Грязный листик

      Сегодня Андрею запрещено прикасаться, но не потому что это кто-то запретил, а потому что он сам так решил. Сегодня он может только смотреть со стороны и командовать. Андрей всегда был жадный. Андрей всегда думал только о себе. Андрей — эгоист. Вот только однажды показалось, что он решил о других подумать, потому что выбрать не смог, что ему больше нравится, и из жалости или из чувства вины забрал себе двух, но нет — опять живая жадность. И теперь он пристально смотрит на то, как два парня, горячо любящие только его, некогда объединённые только одно идеей фикс, на общей кровати мнут губы в жадном поцелуе.       Гороскоп, судьба, доминирующая планета — и прочая эзотерика тут явно руку приложила, ибо Федя и Федя, и оба влюблены в одно и тоже существо. Как иронично, что один другого братом считал, и это взаимно было, а теперь они на кровати только для Андрея дурацкое представление разыгрывают, потому что он попросил, потому что у искусителя черти во взгляде пляшут. Эта его ебанутость передаётся, если не воздушно-капельным, то половым путём точно.       Андрею отказать нельзя, поэтому они и рамки сейчас ломают, только чтобы их ненаглядному нравилось, чтобы его эго потешить. Андрей взглядом прикован к чужим губам, не спешит командовать, уж очень гипнотически лижутся его мальчики, и, если это не край разврата, то точно край первого и второго Фёдора. Логвинову стыдно, стыдно, но он целует и поддаётся, и разум уносит, когда Андрей, вальяжно разлегшийся на кресле в стиле барокко, которое он урвал на Авито и гордо поставил в скудный интерьер питерской коммуналки с продуваемыми стеклянными окнами, сжимает бокал красного вина до фантомных ощущений проткнутой стеклом кожи и удовлетворенно мычит, покачивая ногой, опершись на пятку. Кресло скрипит от каждого движения, явно нуждается в реставрации: массивные деревянные подлокотники и узорчатые ножки потеряли свое благородие из-за слезшего темного лакового покрытия, красная обивка с изображением цветов, выполненных в золотом цвете, не новая, на ней видны потертости, а в некоторых местах прожжено неосторожной сигаретой. Кресло под стать Андрею — утраты и потёртости совершенно не портят.       В комнате не хватает только лепестков роз на полу и свечей с ароматом тех же роз, но пыльный торшер у кровати с рассеянным желтым светом тоже годится. Он в том же стиле, что и кресло, на длинной искусно резной деревянной ножке надет абажур, выполненный из нежно-розового шёлка, и чем-то напоминает подпоясанную аккуратную девчачью талию, по бокам тесёмки с массивными многогранными стеклянными бусинами по краям, которые изредка покачиваются, кидая блики по стенам. Да и пыльный пол с разбросанной одеждой вполне не плохо заменяют распотрошённые цветы, атмосфера тоже интимная и до жжения личная, что даже соседская ругань жены на мужа-алкоголика в коридоре вписывается отлично. Будоражит, что никто не догадывается о происходящим за дверью с номером «17». Для всех соседей Андрей — юноша со странностями, пишущий стихи и бесконечно курящий на кухне по ночам, или глушащий водку с мужиками под армейские байки, а также имеющий очень приветливых и интеллигентных друзей.       Они целуются, кажется, уже вечность, хватают воздух урывками — для дыхания не проблематично, но мышцы ротовой полости начинают уставать при том, что они, можно сказать, не начали ничего серьезного. Слюна течёт по подбородку, и Игнатьев её заботливо вытирает тыльной стороной ладони, не давая капать на простыни. Андрею вдруг становиться нереально жарко в шубе, которая больше походит на мех мокрой крысы, чем на что-то грациозное — это весь Андрей. Он будет сочетать в себе всё уродство, смешивая с нереальной красотой, высокомерием и отвращением на грани пылкого желания. Зачем он её нацепил? Всё красуется, налюбоваться собой не может, даже когда на кровати разворачивается для него домашний театр, он не может не смотреть на себя в зеркало, что прикручено к дверке старого дубового шкафа пятидесятых годов прошлого столетия. Очки, которые он надевал, тоже только чтобы покрасоваться уже на полу, чтобы не мешали смотреть. Он единственный в этой комнате, на ком есть одежда, и он единственный, для кого безграничное внимание, он как вампир, вытягивающий душу, сидя на своём «доисторическом троне».       