На своей стороне

«…Невероятная статистика разводов: только за прошедший месяц их число превысило в шесть раз средний показатель за последние несколько лет. Многие пары подают на развод прямо в день заключения брака. Также известно о случаях, когда жених или невеста сбегали из церкви во время церемонии, выкрикивая, как сообщают некоторые очевидцы, слова 'Я тебя прощаю'. Похоже на байку? Слушайте дальше! Еще бóльшая мистика творится с традиционными свадебными замками — обычными амбарными замками, которые молодожены замыкают на уличных объектах, например, фонарях и перилах, таким образом декларируя нерушимость своего брака. В одну ночь такие замки сами собой раскрылись во всех точках города, где их вешают наиболее массово — например, на Тауэрском мосту, мосту Миллениум, мостах Золотого Юбилея. Никому не удается запереть ни старые замки, ни повесить новые. Все эти события — проявления масштабного «брачного» кризиса или простое совпадение? Что это за знаки и кто нам их подает? Почему чувства умирают? Обсудим с нашим гостем…» Кроули стукнул по проигрывателю, заставляя радио заткнуться. — Почему, почему… — злобно проворчал он. — Потому что ничто не вечно на этой Земле. А ваши чувства — и подавно. После выхода из автомобиля он хотел хлопнуть дверью, но в последний момент передумал и закрыл ее не менее аккуратно, чем обычно. А вот на окружающих смертных он отыгрался по полной. Кот, мирно сидевший на подоконнике второго этажа, спрыгнул вниз и приземлился на навес, растянутый над летней верандой одного из кафе, отчего тот сорвался с опор и вместе с котом упал на один из столиков. Посетители, занимавшие этот столик, вскочили со своих мест и выбежали на тротуар, тут же врезаясь в даму на высоких каблуках, которая в неловкой попытке сохранить равновесие отступила назад и в свою очередь толкнула солидного мужчину в деловом костюме. Тот от неожиданности пролил на нее кофе, вызвав у нее возмущенный взвизг, и отскочил в сторону, становясь на пути молодого паренька на велосипеде, который не успел должным образом среагировать и завалился на бок вместе с велосипедом. Из порвавшейся сетки для продуктов, закрепленной на велосипеде, на дорогу выкатилось одно яблоко, и об него-то и споткнулась ключевая участница всего происшествия — девушка с банкой колы в одной руке и с мобильником в другой. Ключевой она была по простой причине: то, что начало литься из выроненной ей банки, было вовсе не колой. И оно все продолжало литься, даже когда объем вышедшей жидкости превысил объем самой банки. — Это что, подсолнечное масло? — первой догадалась дама на каблуках, по чьей блузке расплывалось кофейное пятно. — Кто разлил чертово подсолнечное масло? А масло уже уверенно покрыло весь тротуар, прохожие поскальзывались на нем и неловко пихали друг друга, формируя беспорядочное столпотворение, в котором сновал ошалело орущий кот. — В этой банке что, четвертое изменение? — спросил владелец велосипеда, пытаясь вытащить его из-под других людей. — Почему масло все еще течет? — Я не знаю! И Богом клянусь, в ней была просто кола! — панически кричала девушка с колой, которая решила не двигаться, чтобы устоять на ногах. — Постойте, я читал о чем-то подобном в одном романе. Ваше имя случайно не Анна? Кроули, привалившись к Бентли и прикрыв глаза, позволил себе пару секунд наслаждения сотворенным хаосом. — Недурно вышло, — самодовольно проговорил он. — Если бы я все еще работал на ад, мог бы потребовать себе премию. Медленно, будто бы нехотя, он отлип от автомобиля и прошествовал к своему пункту назначения, изящно лавируя между сбитыми с ног людьми. При этом подошвы его ботинок чудесным образом отталкивали от себя разлитое масло. Время давно утратило для него смысл. Ему, не ограниченному скоротечной человеческой жизнью, не было нужды следить за годами, которые мерно текли мимо него, никак не ограничивая его вечность, и которые были так беспощадны