Грязный листик

      Андрей не то чтобы прям любил по детским лагерям кататься, скорее, ездил в них, чтобы отдохнуть от родителей. Тем более, ему шестнадцать – последние года упускать не хочется, а в лагере есть своя особая эстетика, друзья одноразовые, но успевшие стать близкими, для тех, кому трудно социальные контакты на долгое время заводить – прекрасный вариант. Однако сейчас его нервировало палящие солнце в первой половине дня, холодная еда из столовки, повторяющаяся музыка, которая играла на зарядке, а потом обязательно мылила ему мозг одной приставучей строчкой: «Вставай, с первыми лучами вставай, мир ты для меня открывай, с дыханьем природы вставай, вставай». Вставал он по трем будильникам: первым на пять утра, вторым на пять минут шестого и третьим – на четверть. Ради чего он жертвовал двумя часами сна? А все ради душа без очереди и совершения маленького грешка. Умом он не был каким-то эрудитом-вундеркиндом, но был весьма находчивым и сообразительным в вопросах о своем комфорте и удовлетворении потребностей. Когда-то на уроке физики учительница вскользь сказала, что пар поглощает дым, а Андрей запомнил, и теперь каждое утро ходил в душ, чтобы курить без последствий.       Вот и это утро не стало исключением. Он с трудом поднялся, разлепляя глаза под Лану Дель Рей, щебечущую из динамика телефона под подушкой, все остальные в комнате не проснулись. Размял затекшую спину, что с непривычки спать на жестком матрасе и перьевом кошмаре, слабо напоминающем подушку, периодически побаливала. Пачку сигарет Андрей держал в сумочке со всеми ванными принадлежностями, ведь так было безопаснее: никто же не полезет рыться.       Душевая в лагерном корпусе встретила его утренней июльской прохладой из-за открытой форточки, радовало, что комната была с окном, заклеенным каким-то шершавым материалом, который мог пропускать свет не показывая, что творится внутри. Шарканье резиновых тапочек по голубой плитке нарушало тишину, устоявшуюся с вечера. Андрей повесил бежевое полотенце на крючок, поставил на подоконник баночку бальзама для волос – он принципиально не мылся шампунем, чтобы высветленные волосы не слеплялись в колтуны, и пепельная тоника не смывалась быстро, превращая его копну в нечто, похожее на желток. Последний раз наслаждаясь сухостью душевой и щебетанием ранних птиц, скинул с себя одежду, вешая на тот же крючок: не то чтобы он не мог курить в одежде – просто представлял, как круто выглядит со стороны, выпуская клубы дыма, полностью обнаженный. С самооценкой у него никогда проблем не было.       Дело оставалось за малым: выкрутить на двух лейках горячую воду, создавая пар от испарения воды, и достать пачку из маленькой сумочки. Вода ударами об плитку создавала шум, как будто он стоял не в душе, а в конце потока бурного водопада. Он садится на подоконник, поджимая ноги, чтобы горячая вода не обжигала, достает из пачки Винстона одну сигарету, пред этим посчитав, сколько еще осталось в запасе, результат счета не радовал – осталось две, а третью он сейчас подкуривает розовой зажигалкой, которая работает на последнем воздыхании. Вот и все: вода шумит, Андрей выдыхает терпкий дым в форточку – все на своих местах.       В такие моменты хочется разложить в голове всё по местам и подумать, нахуя он ездит в лагеря, если курить свободно не может. Его организм страдает от того, что он получает порцию никотина один раз в день, так еще и окружен людьми, которые мало в нём заинтересованы, а он любит быть в центре внимания. Все вертятся вокруг Феди, ведь он классный, со всеми на короткой ноге в общении, приехал с гитарой, на вечерних посиделках играет девочкам песенки и поет сладким голосом, из-за чего Андрея зависть скручивает: это он должен быть на его месте, а еще лучше – чтобы Федя только на него смотрел и ему песенки играл, поэтому и бесит. Сигарету Андрей уже выкурил до фильтра и пытался вытянуть последние ее соки, но безрезультатно – в горло бил только вкус горящей ваты. Бросив это дело, выкинул окурок в слив, около ближайшего душа, выключая во втором горячую воду, а другой настраивая под себя: помыться, ради приличия, всё-таки стоит.       Пока моется, не замечает, что ручка душевой двигается в чьей-то попытке безрезультатно её открыть, оттого Андрей и не торопится, а просто стоит под прохладными струями, прогоняя сонливость, следя за пеной, скручивающейся в воронку прежде, чем утечь в слив. Закончив пятнадцатиминутное абстрагирование под душем, вытирает волосы, одевается в то же, в чем и пришел, складывает всё обратно в сумочку, напоследок принюхиваясь к помещению и открывая окно нараспашку. Когда всё кажется идеальным, для того, чтобы не попасться на грязном деянии, неторопливо шествует по плитке, разгоняя не стёкшую воду, и проворачивает замочек в двери.       – Че так долго, блять?       Столкновение с проснувшимся в такую же рань индивидом – последнее, что ожидал Андрей за дверью. Сердце ушло в пятки, когда лицом он влетел в чужую футболку, вдыхая резкий запах дезодоранта.       Кому же, ебать, не спится?       