До конечной

Столица железных путей. Распустившиеся лепестки железных узоров, витиеватых линий, поблёскивающих на солнце в мелких волнах серебряной чешуёй прогресса. На конечной одной из множества линий распростирается плакат с фотографией, сделанной с высоты птичьего полёта или выше: редким пухом облаков чуть прикрываются острова, похожие на игрушечные, как на диораме, а меж ними ветвятся, змеятся, окольцовывают тёмные проложенные пути поездов по воде. Кажется, будто сами моря из глубин поднимают тяжеловесные щупальца метро. У Хинаты от восторга перехватывает дыхание. Но совсем скоро — отпускает обратно в чуть потерянном выдохе. Более десяти веток, около трёхсот станций. На не такой живописной карте метро легко запутаться, потеряться одними глазами в хитросплетениях, иероглифов названий, что уж говорить про сам маршрут, когда станции переполнены толпой людей, и все следуют в разных направлениях, отлаженно шагают, не поднимая глаз, пока кто-то мечется взглядом между табличек и указателей, скованно поджимает плечи и руки, чтобы не мешаться. Для Хинаты столица метро Кири оказывается такой же сложной и непонятной, как запоминание всех танкецу и их влияние для непосвящённых. Она добирается по прямой ветке практически до самой Киригакуре. После, сойдя вместе со всеми людьми на станции и подойдя к стенду, обнаруживает разворачивающие таблички в другую сторону — станцию затопило после миссии, следует проехать по окружному пути на время ремонта. Хината следует в толпе людей в одну сторону. Потом народ расщепляется на две группы, Хината, покрутив головой, выбирает ту, что вроде бы следует к указателю знакомой станции с карты. Ещё проходят немного и снова — в разные стороны. В итоге она оказывается на неизвестной станции: названия вокруг перестают быть знакомыми и обнадёживающими на выход из путанных хитросплетений. Потерянно поозиравшись, она всё же находит взглядом карту. И, подходя ближе, чуть не сталкивается плечами с подходящим туда же парнем. Саске. Они синхронно поворачивают головы — кто вскидывая, кто опуская — отступают на шаг в разные стороны, машинально качаются в поклоне извинения. И зависают. У Саске-куна нахмуренно-серьёзный взгляд, на мгновение подёрнувшийся узнаванием, у Хинаты — удивлённо-оробевший, с блеснувшим на дне бесцветных зрачков смущением. Она не думала о настолько скорой встрече. — Д-добрый день!.. — Привет. Смотрят друг на друга, как вор с награбленным и полицейский с фонариком. Уходит несколько секунд, прежде чем Хината с боем сглатывает вставший комок поперёк горла, а Саске опускает расслабленнее плечи. — Ты… в какую тебе сторону, Саске-кун?.. — моргнув, спрашивает обнадёженно. — Не знаю. Похоже, ни одна она заплутала. Ещё немного молчат, моргают. И так же синхронно, как столкнулись, оборачиваются к карте, делают несколько шагов до подсвеченных разноцветных линий. Хината сосредоточенно опускает брови, вглядывается в зелёную ветку, по которой она успела проехать несколько станций. Саске наоборот, как придя с другого места — изучает красную ветвь. Находят схлёст. Хината открыто вскидывает ладонь, прикладывает палец к станции, на которой они сейчас находятся, чертит для самой себя путь для выхода на другую, окружную. Саске за плечом серьёзно наблюдает за движением её пальца. — Тебе в центр Киригакуре? — Подойдёт, — ещё раз хмуро оглядев весь масштаб расползающихся линий и названий, кивает вкрадчиво. — Тебе в ту сторону? — А… да. Хината предполагала, что при следующем столкновении (которое, конечно, не должно было произойти так скоро), ей будет