к смертным. И потому он не мог сказать, сколько именно времени прошло с тех пор, как он покинул книжный магазин Азирафаэля в тот роковой день, когда их пути в очередной раз разошлись. В любом случае, отрезок времени, который отделял его от настоящего момента, казался довольно незначительным, потому что те горечь и гнев, что Кроули испытал тогда, оставались такими же острыми и живыми. Потерянный, сломленный и невообразимо взбешенный, он обещал себе, что больше никогда сюда не явится. Обещал — и знал, что обещание свое нарушит; что, как бы он ни обманывал себя, как бы ни отмахивался от непрошенных мыслей, куда бы он ни пытался сбежать, в этом мире все равно останется точка, которая всегда будет неотвратимо притягивать его, манить его, словно пламя мотылька. Книжный магазин встретил его тишиной, запустением и… захламленностью. Пыль парила в воздухе, отчетливо проступая в солнечных лучах, пробивающихся сквозь зазоры между шторами. Она нахально осела на хрустальной люстре, на книжных полках и на многочисленных безделушках, которыми было уставлено помещение. Возле старинного граммофона в небрежную стопку были свалены конверты от пластинок; одна из пластинок была установлена на диске, будто владельца граммофона неожиданно отвлекли от прослушивания музыки. На комоде, подоконнике, диванах и даже на полу лежали неразобранные стопки книг, которые Гавриил, еще будучи «помощником продавца книг», грозился расставить на полках по первой букве первого предложения и которые Азирафаэль специально пометил стикерами, чтобы потом вернуть их на правильные места. Кроули недоуменно замер на пороге, осматривая запущенную прихожую, в которую никто не заходил, по меньшей мере, пару недель. Странно. Разве та девчонка, Мюриэль, не должна была приглядывать за книжным по поручению Метатрона? Но долго ломать голову над ее исчезновением Кроули не стал. Как и все ангелы, она обладала особым, непостижимым образом мышления, весьма приблизительно знала устройство вещей на Земле, и, как следствие, могла попросту не понять возложенной на нее задачи. Возможно, одному ему будет здесь немного легче, думал он, в то же мгновение осознавая, что это было не так. Он предполагал, что находиться в месте, где все напоминало ему об Азирафаэле, будет тяжело, но все здесь напоминало ему также и о времени, проведенном ими вместе, что было много хуже. Взгляд его зацепился за настенную рамку для фотографий, в которую был помещен невзрачный, помятый обрывок бумаги с обугленными краями. На нем можно было прочесть одну-единственную фразу, которая совершенно ничего не значила для случайного человека, но для Кроули была наполнена множеством смыслов и несла в себе память о самом рискованном приключении, в которое они с Азирафаэлем когда-либо попадали, и об их невероятном спасении. «Выбирай обличье мудро», — гласило последнее из прекрасных и точных пророчеств Агнессы Псих. — Подумать только… — процедил Кроули, уставившись на рамку. — Сорвать Армагеддон, обвести вокруг пальца рай и ад, и все ради того, чтобы вернуться к тем, кто был готов погубить тебя в адском пламени. Не слишком ли переоценена мудрость слуг господних? И что он ожидал здесь найти? Он только зазря бередил себе душу, но почему-то находил в этом некое болезненное, извращенное удовольствие. Продолжая это самоистязание, он прошел в рабочий кабинет Азирафаэля, встречая еще один признак поспешного отбытия ангела: на столе стояла его любимая кружка с ручкой в виде крылышек с недопитым какао. Кроули дотронулся до кружки и криво улыбнулся самому себе: она была теплой. Он давно заметил, что Азирафаэль заваривал себе какой-нибудь напиток, а потом настолько увлекался работой, что забывал о нем и горестно сетовал, что он опять слишком быстро остыл. Тогда Кроули сотворил маленькое чудо, и кружка обрела способность сохранять температуру, свежесть и другие свойства налитого в нее напитка сколь угодно