Призвать неизвестное...

Кровь остро пульсировала у висков, голова болела. В ушах стоял назойливый звон, словно сотни колоколов зазвенели в отдалённой церкви. Тело ощущалось тяжёлым, неуправляемым, а мёртвый холод, ползающий по полу, уже вовсю гулял по коже. С трудом Давид распахнул сомкнутые веки. Его взгляд застрял на потолке, стараясь сосредоточиться на минималистичной выключенной лампе. Разводы, брызги и подтёки неизвестной жидкости по-прежнему расписывали собой потолок, а где-то эти пятна и вовсе казались искусственными, словно нечто неизвестное и пугающее небрежно наносили их кистью или вообще руками, одно пятно даже отдалённо напоминало отпечаток пятерни. Сейчас эта люстра казалась маленькой, а потолок безмерно высоким, если раньше, хорошо приноровившись и подпрыгнув изо всех сил, можно было слегка прикоснуться кончиками пальцев к гладкой, холодной поверхности, то сейчас такого прыжка не хватит. Слишком высоко, слишком далеко, слишком необычно. Из-за этого казалось, что комната значительно расширилась, стала визуально свободней — вот что значит всего лишь поменять точку зрения и взглянуть даже не под другим углом, а скорее с другой высоты. Постойте. Люстра… Чёрная субстанция, граница стены, соприкасающаяся с потолком, почему он всё это видит, если выключен свет, если вокруг мрак? Чуть поворачивая голову и бросая взгляд туда, где должно быть зеркало, он сталкивается лишь с густой тьмой, обволакивающей комнату, ничего дальше расстояния в одну вытянутую руку он не видел, словно дальше ничего и не было, словно там и кончается мир, различались лишь стены и потолок, мебель казалась стёртой. Осторожно приподнимаясь на несгибающихся руках, он принимает сидячее положение, стараясь свыкнуться с неизвестной темнотой. Стоило ему лишь немного поменять своё положение в пространстве, как в глазах потемнело и абсолютно всё на пару секунд кануло в темноту. Резкая противная боль появилась в голове, и только сейчас он ощутил, как сильно болит и дерёт горло, что аж глотать тяжело. Странное состояние быстро отпустило его, и всё пришло в норму, если только окружающую темень и далёкий беспричинный звон вообще являются нормой. Ненароком бросив взгляд на очертания окна, находящегося непривычно близко, буквально в нескольких шагах, шатен примечает на подоконнике небольшую подставку из уже ржавого метала, в которой располагался маленький огарок белой свечи. Небольшой фитиль, обрамлённый на удивление ярким пламенем с синеватым оттенком у основания, имел угольный цвет, и казалось, через пару секунд он полностью сгорит. Пламя беспокойно колебалось, хотя сквозняка не было; оно то ровно тянулось высоко вверх, то быстро уменьшалось, мерцая и колеблясь. Иногда лёгкий дым, который нередко возникает исключительно при затушении свечи, тянулся вверх, растворяясь в воздухе. Капли воска падали на подоконник, быстро застывая на нём. — Что произошло? — почти не шевеля губами и очень тихим шёпотом спрашивает сам у себя парень, удивлённо устремив на огарок свечи взгляд чёрных из-за темноты глаз. Внезапный приступ сухого, удушающего кашля, из-за сильного першения в горле, заставил его согнуться пополам и, зажмурив глаза, попытаться откашляться. Горло начало неприятно резать, но приступ прекратился. Прикладывая свою ледяную ладонь к горлу, он выдыхает, словно это сможет прекратить нервирующую и противную боль. Расправляя плечи, он поворачивает голову в сторону стены, почти возле которой он и сидел. Если вытянуть руку прямо, то кареглазый опрометчиво сможет прикоснуться ладонью к ней, да только этого делать не хотелось: прямо рядом разлилась лужа липкой, неизвестной субстанции. На стене, видимо, тоже была она, вот только не в виде случайных пятен и разводов, а в… «Боже, это буквы?» — приподнимая голову выше, Роменский хмурится. Кривым, «скачущим» почерком на стене виднелось нечто, напоминающее буквы русского алфавита, только кривые и уродские, кое-где даже плохо написанные, видимо, краски не хватало. Вот только чем они написаны, если приглядеться, в чёрном цвете различалось что-то красное… Даже скорее тёмно-багряное. Кое-где виднелись еле различимые царапины, как от когтей, что настораживало. Решившись прочесть неизвестное послание, Давид пробежался тёмными глазами по кривым строкам из крупных букв, ведь надпись растянулась почти на всю стену: «Благодари меня за то, что ты ещё жив и какая-то двуличная ворона не перекусила тебе глотку. Не думай, что это из жалости». Кровь похолодела в жилах, а по телу прошлись мурашки, подобно табуну лошадей, несущемуся на свободе в дикой степи. Он не сумел сдержать ошеломлённого выдоха. Что-то спасло его, это что-то хоть и не убило, но явно не проявляет добродушного отношения. Если его спасли, значит, кому-то он нужен живым. Нужен не для добрых намерений, ведь все мы знаем — свежее мясо вкуснее. Сглотнув, он немного отползает назад от стены, упираясь руками в пол и подгибая к себе колени, кажется, отнятая до этого память к нему вновь вернулась в ярких красках. Бросая взгляд на свою руку, он видит лишь чистый