неловко и стыдно, однако присутствие знакомого человека в запутанных лабиринтах переходов невольно придаёт уверенности и смелости. Да и то, что не одна она — ещё шиноби! позор какой — не сумела разобраться в планах, приободряет её от смешанного чувства стыда и неловкости. Ступая рядом и теперь не так чувствуя себя одиноко средь толпы, она невольно улыбается этой забавной случайности, прикрывает привычно улыбку ладонью. Идущий рядом Саске скашивает взгляд. — Здесь много чакры и отражений от воды, сбивает, — тихо, но увесисто произносит. Хината, хихикнувшая в кулак от собственных мыслей, вскидывает удивлённо голову. Профиль Саске-куна всегда выглядит излишне… серьёзно, задумчиво. В детстве её пугало его сосредоточенное лицо (очень похожее на уверенную холодность Неджи), ей невольно было некомфортно подолгу задерживать на нём взгляд, будто он заметит, нахмурится зло-зло, осудит её за беспечность или витание в облаках. А сейчас… отчего-то нахмуренная серьёзность Саске-куна выглядит милой, смущённой. Наверное, не любит признавать ошибки. Смущается, как и она, попадая в неловкое положение. И от того, что понимает… внутри спокойнее. Хината распахивает глаза, порывисто вскидывает руки в отнекивающихся взмахах. — Нет-нет, я тоже заблудилась!.. Бьякуган видит всё, но здесь так много всего, что… Я-я рада, что мы встретились!.. Одной как-то… Как-то стыдно, что не разобралась. А вместе обязательно справимся! В желании поддержать и оправдать свой смех за неуместность, она для показательности вскидывает кулак, робко приподнимает повыше, чтобы смог увидеть. Саске моргает на её жест и как-то непонятно удручающе опускает брови. Ох, опять странно. Хината силится пару секунд натянуть неунывающую улыбку — как уверенная Сакура, самоуверенная Ино, наверное, Саске-куну ближе сильные девушки — но её приободрение длится столько же, сколько и восторг от столицы метро. Подержав неловко кулак в воздухе, она так же порывисто его пускает, падает взглядом в плитку пола, моргает, коря себя за глупости, обхватывает нерешительно указательный палец. Саске-кун серьёзный шиноби. Он бы справился и без неё. Это Киба-кун и Шино-кун привыкают к ней, а вот для него всё это выглядит до ужаса странно. Благо, вскоре после неловкой попытки поддержать и наладить контакт, над головами наконец показывается табличка нужной станции для пересадки. Из-за окружного пути здесь ещё больше людей, чем раньше: едва различимы за покрывалом голов цветастые рекламы на стендах, оградительная линия у спуска на рельсы, указывающие таблички. Муравейник. Наводный, открывающий из окон переходов вид на умиротворяюще голубую гладь воды, муравейник. Водяной муравейник. Хината окидывает взглядом людей, невольно подступает ближе к Саске — из-за его роста он может, как маяк над крутью волн, обзирать просторы, находить нужные точки и места. Саске снова опускает нахмуренно-сосредоточенно брови, подпускает ближе. Даже, когда случайный прохожий, торопясь куда-то вглубь толпы, пихает Хинату, то он машинально перехватывает её за локоть, немного держит поблизости, чтобы их не разнесло пучиной людей по разные стороны. Когда прибывает состав, в нутре туннеля с эхающим грохотом раздаётся аквариумный плеск. Отступает наученно толпа от края, слышится шум разбившейся волны о камень плитки. С обеих сторон платформы выбегают шиноби, криком просят отступить, вспыхивают огнища техники — убирают влагу, чтобы никто не поскользнулся, не подошёл близко до прибытия поезда. Хината топчется на носочках, силясь увидеть происходящее: такого в Конохе