередной вопрос.Молчим.Его рука оказывается на моей щеке и большой палец невесомо поглаживает бледную кожу.От подобной ласки ноги становятся совсем ватными и я опускаю тяжёлые веки вниз. Открываю мгновенно, решив не лишать себя возможности насладиться его лицом напротив.Он осторожен. Изучает меня внимательно, страстно, нетерпеливо.И наступает тот самый момент, который мгновенно вышибает все здравое во мне. Губы.Его губы накрывают мои. Чуствую тепло, чувствую как его ранки на губах трескаются, вследствие с моими происходит то же самое.Он не требователен, а деликатен, наслаждается нашим первым поцелуем. Нашим первым желанным поцелуем. Теперь уже чувствую как вторая его рука оказывает на моей шее.Мне приходится подняться на цыпочки, чтобы запустить пальцы в его мягкие, лоснящиеся волосы.Арсений воспринимает это как разрешение и углубляет наш поцелуй, вкладывая в действие животной властности.Даже дышим в такт. Рвано, тяжело, почти задыхаясь от нежности, желания и нехватки кислорода.Словно если хоть на миллиметр отдалимся друг от друга — все вернётся на круги своя и суровая реальность как следует на нас отыграется.Попов отстраняется и мы со взрослым смирением ещё долго пялимся друг на друга, теперь не ища ничего в глазах напротив, кроме разочарования и несусветной боли. Что-то ужасающее произойдет совсем скоро, остаётся лишь ждать кто именно попытается сбежать и от кого. На следующий день и случилась развязка.Непредсказуемая, но не менее ранящая.Попов уехал.

***

— Аксёнова, да ты трусиха! — с открытым весельем восклицает мужчина, умело вращаясь в самом центре катка. Я с презрением поглядываю на него и моя бровь ползёт вверх в возмущении. — Просто кататься не люблю, — в свое оправдание кидаю я, показательно разминая ноги. — Не любишь или боишься? — Попов, давай уже…катись.Я сейчас, дошнурую коньки и выйду к тебе, — смешная шутка, однако. — Ну кому ты заливаешь? Я собственноручно тебе их шнуровал, ничего не надо там делать, а то дошнуруешься и кувыркнешься на льду. Оставляю его слова незамеченным и сажусь на лавку, с таким вниманием принимаясь рассматривать коньки, будто и вправду в чем-то разбираюсь. Дал ведь бог неумение выходить сухой из споров на слабо. Вся эта заварушка началась в момент, когда Арсений предложил съездить на ледовую арену, которую его друг сдает на определённое время за определённую плату. Брюнет горел этим желанием, объяснив, что во время съёмок одного из сериалов, где он имел честь сниматься, его обучили кататься на коньках и теперь он видите ли мастерски выкручивает всякие трюки. Я было воспротивилась, но Попов не отстал и взял на слабо, сказав, что я просто не умею и боюсь.Специально, конечно.А я, по своей глупой глупости, решила доказать хер пойми что. Да лучше б сказала как есть: я катаюсь, как на корова на льду, и не парилась над тем, как свинтить с этой трижды проклятой ледовой арены. Но поздно пить боржоми, когда почки отказали. Да и кто же знал, что он настолько идеалист во всём и реально умеет кататься, да не абы как, а с самыми примитивными, но не менее изящными и умелыми элементами. Я дёргаюсь, когда голубоглазый шумно подъезжает к бортику и перегибается через него, чтобы быть ко мне поближе.Вижу же как этот гад упивается моими тщетными попытками стушеваться. — Все? На старт, внимание, марш? Ага, на старт внимание нахер иди, Попов, твоюматьблятьсука. Я было открываю рот, чтобы найти ещё сто и одну отмазку, но он лёгким и повелительным движением руки, хватает меня за кисть, притягивая ближе к выходу.Не успеваю даже начать сопротивление, как мягкий ковер под ногами сменяется скользким льдом. Арсений наблюдает за мной, продолжая держать в крепкой хватке и плавно отъезжает назад.Теперь сохранять спокойствие невозможно и я судорожно цепляюсь за его плечо рукой. Становится не на шутку страшно, когда мои мои ноги совсем не слушаются и я суетливо двигаю ими в разные стороны, лишь бы не упасть, при том стискивая предплечья мужчины десятикратно сильнее. Бормочу невнятные ругательства, похожие скорее на заклятия в сторону Попова, который давит лыбу без стеснения. — Блять, ну да, соврала и что теперь? — поднимаю на него недовольный взгляд, в котором читается настоящая, даже детская обида. — Можно не блякать? — просьба с открытой укоризной, сопровождается его непримиримым взглядом. — Можно к бортику? — пытаюсь сочинить физиономию страдальца, но увы, безрезультатно. — Нельзя. — Тогда потерпишь, — прежняя кислая мина воцаряется на лице. — Тогда покатаешься без моей помощи, — Арсений ловко отъезжает на метр назад, а я беспомощно барахтаюсь и мотаю в воздухе руками, дабы не припасть лицом ко льду. — Стой стой! Всё, рот на замке.Никаких злословий, — брюнет медлит пару минут, видно упиваясь своей крутизной и моей ничтожностью, но толика человечности в нем есть и он снова становится для меня потенциальным бортиком. — Правду в детстве говорить не учили? — Молчу, как рыба в воде, тем самым спасая себя от падение, являющегося следствием моего возможного матерного отзыва в его адресс. — Ладно, начнем с азов. — Не-не-не! Давай без этих всяких выкрутасов! Просто поищем более адекватную развлекаловку на сегодня, — в голосе не просьба, а самая молебная мольба, которая только существует. — Конечно поищем, прямиком после того, как я научу тебя кататься. Он не шутил.