Он никогда бы не признался никому, что тайком чувствует себя императрицей, никак не императором, потому что женщина для него — это что-то сакральное, невероятно сильное, жестокое, жгучее, это что-то великое и роковое, неземное — а это как раз то, что чувствует Андрей, коронуя себя этим словом.       — Кусай его, — Андрей чуть сжимает себя сквозь ширинку, но тут же убирает руку, перемещая на живот, что стал чаще вздыматься из-за сбитого дыхания. Игнатьев понимает всё, — это ему было сказано, — и он с сочащейся жадностью кусает чужую шею, отчего Федя взвизгивает почти по-девичьи, глуша звук чужим плечом — он не из крикливых.       Андрей по-садистски ухмыляется, отпивая с бокала.       Первый продолжает вести дорожку из укусов, смягчаясь в районе выступающего кадыка, потом зализывает следы, жалея, Логвинову непривычно, кажется, что он готов заплакать от остроты.       Андрей рукой, незанятой бокалом вина, ритмично постукивает пальцами по деревянному подлокотнику, фиксируя взглядом то, как они хватают друг друга, дабы чувствовать опору, ощущает их мнимые прикосновения на себе, опираясь, скорее, на память. За стенкой что-то громко ударяется, а следом женские истерические всхлипы, и в комнате всё отражается эхом, мешаясь с шуршанием ткани и скрипом кровати.       — Подготовь его для себя, –командует Андрей, забираясь на кресло ногами.       У Феди перемыкает, он самостоятельно укладывается на спину, разворачиваясь боком к Андрею, для него же стараются. Игнатьев — щедрый и понимающий, — выдавливает смазки на пальцы, слегка переборщив, потому что перед ним сейчас Федя, с виду не скажешь, что он нежный и ранимый. С ним нужно не так, как с Андреем: грубо, быстро, почти насухую. А с этим нужно аккуратничать, даже если он не фарфоровая кукла. Палец входит туго. Андрей замечает напряжённость, повисшую в воздухе, и шепчет:       — Расслабься, дурачок, тебе понравится, — и опять его улыбка садисткая расцветает. — Добавь второй.       Второй входит мягче, Феде все еще нехорошо, волнительно, но не страшно, он замер, боясь пошевелиться и выдать свою неуверенность в дрожащих согнутых коленях, и второй Фёдор это понимает, невесомо гладит колено в жесте поддержки, когда начинает сгибать пальцы внутри. Феде больно, всё еще неприятно, когда добавляется третий — хочется кинуть всё и убежать ровно до того момента, когда он чувствует незнакомую судорогу, бегущую теплом по телу. Она повторяется еще раз, и еще раз, и еще, пока он не издаёт слабый скулёж, закрывая жмурящееся лицо руками.       — Убери руки и посмотри на меня, Фёдор, — Андрей произносит на выдохе.       И он поворачивается, убирает от раскрасневшегося лица руки, ловит чужие омуты и проваливается в их чертовом блеске. Грудная клетка вздымается вверх, когда чужие пальцы внутри очередной раз требовательно давят на стенки входа. Андрей считает, что перед ним библейская картина.       У Феди ноги потрясающие, как у легкоатлета, длинные и худые, как будто в них вовсе нет никакой жировой прослойки. Рельеф мышц по телу нечётко отслеживается — он хрупкий на фоне Игнатьева. У того каждое движение видно на лоснящейся потом коже, и руки, крепкие усыпанные татуировками, хочется сжать, чтобы спастись.       Федя больше не может сохранять зрительный контакт с Андреем, для него одного — это слишком.       Сколько они уже на этом этапе?       Андрей не торопит, он хочет потомить, распылить своих псов. Сам плывет уже давно, решает всё же снять шубу, отправляя на пол, оставаясь в футболке. Он замечает, как чужие бедра начинают подпрыгивать навстречу движениям пальцев, и парни, осмелев, самовольничают. Федор снова лезет к чужой шее, но уже не кусает, а целует, щекоча бородой, мажет рукой по Фединому животу, всматривается в глаза и вторит будто в бреду:       — Можно? Можно, пожалуйста?       Логвинов укладывает свою руку ему на загривок, заставляет нагнуться и прижаться лбом к его лбу. Дыхание смешивается, трепеща на губах. Ждут. А Андрей вообще забывает как дышать, потому что ему кажется, что всё настолько нежно и доверительно.       Андрей бокал отставляет на пол, меняет положение на кресле: теперь он лежит, свесив ноги с подлокотника. Откидывает голову и, играючи, интересуется:        — «Можно» — что?       — Хочу вставить, — Федор смотрит не как обычно: грозно и с превосходством, — а открыто и почти умоляюще       — Андрей, — зато у Логвинова взгляд шалый, с поблескивающими слезинками у уголков глаз. — Разрешишь?       Андрей смотрит на них снизу-вверх, окончательно съезжая с кресла на пол, потом поднимается и вновь садится, прихватив бокал вина.       — Да.       Ничего дальше не говоря, целуются. Нетерпеливо пробегая кончиками пальцев по телу, отрываться не хочется, они только привыкли. Логвинов в конце концов останавливается на запястьях, вонзая короткие ноготки в участки кожи, чистой от чернил.        — Я хочу, чтобы ты связал ему руки. — выдает Андрей, швыряя на кровать растянутый светло розовый пояс от халата, что подбирает с пола. — Над головой.       Игнатьев берет длинный кусок ткани, связывает Федины руки, что тот покорно протянул ему сам, поднимает над головой и приматывает к витиеватому металлическому изголовью кровати. Холодная материя контрастирует с горячей кожей. Дальше устраивается между чужих ног, подхватывая под бедра, пододвигая ближе — как трахали в основном Андрея. Неудивительно, что Фёдор замирает, давая другому привыкнуть к чувству наполненности. Федя вновь чувствует дискомфорт, с пальцами новое ощущение не сравнится, но принимает, мотивируя себя интересом до нового и заинтересованностью Андрея.       Андрей довольно скалится, ловя взволнованный Федин взгляд, сдерживает себя, чтобы не быть жестоким и не приказать двигаться быстрее — человечность в нем всё же есть.       Федя выдыхает, когда чувствует, что в него вошли до конца, по телу опять рассыпается дрожь. Игнатьев, нависнув над ним, сорванно дышит и начинает двигаться. Бедра почти полностью снимаются с его члена, оставаясь раскрытыми на самой головке прежде, чем резко опуститься вновь. Федя мычит что-то низким тоном, зажмуривается, вытянувшись как струна. Хочется сжать в руках что-то или закусить, чтобы было не так невыносимо, но остается только закусить губу и сжать связанные руки в кулаках. Он не может дотронуться до Фёдора, не может притянуть его ближе, провести по бокам, зацепиться за плечи, притягивая для поцелуя. Он может только рычать на грани со скулежом, проверяя узлы на прочность, пытаясь поддаваться на встречу.       Они так идеально входят в темп, что Андрею становиться завидно. Он хочет сейчас оказаться зажатым между ними, и дай, боже, им свободу, что они могут учинить. Андрей вливает в себя последний глоток вина и вновь тянется к ширинке, уже не убирает руку, а мирится с тем, что не удержался, пытается дрочить через плотную джинсовую ткань.       Игнатьев выносливый, но даже ему сейчас нужна разрядка. Он вздрагивает, всё еще не выходя из Феди, чувствует, что близко, оповещая об этом Андрея, что уже с трудом соображает, и тот кивает в немом «Можешь кончить вовнутрь»       Логвинов чувствует, как внутри растекается сперма, и сжимается на члене, на давая выйти. Следом слышно Андреевский скулеж, тот сидит и корчит гримасу в сладкой агонии, быстрее всех приходя в себя.       Федя тоже сейчас нуждается, умоляюще смотрит, прося отвязать руки или хотя бы дать ему кончить. Без приказа он не может — договаривались. Игнатьев тем временем отходит и ложится рядом на кровати, потому что он своё отработал. Федя не понимает: неужели про него забыли? Но тут Андрей, всё еще в прострации, под собственным кайфом, на ватных ногах поднимается с кресла и в пол шага уже оказывается на кровати. Целует Логвинова в переносицу, ведя руками по торсу и невзначай щипает правый сосок, стекает к ногам и берет в рот, сразу в скором темпе, помогает себе рукой, ведь затягивать процесс он не собирается, Федя откидывает голову вправо, где его тут же ловят поцелуем, пару движений, и Федя заполняет Андреев рот, тот послушно глотает, вытирает с губ остатки. И просит Игнатьева развязать руки.       За стенкой вновь раздается чужая брань, и, кажется, звонкие звуки битой посуды. Только сейчас, когда Логвинов разминает свои затекшие и натертые запястья, а второй затягивается айкосом, Андрей раздевается, ложась на тесной кровати между ними. Закрывает глаза, слушая шум других комнат и двухсторонние горячее дыхание.        Может, между ними и не любовь, а какое-то извращенное чувство собственничества, общая душевная боль сила и глубина, знакомая им троим.       Может быть. В сущности.       Хотя какая разница.