нет, наверное, это небезопасно. Толпа стоит, ждёт смиренно, не двигаясь. Вдруг — свист. Поднимаются белые ладони над чужими головами, загораются таблички в углах платформы. И волна людей толкает в спину, по сторонам — несёт к раскрывшимся дверям. Хината едва успевает ухватиться за край плаща Саске — не специально, машинально — поток голов, плечей и рук несёт перед собой, сдвигает. Они неспешно продвигаются к дверям, вступают на решётку сливов у края — та бренчит, гремит многочисленной поступью толпы. Наконец, они оказываются на входе. Шиноби по сторонам от входов неустанно повторяют, махая внутрь руками “пожалуйста, осторожнее”, “не торопитесь”, “аккуратнее, пожалуйста”. Однако от аккуратности внутри — давка. Люди пихаются, стараются поскорее проскользнуть через других к поручням, занять устойчивую позицию. Хинату с Саске втискивают в людей, как последнюю горсть риса в забитый мешок. Саске вскидывает руку, упирается в потолок, проходя дальше вслед за волной людей, пока Хината, ойкая и смущённо сминая губы, старается не обступить людям ноги, не задеть никого ненароком локтём. Их вбивает куда-то в середину вагона. Люди, стоящие у скамеек, невольно расступаются, показывают узкий просвет сидячего места. — Садись, — неожиданно низами голоса говорит над макушкой Саске, и Хината, зажатая и едва глотнувшая воздуха среди чужих лиц, послушно прокручивается, втискивается на скамейку, кланяясь заранее в извинении сидящим рядом. Однако тем, в общем-то, без разницы: с одной стороны дремлет старушка, инертно качнувшая головой от движения, с другой — мужчина с запрокинутой головой в наушниках. Все такие привычные, не обращающие внимание на толкучку — коренные жители столицы метро. Одёрнув зажевавшийся кем-то плащ, Саске подступает ближе к коленям Хинаты. Оглядывается по сторонам, берётся за верхний поручень. Ещё несколько минут забитый и так уже до отказа вагон наполняется новыми и новыми людьми. Через окно Хината в ужасе видит, как оставшиеся на практически пустом перроне шиноби подталкивают хвост толпы внутрь, спрессовывают тела. Хината моргает, накрывает поражённо ладонью рот, оглядывается на Саске-куна — забывая, что ему несколько чужда эмоциональность — однако и он тоже хмурится неодобрительно на стекло, провожает людей непонимающим взглядом. Наконец всё успокаивается. Смыкаются не с первой попытки двери, вагон трогается, поднимает жужжание и плеск волн под собой. На мгновение его освещённый изнутри состав врывается в невыразительную темень туннеля, но сразу же выныривает в голубой простор из воды и неба. Пейзаж действительно восхитительный. Это как бежать стремительно по воде, переставая различать свои шаги, а затем оглянуться назад и увидеть, как мельчает на горизонте земля. Волнуется тёмно-синяя полоска грани воды в голубом разводе неба, подёрнутого лёгкими штрихами облаков. Серебрятся сколы мелкой ряби по глади, за окнами взмывает шёлковой волной поднимающаяся стена брызг. В эти моменты Хината вспоминает, отчего так мечтала сюда попасть — сказка, настоящая сказка о свободе и просторе, стремительном беге в неё. Она на долгие несколько минут с открытым восторгом оборачивается к окну, следит за каждой каплей, щёлкнувшей по стеклу, за каждым отблеском на волнах. Крутит головой то вправо, то влево, наблюдая, как далеко теперь виднеется станция, и как невидима следующая остановка за длинной пути. Впрочем, однообразность пейзажа через некоторое время перестаёт покорять. Оседает внутри чем-то правильным и спокойным, чудотворно-исцеляющим, и Хината с облегчённо-долгожданным вздохом