Ни капельки. Ни миликапельки не шутил. Сколько бы попыток сопротивления я не оказывала Попов был непреклонен. Начал с действительных азов. «Как поставить немощную на ноги?» Примерно так я представляла первый пункт в его голове. — Влада, ты дурилка? Ногами нужно двумя отталкиваться, а не одной, — он расположился напротив и выставил согнутые в локтях руки, в которых я находила точку опоры, обхватив своими пальцами.Спросил это безмятежно и безобидно.Дурилка.Оригинально и приближенно к ласковому недовольству. — Ты чего это обзываешься? — скорее в шутливой, чем в серьезной обиде, вопрошаю я, хмуря лицо. — Потому что ты дурилка. — Ещё раз так меня назовешь и я… — Арсений внимательно ждёт моего ответа, ибо что могу сделать я, полностью зависящая от него в данную минуту и стоящая в раскорячку в самом центре катка. — Обижусь я, вот что! — более нелепой угрозы с моего языка ещё ни разу не слетало.Я обижусь.Идиотизм, а не угроза.Но Попов вправду перестает понукать мне, используя какие бы то ни было дразнилки.Учитель из него хороший, жаль что ученица тупее тупого, да ещё и кривоногая. Так было первые полчаса. Я просто чертыхалась и падала каждые полметра.Однако шаг за шагом у меня получилось не просто устойчиво держаться на коньках, но даже ехать.Конечно, с кучей погрешностей и кучей неуверенности, но это всё мелочи.Главное ведь получать кайф? Так вот, его я получала. Да, на льду мои телодвижения были преисполнены неуклюжестью слона с завязанными глазами, но ведь и в этом заключается веселье.Все мои падения были мягкие и во время них Арсений подлетал, как угорелый, и не разделял моего безудержного веселья, глядя с серьезным волнением. Даже когда исполнял незамысловатые вертушки на коньках — не отъезжал от меня далеко, будучи готовым в любой момент придти на помощь.Он был хорош, это правда.Каждое движение субтильное, но вместе с тем живое и искрящееся непочатой энергией. Я внимательно вглядываюсь в его лицо.В любимое мною лицо.Оно спокойно.Сосредоточено. И слегка гривуазно.Красив. Боже, да почему он так красив? Я ускоряюсь, чтобы нагнать его, ведь судя по игривым глазам он того и ждёт. Быстро ехать не кажется сложной задачей, когда есть за чем. Лицо обдувает лёгкий прохладный ветер, приятно обволакивающий кожу.Арсений специально удаляется дальше, чтобы замотивировать меня не останавливаться.Своеобразные догонялки на льду.Когда я подъезжаю ближе к нему, то как-то вовсе забываю траекторию движения и неуклюже лечу вниз.Ещё чуть-чуть и действительно припечатаюсь к твёрдой поверхности всем телом.Но Арсений срабатывает быстрее, хватая меня за кисти рук, и притягивая ближе к себе. — Ну вот! Почти фигуристка, — с сарказмом замечает брюнет, а я кидаю громкий искусный смешок. — Почти? Да мне уже на чемпионаты по фигурному катанию пора! — восклицаю в высокопарной манере. — Тогда я буду твоим тренером, — Попов начинает движение, утягивая меня за собой, а я делаю послушные толчки ногами. — О, безусловно! — согласно киваю и широко улыбаюсь. — Что будешь делать, когда вернёмся в Москву? — внезапный вопрос ставит меня в затруднение. О тебе буду думать, мудилка ты этакая. — Лягу спать. — Влада, я серьезно.Как новый год будешь отмечать? На секунду возникает желание открыть душу на распашку и рассказать почему никогда не отмечаю этот праздник, но считаю это лишним. — А ты? — Вопросом на вопрос только дурилки отвечают, — живо отзывается он. — Сам ты дурилка. — Ты сьезжаешь с ответа. — Сначала ты расскажи как будешь праздновать, потом поговорим, — говорю это, не ожидая, что он правда начнет рассказывать о своих планах, ведь это Арсений.Даже в таких мелочах он находит откровение, которое позволено узнать не многим. — Люблю проводить новый год за работой, так что найду чем себя занять в нашем импроофисе. — Нудятина однако, — будто мой вариант куковать в четырех стенах с бокалом шампанского чем-то не тривиален. — А ты, верно с Шастуном? — Вряд-ли.Перспектива сидеть дома и упиваться шампанским мне больше по душе, — всё же ляпнула лишка. — Нудятина однако. Наш смех звенящим гулом разносится по ледовой арене.Мы скользким по льду и в голове такая приятная пустота. Не хочется думать, что будет через два дня, когда я уеду и как пройдет мой очередной новый год.Хочу вечно вот так вот просто находиться рядом с ним. Отпускать неумелые шутки. Хохотать.Цапаться.Любить.И чтобы наши руки были сплетены, как сейчас. — Грустно, — кидаю вслух, забывшись в мыслях. Попов удивлённо поглядывает на меня. — Грустно? Грустно, что ты не чувствуешь того же. — Грустно. — Отчего тебе грустно, Аксёнова? — А просто.Просто грустно… — последние слова я протяжно выдыхаю, старательно пряча озабоченную гримассу.