Грязный листик

      Мост, с которого хотел спрыгнуть Андрей, уже имел дурную славу. Петербургский Обводной канал — излюбленное место для тех, кто хочет по-мокрому свести счеты с жизнью. Боровский мост — это не Дворцовый и не бруклинские «Золотые ворота» — по-скромному.       Позднее время августовской ночи, часы на экране телефона показывают ровно 3:30. «Вот бы было круто с точностью знать время, когда умрёт мозг» — думает Андрей, нервно наматывая на палец завязку от капюшона. Ветер откуда-то взялся и неприятно продувал через кофту, заставляя мелко дрожать и шмыгать носом. Но вообще сейчас на холод все равно, как и на то, что оставил ли он открытой квартиру, чтобы могли найти его предсмертную записку. Там он обосновал свой поступок, пытаясь оправдать эгоизм усталостью и тем, что он родился не в то время, не в том месте, ну вот как Базаров к примеру.       Сигарета скоро дотлеет, Андрей затягивается долго, перед смертью надышатся пытается. Ну, думает, хватить неизбежное тянуть: перекидывает одну ногу по ту сторону парапета, шатается едва не соскальзывает, но за узорчатые перила держится крепко, хотя смысла нет никакого, если с минуты на минуту его трупик всплывёт над водой лицом вниз. Второй ногой перешагивает, бортик до талии ему достает, прижимается, будто слиться пытается, сигаретный дым начинает попадать в глаза, от чего они начинают слезиться. Приходится сделать последнюю затяжку и разомкнуть губы, чтобы сигарета могла выскользнуть и упасть в темную гущу воды. Стоит минут пять уже так, руки затекать начинают, но расцепить не может, тело разум не слушает.       — Чувак, ты прыгаешь или нет? Заебался уже тебя ждать, холодно.       Чужой голос прилетает в голову как булыжник с острым краем — врезается и чуть ли не заставляет Андрея разомкнуть пальцы на перилах. Ноги в коленях обмякли и подкосились, чаще задышал, на глазах выступили слезы, и выбеленная отросшая чёлка лезла на лицо, неприятно цепляясь за ресницы. Резким движением головы откинул волосы в бок, проморгался, чтобы прогнать пелену с взгляда, поворачиваясь в сторону незнакомца.       Парень глядел в ответ со скучающим выражением лица, чуть ли не циничным, уголки губ опущены вниз, одна прядь отросших русых волнистых волос упала на лоб. Тот стоял у начала моста, по одежде ничем не отличался от Андрея, по телосложению был крупнее, шире в плечах и внушающего роста, прятал руки в переднем кармане чёрного худака, сутулился от холода, переминаясь с ноги на ногу.       — А ты чо ждешь? — Андрей удивляется своей хрипоте.       — Да я просто суицидника никогда не видел. А тут ты вот, –парень облокачивается на перила, погладив бороду, продолжает выжидающе смотреть. — Ну так чо, прыгаешь?       — Я те чо тут сценку нахер разыгрываю?       — Ну да, — он как будто насмехался. — Бля прикинь объявляют смертельный номер, а он и правда смертельный. Ну, м?       Андрей хотел спрыгнуть по собственному желанию, но этот нежданный зритель его доводит.       Уставился на него непонимающе, даже с каким-то ужасом.       — Ты ахуел?       — Меньше трёпа.       Андрей начинает злиться. Вот так разговаривать, когда перед твоими глазами может оборваться чужая жизнь… Это где вообще видано.        — Ты вообще знаешь, с суицидниками так не разговаривают?       — А как надо? Спасать? — парень подступает на три шага ближе. — Жизнь настолько хорошая, что ты прыгать решил, п-ф, — изображает на лице задумчивость, пока Андрей чувствует, что у него ладони потеть начинают, а предплечья побаливают. — Девушка бросила?       — Нет.       — Долги? Наркотики? Из универа выперли?        — Слушай, нахер сходи, — лицо Андрея вспыхивает, будто костёр: не то от гнева, не то от того, что он устал держаться. Он надеется, что после смерти обязательно будет приходить к этому придурку во снах и превращать их в самые выматывающие кошмары.       — Рот закрой. Не в твоём положении людей посылать.       Вот тут Андрей испытывает стойкое желание перелезть обратно и набить ебало, человеку, что портит, между прочем, его последнюю ночь.       — Ты что позволяешь, блять! — гнев начинал душить горло, от собственной резкости ноги скользнули к краю, и Андрей чуть ли не в последний момент повторно хватается за парапет, забывая про страх и лезет обратно на мост. — Сюда блять иди, — злостно закатывает рукава, намекая на то что кому-то сейчас ой как не поздоровится. Он переоценивает свои физические габариты, но адреналин выстрелил так, что тот вообразил себя чуть ли не борцом ММА.        Приближается к парню вплотную, замахивается и последнее, что он помнит прежде, чем рухнуть на пыльный асфальт, — то как по лицу смачно прилетает чужой удар.       — Эй, ты как? — легонько стучит по чужой щеке, приводя в чувства.       Андрей разлепляет глаза, постепенно приходя в оценочное состояние. Левая щека горит, наверняка, останется синяк, в спину неприятно врезаются мелкие камушки. Перед глазами машут ладонью с крупными кольцами, Андрею страшно становится за своё личико.       — Это пиздец, — всё, что может выдать, отходя от шока.       — О, вроде норм, — радуется парень, поднимаясь с колен и оттряхивая дорожную пыль. — Меня, кстати, Федя зовут, — протягивает руку, чтобы Андрей мог подняться, надеется, что тот всё же воспользуется помощью.       — Андрей, — все-таки хватается за чужую руку, больно врезавшись костяшками в кольца, встаёт на ноги. Голова немного идёт кругом. — Это у тебя способы такие?       — Какие?        — Ну ты прям не заметил, Фёдор.       — Да нет, я правда ждал, что ты сделаешь интересно было, а ты вон какой вспыльчивый оказался, — из чувств вины начинает отряхивать Андреевскую спину, пока тот до сих пор пытается осознать, что ему жизнь буквально спасли. — Вот это я приложился, синяк останется нехилый, — дотрагивается до горящей кожи.       — Останется, — соглашается Андрей, подавляя истерический смешок на конце, и морщится от боли.       — Реально, чо ты так отчаянно полез. Вы все приезжие такие.        — Не знаю, — потерянно отвечает, пока чувствует, как подкатывает новая порция слез от жалости к себе. — Ты как понял, что приезжий?       — Нутром чую, все вы такие: из крайности в крайность, — Федя перестает отряхивать пыль и смотрит на Андрея, прям в глаза заглядывает, еще и с осуждением, тому аж стыдно становится. Тот конфужено вниз голову опускает, прячет то, как ресницы дрожать начинают. Мужик же не плачет.       — Расскажешь? — спрашивает, тряхнув за плечи.       Андрей, окончательно расклеиваясь, утыкается в чужую грудь, чувствуя крепкое тело. Слезы безудержно льются, жалко, очень себя жалко — слабак. Скулеж сменяется чуть ли не истеричными криками. Федя не знает, что делать, нашел себе приключение, блин. Зарывается пятерней в волосы, гладит как мама почти, Андрея прошибает, у него же семья есть, он же нужный, он, когда уезжал из дома, обещал никогда ничего с собой не делать, а итог — эгоист, обманул, чуть не совершил главную ошибку.       — Это, хватит, э, — Федя, все-таки ощутив себя слишком неловко, пытается отлепить Андрея, но тот мертвой хваткой вцепился в бока кофты и на себя тянет, пачкая соплями.       — Может, выпить? — не находит предложения лучше.       Андрей кивает, точнее бьется лбом два раза об грудь, соглашаясь, и продолжает разводить мокроту.