Грязный листик

      Человек может долго жить в воздушном замке прошлого, с ужасом глядя из окон на руины будущего, что даже не замечает, как от настоящего остаётся пустота, а выжженная земля не прорастает травой. Но искупление всегда приходит, тогда, когда ты его меньше всего ждёшь. Расплачиваться за косяки Андрей не любит, не любит никто, а особенно — если приходится расплачиваться с самим собой. С окружающими ему проще, помаялся с чувством вины и злости от того, что те, кого ты ранил, не могут забыть, и отпустило. А с собой сложнее, особенно, когда ты наступаешь на одну и ту же ошибку, и она как снежный ком собирает в себя всё вокруг, а в скором времени ты сам уже вертишься в центре.       Привычка Андрея — это ночи, в которые ему не помогают заснуть ни зелёный чай, ни фарма, ни дрочка, ни алкоголь. Желание поспать, укрывшись прохладным одеялом, сложа руки на груди, стало недостижимой мечтой. Тошнота подходит к горлу, когда в одной из таких ночей он мечется между желанием бить или бежать от самого себя, но выбирает в конечном итоге притвориться мёртвым. А его кризисное мышление только сильнее кормит бушующих демонов, скармливая им последнюю надежду, дабы дарить энергию на воспроизведение старых воспоминаний. От того в голове и являются самые абсурдные образы.       Где-то лет пять назад, когда на хате у Андрея собиралось куча народу, и все поглощали алкоголь, бесконечно упарываясь бог знает какими веществами. Он сидел на кухне, это был тот самый миг, когда к утру отпускает, и ты ловишь какого-нибудь собеседника для излияния души и, пока тлеет сигарета, безвольно ноешь. Этот человек, которого он плохо помнит, сказал: «Длинные ноги, помогают быстрее бегать, но падать с высоты больнее». К сожалению, смысл этой этой фразы он понял слишком поздно, и, если бы ему объяснили проще на языке нездоровых адаптаций, что враг, от которого ты бегал кругами и сплевывал из души, в скором времени начинает отражаться в зеркале, он бы прислушался и сделал выводы, может, жизнь бы его сейчас не катилась по рельсам надежды — фальшивой и выдуманной, но с тем же, такой искренней и испепеляющей, но с путей сойти не хочется, а хочется натянуть на черепушку улыбку, которая вроде и настоящая, но до одури машинальная, с надеждой. Обычно жизнь закончить хочется на чем-то позитивном, это как слушать неизвестную композицию автора, с которым ты знаком, но ты всё равно вряд ли угадаешь на какой ноте закончится его композиция, пока не послушаешь до конца. Поэтому чтобы угадать, Андрей затыкает уши.       Андрей колесо сансары обоссывал после того, как вертел его на хуе, поэтому будь что будет. Сегодня ночь располагает: она трепещет на грани с канителью и комичным безобразием, разрушением и созиданием. Хватит этого дерьма — он уже по горло сыт. Телевизор бубнит на фоне, пока Андрей роется в тумбочке под компьютерным столом, успокаивается только тогда, когда пальцы нащупывают плоскую картонную коробочку с логотипом «Gillet». Хватит бега от жизни, пора финишировать.       Перед этим совесть просыпается: нужно написать единственному человеку, которым он когда-либо дорожил, но тот от него отказался, и Андрей тоже кинул, не стал чинить поломки, а просто упрятал, утопил, выкинул в глубь себя, проглатывая. Просто убежал, как и сейчас. Спасибо       Все, что он печатает Феде. Откопал его контакт на самом дне диалогов в Телеграмме. Он обычно всегда красноречиво излагал свои мысли, любил красивые метафоры, но теперь, что-то потухло и жжет угольком, прожигая дно. У Феди есть ключи, он найдет.       «Жизнь» — это ровный строй, раз за разом идущий от пизды в могилу» — Андрей усмехается своей пафосной фразе, пока смотрит, как струя прохладной воды наполняет ванную.       Что человек может сделать перед смертью, когда ему поставили таймер? Конечно же, сказать всё то, что не смог когда-либо. Но Андрей же не такой как всё, надо выделиться, поэтому листать мемы в новостной ленте в VK перед смертью — его лучшее решение за всю жизнь. Ниша биться в экстазе, обливаясь слезами не для него, хоть он всегда любил драматизировать.       Ванная готова, ждёт. И вот уже первый порез, импульсивно и банально, по запястью, кровь течёт завораживающим ручьём, морщится больше не от боли и страха, а от вида глубокого пореза. Последний импульс — это полоснуть себя по шее, откидываясь назад, погружаясь в воду с головой, чтобы убрать последнее человеческое — панику, что щекотала рассудок требуя опомниться. Однако, Андрей триумфально в кривой истеричной улыбке рвёт лицо, объявляя о начале неизбежного.       «Я отключаюсь от ебучей вселенной, чтобы создать свою, правильную и личную», — последняя мысль, последний его протестный плевок.       Его исчезновение — его подарок, его заслуга, а значит он больше не будет уничтожен необходимостью смотреть людям в лицо. // Спасибо

Надо же какие люди.

      Федя коротко отвечает, открывая сообщения на утро. Ответа не приходит, это его мало беспокоит, он слишком хорошо знает Андрея, чтобы был повод волноваться, поэтому в душе ничего не содрогается, не теплится и не тревожится. «Опять напился» — проскакивает мысль мимолётно, исчезая, оставляя после себя осадок в виде воспоминаний.       Подозрения о неладном закрадываются где-то то спустя неделю, когда от Андрея нигде нет вестей, и фанаты сходят с ума, разрывая все Федины соцсети, как будто он, блять, всегда в курсе каждого андреевского шага и вздоха. Всё кажется несмешным и страшным, поэтому вечером пятницы он решает навестить прошлое.       Память не изменяет. Помнит адрес: слишком часто ему приходилось приезжать по ночам, спасая Андрея из лап самого же себя, обычно встречи заканчивались бездуховным сексом или выслушиванием очередной истерики, пока не надоело, и всему не пришёл конец.       В квартире почему-то холодно настолько, что мурашки бегут по коже. Но холод — не как физическое явление, а как эмоциональное, противоположное уюту. Единственный звук — это телек, с рекламой зубной пасты, до чего абсурдно. Дверь в ванную подозрительно открыта, свет горит и чувствуется странный смрадный запах. Так пахнет смерть? Прямо в обуви и уличной одежде проходит и застревает в проёме.       Увидев такую картину, Тарантино бы открестился от своего режиссёрского таланта, а Стенли Кубрик с позором бы удалил «Сияние» со всех стримминговых площадок. А Федя отдал бы всё, только, чтобы стереть из памяти, только, чтобы никогда не видеть. Вода чёрная, откуда черноте там взяться, хотя Федя всегда предполагал, что внутри у Андрея светлого мало.       По всем законам жанра, здесь должна была бы быть сцена, как разбитый Федя держит остывшую руку трупа своего возлюбленного, выдавливая слезы и моля прощение. Сожалеть о том, что не был рядом, о том, что последнее что видел Андрей перед смертью было белым потолком в ванной, а не его лицо. Но это не клише — это жизнь.       Андрей при всей своей любви к красоте умирает некрасиво. Федя не сдерживается, и его выворачивает на плиточный пол в ванной, и он судорожно закрывает дверь, пока живот от увиденного продолжает скручивать, а разум верещать: «Какого хуя?!».              Это отвратительно, это омерзительно, так мерзко мог только один человек на земле. Но Андрей постарался в пол силы, Федя знает, он мог отыграть лучше, слишком мало пафоса.       Однако отныне в глазах Феди он слыл великомучеником.