отворачивается обратно к толпе, теплит на губах воодушевлённую улыбку. Саске напротив покачивает едва заметно подолами плаща, свободным рукавом, сплозшим на локоть от подъёма руки. В его глазах Хинате сложно что-то вычитать, но кажется он ей почему-то тоже спокойным и добрым — может, магия замывающего внутрь света сглаживает его серьёзное лицо. — Красиво, правда?.. — улыбается осторожно она, надеясь, что её восторг метро несколько минут назад не выглядел по-детски. Саске опускает тёмный взгляд. И, дёрнув губами в нечитаемом, кивает в молчаливой солидарности. Ох. Хината прищуривает по-тёплому глаза, кивает тоже — не пойми зачем — да опускает голову. Саске-куну тоже нравится. Как хорошо, что они оба это увидели, насладились, пускай и немного хлопотной, поездкой на метро. У всего есть свои прекрасные стороны. Главное их увидеть, распахнуть пошире глаза, замереть в моменте. Но кроме вида примечательны в новом времени и люди, замершие в однородной толпе. Хината через время поднимает глаза, разглядывает с живым интересом окружающих. Ей любопытно, каково это ездить каждый день на таком чуде, как привыкнуть к нему так, чтобы не замечать этого очарования. Она ловит в едва видимых из-за чужих рук и голов лица, где-то скучающие, где задумчивые, то бегающие по строкам скрытой книги глаза, то уставленные в пустоту или прикрытые во сне. Такая толпа больше напоминает развалы ткани в лавке кимоно: цветастая, непонятная, не отделимая друг от друга, но греющая чем-то прекрасным, непонятным в своей сумбурности и при этом изысканной красоте. В основном движения нет, кроме чужих вкрадчивых покашливаний с поднятой рукой, отворачивания лиц, вздрагивания тканей в качке. Однако одно привлекающее внимание движение есть. Хината оборачивается направо, к поручням в конце скамьи, и вдруг видит, как по натянутой юбке на женственных бёдрах проскальзывает явно мужская ладонь. Оглаживает границу кожи и подола, соскальзывает кончиками пальцев под неё. Надваливает на пустоту промежности с вязкой медлительностью. Щёки с ушами опаляет жаром. Хината хлопает глазами, считая, что ей мерещится, но после смаргивания различает больше движений по фигуре неподалёку. Другая жилистая ладонь проводит воздушно костяшками по складкам белой рубашки. Ведёт ими выше, выше, огибает по контуру грудь, надавливает на месте со… Хината смущённо и резко отворачивается, тупится себе в коленки. Это… что это?.. Кто-то прямо здесь, посреди стольких людей… занимается любовью?.. Она сглатывает пересушенным горлом. Это так… пошло, извращённо. Здесь же столько глаз, людей, тут же так тесно и жарко, тут… Тут можно дотронуться и не искать за это оправданий. Тут можно быть у всех на виду и при этом не быть никем замеченными. Хината моргает ещё раз, поджимает собственные пальцы поверх коленей. Сама не зная от чего, сжимает ноги теснее. Это так… волнующе. Возбуждающе. Она не хочет поднимать глаз, не хочет взглядом касаться чужой личной жизни, но взгляд неумолимо влечёт в ту сторону. Хината неловко оправляет прядь ниспадающих волос за ухо, скашивает взгляд. Мужские руки просачиваются пальцами в топорщащиеся зазоры между пуговиц. Оглаживают округлую грудь неразличимыми под тканью тенями, царапают кончиками верхушку лифа. А снизу — закатывают юбку. Обнажают белую гладь бёдер, полоску цветных трусиков. Хината скованно вскакивает взглядом выше — никто ли не видит, что видит она — но за чередой чужих рук к поручням, качающимися рукавами различает лишь длинные волосы девушки и урывки полупрофиля мужчины. Ох, мужчина… сильно старше. Возраст