долго. Разрываясь от бессильной злобы, он резко и решительно смахнул ее со стола, но за миг до того, как она достигла пола, он замедлил время, не давая ей разбиться. — Ты справишься с этим, — приговаривал Кроули, поднимая застывшую в воздухе кружку и возвращая ее на место. — Просто делай как смертные, десять вдохов и выдохов, медленных и размеренных… Остатки какао, покинувшие кружку во время падения, лужицей опали на пол, но он не обратил на это внимания. На втором этаже он зашел в жилую комнату и быстро догадался, что она была временным пристанищем беглого Гавриила. На аккуратно застеленной постели не менее аккуратной стопкой были сложены его вещи, в том числе дурацкий плащ с перьями и блестками, в котором тот щеголял перед легионом демонов. Еще больше одежды можно было найти и на стульях; на напольном светильнике висели галстуки разных расцветок, перед кроватью в ряд выстроилось не меньше десятка пар обуви. Также здесь было несколько зеркал: одно большое на двери шкафа, два напольных стояли по углам, и еще два висело на стене. В общем, вся обстановка подтверждала пристрастие бывшего верховного архангела к обилию одежд, а также его склонность к самолюбованию; кроме того, она делала комнату весьма обжитой, что взъярило Кроули еще сильнее. — Значит, Гавриила ты приютил, а мне все это время приходилось жить в машине, — тот, к кому было обращено возмущение Кроули, конечно же, его не слышал, но слова продолжали бесконтрольно слетать с губ. — Не забыл ли ты, как я предлагал тебе пожить у меня в две тысячи девятнадцатом, когда твой магазин сгорел? Воздух в комнате подернулся мелкой рябью, окна, а вместе с ними и мебель, задрожали, с жалобным хрустом сломались ножки кровати, на зеркалах зародились и разрослись густой паутиной трещины, после чего они разорвали стекло на осколки, которые со скорбным звоном упали на ходивший ходуном пол. Он выбежал из комнаты до того, как дал себе волю и обрушил все здание. Дальше была библиотека, где он обнаружил, что книги, которыми Нина и Мэгги закидывали ворвавшихся внутрь демонов, по-прежнему лежали неопрятной грудой на полу. — Так торопился на небо, что даже книги свои не прибрал, — Кроули остервенело, вкладывая в свои движения весь накопившийся в нем запал, принялся пинать эту груду, наслаждаясь тем, как книги взлетали, пусть и не очень высоко, и падали обратно на пол со смятыми страницами. Занятие это быстро ему наскучило, и он даже, почувствовав что-то похожее на вину, собрался было расставить поруганные книги на стеллажи, когда вдруг одна из них начала испускать свет. Он был ровным, золотистым и мягким. Присмотревшись получше, Кроули разглядел, что источником света была не сама книга, а какой-то предмет, который лежал под ней. Недолго думая, он схватил книгу за обложку, небрежно отбросил ее в сторону и в тот же миг отпрянул назад, невольно испустив короткий, испуганный крик. То, что лежало на полу книжного магазина, было невелико по размерам, но было настолько напоено светом, что могло затмить собой даже солнце. Оно представляло собой средоточие всей божественной силы, дарованной ангелам. Оно едва не учинило войну между небесами и адом, и, если бы Кроули был чуть менее осторожным, он бы сгинул, едва коснувшись его. Кроули, так и не поднявшись на ноги, неверяще взирал на найденный предмет, и его первоначальный испуг сменялся восторгом, который заливал его изнутри, поднимая в нем затаенную нежность, которую он все последние дни усиленно заталкивал в самые глубины своего существа. О, в этом был весь Азирафаэль! Это была та невыразимая черта, которую Кроули тайно обожал, которую он мог бы охарактеризовать как очаровательную непосредственность, с которой Азирафаэль неосознанно попирал все устои рая, при этом свято веря, что блюдет их. — Во имя небес и преисподней… — наконец выдохнул Кроули. — Азирафаэль, только ты мог пойти править раем, забыв свой нимб на Земле!