Грязный листик

      — Федь, ты попробуй, от одного раза ничего не случится, — Андрей уже минут двадцать пытается уговорить друга пропустить с ним пару дорожек, перекатывая пакетик в ладони.       Федя стойкий, он же обещал себе: никогда, — но навязчивый гнусавый голос Андрея начинает порядком доставать, достаточно хорошо он его знает, чтобы просить заткнуться и отвалить. Если он хочет — он добьётся, хоть об стенку бейся, но своё он благополучно возьмёт. И берет. Феде страшно. Федя, в отличие от Андрея, серьёзный и давно выкинул инфантилизм в мусорное ведро, он осознанный молодой человек с головой на плечах, мозги в которой ещё не превратились в кашу, в отличие от некоторых. Но сейчас он, кажется, об этом забывает, следя за дрожащими руками с тонкими угловатыми пальцами, что умело чертят тоненькие дорожки на стеклянном журнальном столике, его же чёрной банковской картой Тинькофф. Андрей вскидывает голову, убирая упавшую длинную чёлку. Федю бесит то, как он покрасился. Какой идиот вообще высветляется и красит короткие виски в красный? Ах да, точно, Андрей Пирокинезис, тот, что после переезда в Питер открыл для себя мир краски для волос.       –Ты первый, — командует Андрей, отвлекаясь на то, чтобы прыснуть «Снуп» в ноздри, выдавливая из спрея последнее капли. Зачем он это делает, Федя не понимает. Слизистая сожжена напрочь, он собирается жечь её опять, но бережно? Впрочем, это будет ещё одна загадка от Федоровича Андрея Игоревича; на размышление даётся ноль секунд.       Федя много раз видел, как Андрей нюхает, потому что тот делал это при нём, поэтому и копирует все его действия, сжимая мышцы на лице от пронзительной боли, что охватила полости носа.       — Стой, — Андрей зажимает его нос, зачем-то дует на лицо, будто пытаясь облегчить боль внутри.       Феде хочется чихнуть.       — Не чихай, потерпи, — Андрей гладит Федино лицо, мужские ладони оказываются слишком нежными, чужие прикосновения действуют успокаивающе, страх и боль отступают, внимание концентрируется только на ладонях, что нежно гладят щеки с едва отросшей щетиной.       — Это пиздец, Андрей, нахуй ты это юзаешь, это блять, — не успевает закончить фразу из-за исчезнувших рук.       Андрей соскальзывает с дивана, становятся на колени у столика, впускает в себе дорожку, запрокидывая голову вверх, при этом открывая вид на тонкую «лебединую шею», как описали бы авторы золотого века, но Федя не поэт и не писатель, и ему хочется придушить Андрея, а не любоваться. Красные искусанные губы подрагивают, принимая форму улыбки, но наигранной, в ней настоящего Андрея мало, сейчас в ней пустое безумие. А не настоящий ли он, когда безумен?       Ой, да в пизду       Похуй       Будь что будет       Андрей отползает к противоположной стенке, ему сейчас хочется смотреть на Фёдора, наблюдать, он ответственный за него, но только знал бы Феденька, кому жизнь доверяет, ведь распиздяйства Андрею не занимать. Ребёнку доверили котёнка, а он поиграл и миску не моет, и теперь всё гниёт — уровень чужой ответственности.       Федя на диване отплывает, чувствует, как тело тяжелеет, кажется, что если он пошевелится, то потеряет сознание, хотя он потерял его ещё когда согласился. Его будто взяли и ударили током, приведя все нейроны и накопленные годами чувства в действия. Звуки из открытого окна отходят на пятый план, создавая вакуум, сравнимый с тем, что образуется в барабане стиральной машины. Всё чужое, тело чужое, только Андрей свой, сидит напротив, его давно уже не берёт, как раньше — выработалась толерантность. Феде становится легко. Федя видит мир в новых красках — ярче. Он как будто ходил в помещении в очках и наконец-то соизволил их снять. Дневной свет в окне ослепляет ещё больше. Чужие красные виски теперь больно давят на зрачок. Хочется делать что-то монотонное, и его рука тянется к коленям, там как раз модные дырки на джинсах. Он ковыряет пальцем левую, от чего по комнате раздаётся тихий, но сейчас такой громкий разрыв чёрной плотной ткани.       Андрей втыкает расфокусировано, но ещё трезво: ему мало, надо догнаться. Быстрое скольжение задницей по полу, припадает к столику, и вот уже очередная дорожка в нём. Он шмыгает, глаза слезятся, но не морщится — привычно.       Когда вещество окончательно распадается на атомы и впитывается в кровь, становится жарко, как будто кипятком кто-то жжёт, необходимо избавиться от футболки или сердце остановиться от перегрева. Вопрос, как Андрей всё это терпит, остаётся открытым. Чёрная футболка небрежно падает на пол, Федя бы никогда такое не позволил, он бы сложил её аккуратно, вешая на спинку стула, но не сейчас, не в этой ситуации. Андрей на своём месте у стенки подаёт признаки жизни только редкими постукиваниями пальцев с кольцами о светлый ламинат. Федю будто к маятнику, к часовне на Красной площади привязали и заставили слушать.       