девушки невозможно понять, отворачивается. Неожиданно поверх мужской ладони укладывается хрупкая женская. Сжимает. Хината вновь ошпаривается взглядом, отпрыгивает им смущённо от увиденного. И, бегая им по сторонам, ненароком вскидывает на Саске. Он смотрит немного вопросительно, прищуренно. Замечает реакцию. Порозовевшая Хината дёргается на месте, стискивает и пальцы, и колени до предела. Ох, как же объяснить… Она же совсем не странная тем, что так смутилась, она вовсе такого не видела никогда, но нельзя же прям вслух объяснить причину… Она моргает часто-часто, падает снова подбитым взглядом в ноги, сглатывает, затем с новым порывом объясниться поднимает голову, увязает в черноте взгляда над собой и вся собранность трещит по швам. Она не находит ничего лучше, чем едва заметно качнуть головой в сторону, убрать стыдливо прядь за ухо. Саске, моргнув, чуть подаётся в наклоне вперёд, тоже косится. И вдруг до откровения смущённо, как и она, отстраняется резко назад. Смущение Саске выглядит… до боли знакомым, родным. Он обегает потерянно-нахмуренным взглядом круг над головой Хинаты, вздрагивает на горле точка кадыка в сглатывании, затем вздымается в беззвучном скашливании. Они так и замирают, падая взглядами кто куда: Хината себе и ему в ноги, Саске — уставившись в противоположную сторону от происходящего на стекло. Молчат, как и вся безразличная толпа. У Хинаты колотится безумно сердце, стучит в ушах, кажется, что на несколько секунд она вовсе теряет связь с реальностью, едва не стекая от стыда по скамейке. Наверное, они не должны были это видеть, как и все остальные вокруг. Но она зачем-то посмотрела, зачем-то увидела и… Хината беспомощно, совсем отчаянно изламывает брови, поднимает красное лицо на Саске, ища в немом разговоре взглядов поддержки. Тот, упрямо глядя в сторону несколько секунд, смаргивает первую волну смущения, тоже осторожно опускает на неё глаза. Она облизывается и шепчет одними губами, без голоса: “Т-так смущает…” Обычно её лепет понимают немногие, разве что Шино и Ханаби, но Саске неожиданно обводит солидарно мелкий круг взглядом, фыркает. Размыкает губы в таком же немом: “Да, это… странно”. Увидев ответ, Хината кивает оживлённее — не ожидает, что поймёт. Она снова косится в сторону той неизвестной — случайно, случайно, Хината не думает делать это нарочно — и видит, как несколько пуговиц расстегнулись на груди. Под рубашкой — часть чашки лифа. Над ней — терпеливо подбираются пальцы, оттягивают мягкую кожу в сторону, теребят, играючи, розовый… Хината падает ещё более отчаянным взглядом под ноги, бегло осматривает сидящих по обе стороны от неё соседей. Прикрывает с одной стороны рот ладошкой, вскидывая голову. “Может быть… так принято?.. Саске-кун, ты знаешь что-то об обычаях Кири?” Саске, опустив брови в осмыслении беззвучной фразы, пробует как можно непринуждённее качнуться вперёд, тоже оглядывает происходящее ещё раз. Ух, Хината не одна, кто смотрит. От этого легче. Отклоняется в этот раз плавнее, в темп лёгкой качки, но неизменно отводит глаза, скашливает, стараясь вернуть нахмуренность. Возвращает к Хинате сдерженный в смущении взгляд. “Я знал одного… кирийца. Они довольно фривольны в общении и в действиях”. “Ох!” — накрывает в шоке пальцами рот. “Он извращенец, — Саске поджимает губы, насупливается немного по-детски. — Не обращай внимания, пусть… пусть занимаются, чем хотят”. “А если их застукают?..” — Хината округляет в ужасе глаза. Саске фыркает, качает в открытой эмоции головой в сторону. “Мы их застукали”. “Думаешь, нам следует сказать?..” “Не