Жар, нахлынувший от волнения, вызвал сильное потоотделение, и захотелось чесаться, но он не мог пошевелиться, пока голос в голове бил тревогу. Всё, он пропал, надежда, что смрадный запах курева не почувствует чужой нос, умирает в мгновение, ведь из открытой душевой потянулся палевный шлейф.       – Фу, блять, почему воняет, как будто бомжи накурили? – Федя не дает Андрею выйти из проёма, напирая и заталкивая его обратно вовнутрь. – Ты что, куришь?       Андрей сейчас со стыда сгорит, вот и всё, докурился, сколько раз он слышал, что всё тайное становится явным, и не думал, что когда-то это напрямую будет относиться к нему. Говорить и объясняться совсем не хочется, да и он не может: страх комом в горле распирает, живот волнение скручивает, и все тело дрожать начинает. Федя же правильный: пойдёт расскажет всё вожатым, дело дойдёт до администрации, там и до родителей, слухи по лагерю поползут... Стыдно, стыдоба, позорище.       Замок на двери щелкает. Андрей, так и не сумевший покинуть душевую, теперь один на один с Федей, и по его выражению лица трудно понять, что он собирается сделать. Он, черт возьми, улыбается, радуясь не то тому, что Андрей глупо спалился, не то тому, что есть теперь покурить.       – Есть еще?       Андрей с облегчением выдыхает, его как будто снежной лавиной накрыло, но он выбрался живым и невредимым. Руки по-прежнему дрожат от пережитого прилива адреналина.       – Только две, – говорит на выдохе, чуть заикаясь       – Чувак, расслабь булки. Свои, – Федя, заметив ошарашенный и потерянный взгляд Андрея, выставляет руки в жесте сдающегося, забыв о вещах, что он зажимал левым локтем, отчего все падает, и бордовое полотенце намокает.       Андрей, среагировав, швыряет свои на подоконник, помогая всё поднять. Страшно и неловко.       – Я думал всё: пиши пропало, а ты, оказывается, тоже, – передает мокрое полотенце.       – Знаешь, тебя же Андрей зовут?       – Да.       – Чувак, бля, как ты додумался? Это же гениально! Я уже неделю не курил, ты спасение моё буквально.       – На уроках полезно слушать бывает, – Андрею льстит.       Будь кто-то другой, он бы ни за что не делил с ним последние две сижки, но это Федя, а с Федей надо – этого никто не поймёт, кроме самого Андрея, да и сам он тоже мало, что понимает. Андрей показывает и рассказывает весь механизм приготовлений под восторженным взглядом Фёдора, про себя думая: надо же, курение, действительно, сближает, и не только со смертью, но и с людьми. Романтично делить две последние между собой, но еще романтичнее, когда вы экономите и курите одну на двоих. После семи минут перекура Андрея всё-таки выпускают из душевой, заранее договорившись о следующем.       В комнату Андрей не идёт, а летит на крыльях радости, подскакивая через каждый шаг, вот оно, внимание! Он Феде, как воздух, нужен сейчас будет. //       Душевая встречает привычной прохладой, горячая вода шумит, пар поднимается с пола, Андрей на подоконнике, и единственное, что меняется – так это то, что он курит теперь в одежде, ну, и еще Федя стоит рядом, облокотившись на стену.       Андрей смотрит на чужие ноги, слишком это тупо выглядит: Господи, он надел носки и тапочки, что сейчас безбожно намокали. Есть всего две вещи в мире, которые он ненавидит – это авокадо и мокрые носки, – ему просто больно находиться в одном помещении с человеком, которого противная ситуация на ногах никак не тревожит.       – Тебе нормально? – Андрей не выдерживает и кивает вниз, передавая сигарету.       – Вполне, – делает затяжку, блаженно закрывая глаза.       – Блять, сними их, пожалуйста, это отвратительно, – кажется, что Андрей на грани нервного срыва.       Федя снимает, вешает на крючок с полотенцем, а потом они смеются над всей нелепостью ситуации, совместно решая, что это постмодерн во всем виноват, а мокрые серые носки на крючке – арт объект. //       Последний вечер лагерной смены. По традиции: костер, вокруг на траве покрывала, песни под гитару. Андрей рядом с Федей сидит: они успели сдружиться – тут Андрею впервые хорошо и впервые по-настоящему грустно. Федя пальцами по грифу ведет, меняя аккорды по кругу. Андрей смотрит на него – ему хочется запомнить то, как в уголках чёрных глаз скачут огоньки от костра, как двигаются губы. Федя, в свою очередь, на Андрея почти не смотрит, потому что занят: следит за пальцами, – но чувствует чужой взгляд на себе и слышит, как ставшим за короткое время привычным голосом тот тянет слова песни, сливаясь с общим хором.

Тихо лужи покрывает лёд, помнишь мы с тобою Целовались ночи на пролёт под шум прибоя.

      Вот только лужи лёд не покрывает, – на дворе конец июля, – прибой нигде не шумел, и не целовались они вовсе, Андрей никогда бы не решился и вообще – мало ли что, Федя, может быть, его как друга воспринимает, а он размечтался.

Это лето не вернуть уже я знаю Но когда печаль в моей душе я вспоминаю

      Он, наверное, впервые чувствует, что эта песня отзывается в душе. Вообще, она раньше бесила, хотелось заткнуть уши, услышав первый аккорд, а теперь хочется подпевать, и всё потому что Федя с гитарой тоже её поёт. И вспоминать он тоже будет, возможно, жалеть об упущенном, но общение он не продолжит – знакомства в лагере всегда одноразовые.