Андрей глаз с него не спускает, бегло смачивает пересохшие губы языком, от того и напоминает сейчас подлую змею.       Федя откидывается на мягкие диванные подушки, закрывает глаза, пытаясь успокоить обострённые органы чувств. Мозг предательски подкидывает картинки самых тайных желаний, в которых он сам боялся себе признаться.       Он встаёт с дивана, пол под ногами не чувствуется — плывёт по поверхности. Наклоняется над Андреем, втягивая в поцелуй, пьяно и отчаянно мнёт чужие губы, исследуя языком каждый сантиметр ротовой полости, по-садистски кусает за пухлую нижнюю, оттягивает волосы, чтобы тот изогнулся и моляще поддавался, желая большего, желая его полностью.       Следующий кадр: Андрей перед ним на коленях, дурной ёрзает по ковру, не жалея их стирает. В разрезе глаз прячутся слёзы, он заплаканный с взъерошенными волосами, с рьяной отдачей принимающий в глотку его член. Он трогает лицо, а Андрей ловит и засасывает его пальцы, смыкая губы плотным кольцом, глаза в глаза — будоражит.       Андрей стонет в полный голос на повышенных тонах, глуша себя подушкой, что остаётся единственным предметом, за который он может цепляться. Федя следит за ровным изгибом в пояснице и скачущими крыльями лопаток, считая родинки на спине прикосновениями. Другой рукой сжимает бёдра до белых пятен.       Кровь предательски приливает к низу, и Федя благодарен человечеству за изобретение джинс, без них он бы уже пропал.       Андрей по-прежнему смотрит внимательно. Интересно, о чём он думает? Хотя, навряд ли сейчас он хотел бы знать. Что-то всё равно не так, непонятно.       Куда он смотрит?       До сознания с трудом доходит, они на точке невозврата. Встреча взглядом — спусковой крючок. Андрей на коленях ползёт к Фёдору, всё в точности как он представлял. Неправильно, нет он не это имел в виду. Он любит Андрея, чувство не в животных инстинктах, он хочет его любить на трезвую. Руки Андрея ложатся на его колени, дрожат, этого он боялся больше всего.       — Можно я тебе отсосу? — спрашивать разрешения не в его стиле, а у Феди нет сил отказаться, голос эхом отдаётся в сознании.       Он одобрительно машет рукой, давая команду, пока остаток рассудка бьёт тревогу.       Скажи, этого ты хотел?       Этого?        Получи и распишись, Фёдор стед-ди.       Андрей пальцами делает шажки по ширинке к бляшке ремня, чувствуя под ладонью твёрдость. Что-то в нём щёлкает, как рычажок тумблера, и он трётся о ткань наподобие кота, не хватало ещё того, чтобы он начал мурчать, окончательно уподобившись животинке. Шуршание ткани, стягиваемой рваными быстрыми движениями вниз, удар тяжёлой бляшки об пол, немного возвращают в реальность, не давая потеряться во внутренней пустоте и внезапно возникшем омерзении к ситуации.       Всё должно было быть не так.       Мысль крутится пластинкой на повторе, пока чужие губы плотно обхватывают орган. Феде почему-то даже в изменённом сознании, даже не на месте Андрея унизительно. Он хватает Андрея за подбородок нежно поднимая, прося отвлечься, перестать, вытирает большим пальцем выступившую слюну.       Андрей не понимает, только шумно сглатывает, открывает рот, хрипя что-то вроде: «не думай, расслабься» прежде, чем насадиться снова, пропуская в горло, давя рвотный рефлекс на корню.       Отвращение к себе, к Андрею пронизывает так же сильно, настолько сильно, как и желание скорее кончить. От этого ещё пакостнее. Понимает — все принципы проданы, дальше падать уже некуда, остаётся только ухватиться за чужую высветленную макушку, сжимая до боли и надавливая сильнее. Андрея неожиданно прошивает волной стыда и возбуждения настолько, что он разводит колени сильнее, прогибается, стонет и давится членом. Кожа головы болит от натяжения, горло саднит, его вдавливают, насаживают до рези в глазах, уткнувшегося носа в лобок, и невозможности дышать. Федя хочет сделать ему больно. Он бьёт пощёчину, вкладывая всю обиду и злобу. Андрей вздрагивает, продолжая двигать головой, опять давится и полузадушенно хрипит. Щёки мокрые от слюны, смазки и слёз. Встречаются взглядом — опять. Андрей смотрит бездуховно, ничего невозможно прочитать, есть только растёкшийся зрачок и желание.       Нужно заканчивать начатое.       Андрей помогает себе руками, забивая на то, как ноет челюсть и как натружены уже почти красные губы. Сглатывает до конца, мягко приходясь ногтями по напрягшимся мышцам живота и бёдер. Напоследок вылизывает чувствительную сейчас головку. Ради почти жалобного всхлипа Феди.       После хочется вылезти из плоти, вмазать Андрею, чтобы сломать нос, потому что они переглядываются слишком напряжённо, что, кажется, идёт какой-то серьёзный диалог на языке, который понимают только они двое.       — Ну ты и тварь.       Андрей осознает, что натворил.