нужно. Их личная жизнь”. “Ты прав, н-но… — Хината хапает воздуха ртом, будто и на беззвучный разговор не хватает лёгких. Саске моргает, сконцентрированный на её движениях губ. — Прости, это так смущает. Наверное, это что-то вроде… ролевой игры? Это так волнующе для парочки…” Брови Саске опускаются ниже на её последней фразе, он заметно по движению рта повторяет, подбирает звуки, как не разобрав… А разобрав — вскидывает удивлённо брови, размыкает губы в первом слоге ответа и… — Эй, ты! — вдруг раздаётся крик на весь вагон, что оба вздрагивают, оборачиваются испуганно-смущённо на звук, будто застукали их за тайными переговорами. Встряхивает головами и закемарившая толпа. — Руки от неё убрал, извращенец!.. Позовите контролёра, тут очередной изврат! Недавно покоящийся в тишине вагон порастает шепотками: люди склоняются друг к другу, пробуют углядеть издалека, что происходит и о ком говорят, начинают толкаться, оживляться, двигаться. — Не трогал я её! — Трогал-трогал, я видела своими глазами!.. Девушка, вы как? — Эт-то… Он… Он м-меня… — Уйдите от меня, вы ненормальная! — А ну стой, говнюк! Толпу покачивает в разные стороны, раздоются ойканья, девичьи вскрикивания, сонное мужское мычание. Хината бегает взглядом по покачивающейся над ней волне людей, робко поджимает пальцы у губ и не знает, как подняться, вклиниться в массив, чтобы помочь. Мужчина — очевидно тот, чьи руки недавно вольно гуляли по женскому телу — продирается отчаянно через толпу в конец вагона, расталкивает и распихивает всех. Где-то над головами вскидывается рука. — Да остановите его, чёрт бы вас!.. Уйдёт же! Саске, качающийся вместе с остальными в толпе, сталкивается с суетящимся мужчиной. Но единственный из толпы, кто не сдвигается. Размыкает медленно пальцы на поручне, перегораживает плечом образовавшийся проход. Хината наконец различает чужое лицо, упёршееся ему в грудь: низкорослый мужчина в годах, бледный и напуганный. Но точно тот, кого она видела. — Я не трогал её!.. — заметив потемневший взгляд Саске, взвывает. — Т-трогал!.. — неожиданно со стороны выдавливает хрипло Хината. — С-саске-кун, это же он её!.. — Знаю. Мужчина мнётся перед ним, ища в глазах сострадание и мужскую солидарность, но, не найдя, морщится раздражённо, бодается отчаянно-свирепо в новой попытке продраться вперёд. И тут же, не успев и пискнуть, — оказывается вжат в пол под чужим коленом. Толпа охает, расступается по возможности в стороны. Хината поражённо сидит прямо напротив Саске, заломавшего извращенца. Тот трепыхается, словно рыба, бьёт покрасневшими ладонями по полу, скалит лицо, но обмякает. Как обмякают ещё позднее Саске и Хината на перроне следующей станции, когда выводят извращенца и пострадавшую под управлением неравнодушной гражданской. — Тоже мне, шиноби!.. — сплёвывает она зло в их сторону перед дежурящим полицейским. — Видели всё, смотрели и молчали!.. Девчонку чуть не изнасиловали у них на глазах, а они и пальцем не шевельнули!.. — М-мы!.. М-мы не зна!.. — в смущённом ужасе лопочет Хината, стараясь объясниться. — Не знали, как же!.. — щурит девушка глаза. — Поди такие же извраты, как этот!.. Понравилось смотреть, как лапают беззащитную, да?.. Защитнички! — Это недоразумение, — вкрадчиво кивает головой Саске полисмену. — Д-да, п-просто нед-дор-р-разумение!.. Полицейским им верит и отпускает. Но сами они, сделав несколько шагов вхолостую подальше от места стычки, не верят. Саске озадаченно и молчаливо смотрит в пол, мрачнее всей своей мрачности, а Хината, уже полностью побагровев, заламывает пальцы, не понимая, как они оказались в этой дикой ситуации. — Г-главное, — ещё не переставая заикаться от ужаса, тихо щебечет, — мы спасли девушку!.. — Мг, — что-то нечленораздельное над плечом. — Правда, если бы знали раньше… — запинается она, а потом, глянув на Саске, понимает, что лучше не напоминать об их общем постыдном провале. — Н-но всё закончилось благополучно!.. Теперь мы знаем, что такой се… лас… ох, касания!.. Неприемлемы в современном обществе!.. — Знаем, — повторяет будто бы безучастным эхом он. Хината заминается, оглядывая окружающих людей на станции: все так же безразличны к недавно вспыхнувшему скандалу, читают книжки, зевают, идут куда-то. Они одни замирают потерянно посреди всех, переваривая происшествие. Хината не может поверить, что на одну секунду… ей понравилось то, что она видела. Какой ужас, она действительно извращенка. Принять насилие за согласие, как она могла, ведь всё же было очевидно: девушка пробовала убрать его руки, не могла и пискнуть от смущения и ужаса, а негодяй лапал её, наслаждаясь безмолвностью и равнодушием. Хината ведь такая же, как она: неброская, невзрачная, тихая и вечно смущённая, ей тоже не хватило бы смелости крикнуть и позвать на помощь. Тем более ей, как куноичи, не пристало бы просить о ней. Она опечаленно опускает брови, задумчиво выкручивает себе палец. Она должна быть более бдительной. Ей всегда говорили, что ей недостаёт концентрации, слишком мягкая для жёсткости шиноби. Хината всеми силами хотела доказать, что сможет измениться, но в итоге… смотрела и слова не сказала. А Саске-кун остановил мужчину. Смог собраться. Ей стоит поучиться у него этому, взять в пример. Не быть мягкотелой и слабой, какой её считают. Хината нерешительно кидает взгляд на Саске — бегло, искоса, оценивая — затем оборачивается, поводя скованно плечами. — Всё же метро… непростое место, — не зная, что ещё сказать, шепчет неловко. Саске, сморгнув, переводит в ответ тяжёлый взгляд. Хлопает подол плаща. — Мне нужно быть внимательнее, — хмурится, кивая будто… в извинении. Ох. Саске-кун такой же… критичный к себе. Он хорошо себя проявил, не выждал и секунды, но всё же говорит о себе плохие вещи. Ханаби часто журит за это саму Хинату, но она впервые видит, чтобы кто-то… делал так же. — Н-нет, ты молодец, Саске-кун!.. — вскидывается оживлённее, отчаянно качает головой. — Ты смог его остановить!.. Мне с-стоило… Мне стоило сказать… — Я попросил тебя это не делать, — хмурится, отводит глаза. — Не твоя вина. Хината пробует поймать его взгляд, но снова опускает руки в нерешительности. Так-то это так, но всё же… она сама должна анализировать ситуацию, быть объективной. Не давать эмоциям поглощать себя. — Думаю, наша общая, — как для самой себя говорит. Саске молчит. Не отвечает. Они стоят в грузном молчании посреди оживления, анализируют. В конечном счёте, Хината смаргивает задумчивость, выдыхает. Знать вкус поражения — её конёк. — Мы постараемся в следующий раз, — кивает она, стискивая руки в кулаки. — Теперь мы знаем, и в следующий раз не ошибёмся!.. Саске чуть удивлённо переводит на неё взгляд. А Хината, мягко и извиняющеся улыбнувшись, поджимает губы. — Каждый может ошибиться. Мы можем лишь исправиться и больше такого не допускать. Пожалуйста, рассчитывай на меня!.. Глаза Саске смотрят чернотой, смотрят… И едва заметно для чужого взгляда распахиваются, обнажают округлость тёмной радужки. Он молчит недолго, но после кивает, качнув отросшими волосами. И от его молчаливого согласия Хинате становится спокойно. Всё же хорошо ездить на метро не одной. Хорошо.