бинт. Неожиданно слышится чей-то чужой посторонний выдох, и свеча, пламя которой быстро вздёрнулось вверх, но после опало вниз и увелось в сторону, потухла с тихим шипением. Её затушили. Значит, всё это время Роменский был не один в комнате, чьё-то неощутимое присутствует витало в воздухе, а он об этом даже не подозревал. Комната оказалась надёжно окутана темнотой, да так, что ничего нельзя было разглядеть, сколько ни пытайся. От внезапности сердце в испуге забилось быстрее, а дыхание затаилось в ожидании чего-то очень страшного. Зловещее чувство — страх, парализовало, не давая сбежать, склеило собой внутренности и давило со всех сторон. Но ничего не происходило. Почему же сердце сейчас выпрыгнет из груди, а дыхание сорвётся на судорожный вдох. В теле зародилась дрожь. Внезапно странный огонёк блеснул возле предположительного окна, в углу, совсем близком. Давид вздрогнул, не чувствуя своих ног, из-за чего просто не мог вскочить и убежать. Через секунду во тьме ярким зелёным цветом, как огоньки, вспыхнуло два глаза, а после можно было различить растянувшуюся тоже светящуюся ухмылку, больше подходящую на оскал. Мурашки вновь поползли по спине, но тело не могло сдвинуться, оно дрожало от дикого страха. Ему ничего не оставалось, как смотреть в эти глаза. А тем временем яркие очи, прищурившись, пристально, предположительно, глянули в ответ: беловатые тусклые зрачки различить в них было крайне сложно. Внезапно так же быстро, как вспыхнули, так же быстро и потухли зелёные огни, заставляя парня напрячься и судорожно осмотреться по сторонам. Пока его голова была отвёрнута назад, впереди прямо очень рядом и ужасающе близко послышался тихий, плавный скрип половицы. Сглотнув, как бы ему не хотелось, но стоило обернуться, иначе сердце не выдержит, уж лучше быстро встретить страх в лицо, чем как можно дольше оттягивать эту непредвиденную встречу. Медленно поворачивая голову, он непроизвольно дёргается от того, насколько близко сейчас находились эти два зелёных глаза, с лукавым прищуром рассматривая жертву. Стало не по себе от такого взгляда, к тому же сложно понять, что нужно этому существу. Неожиданно нечто холодное коснулось тонкой кожи на шее и, больно кольнув, немного обогнуло её спереди. Кажется, это был коготь. Острый, холодный и в чём-то влажном, что непременно осталось на коже, вероятно, это нечто влажное являлось собственной кровью шатена. Чувствуя сладостный человеческий страх и испуганный блеск в карих глазах, существо лишь ухмыльнулось, тихо хмыкнув, и почти прикрыло светящиеся глаза. Над самым ухом проносится грубый полушёпот, наполненный собственным превосходством и чувством завышенной власти над чужой хрупкой человеческой жизнью: — Беги, — звучит плавно, переходя в самодовольный рык, а холод чужого мёртвого дыхания заставляет поморщиться. От слишком близкого нахождения сущности тело непроизвольно дрожало сильнее, но уже от холода, который веет от зеленоглазого. Только лишь одно это слово заставило где-то в недрах подсознания пробудиться похороненный под толщей страха инстинкт самосохранения. Можно сказать, слово стало сигналом, тем самым зелёным светом, вспыхнувшим на светофоре вместе с зелёным человечком. Резко дёргаясь, Давид неуклюже отворачивается и, опираясь руками на пол, вскакивает на ноги. Не смея оборачиваться, на ощупь спешит к двери, спотыкаясь на ровном месте и шатаясь из стороны в сторону. Лицезрея это жалкое зрелище, сущность лишь усмехнулась, скрипнув когтями по паркету. В гробовой тишине этот звук был схож с раскатом майского грома. Цепляясь не слушающимися и закоченевшими от холода пальцами за железную дверную ручку, парень в спешке дёргает за неё, стараясь как можно скорее открыть дверь. На удивление она поддалась и настежь раскрылась, позволяя сбежать. В тот же миг резкой вспышкой в прихожей загорелся свет, и, рискнув обернуться, как и ожидалось, Роменский никого не увидел. С ним хотели поиграть, позабавиться, как там такие игры называются? Кошки-мышки? Хотели напугать, да и запугали до потери пульса. Он что, здесь теперь местное развлечение для каждой тёмной сущности? От такой мысли холод пробирался по спине. Огарка свечи в ржавом подсвечнике на подоконнике тоже не было, а самое странное — надпись со стены будто стёрли, и она сияла своей белизной, хотя нет, больше серым оттенком, ведь чисто в белый цвет стены в этой квартире выкрашены лишь в тайной комнате, а так везде только холодный синий да строгие оттенки серого. Мрачновато… То, что надпись исчезла, пугало, за секунду просто невозможно было её стереть, и из-за этого Давид даже успел усомниться в своей адекватности. Вдруг всё это ему просто привиделось? Ничего не происходило, его не запугивали, не прожигали хищным взглядом, но чёткое: «Беги» в памяти говорило о том, что это суровая реальность, такая, какая она есть, да и текст со стены в сознании отпечатался уж больно хорошо. С ним играют. Хотят запутать. Нельзя верить и поддаваться. Он кролик в этой клетке, хомяк в колесе. И бежать-то некуда. Один лишь факт настораживал: зеленоглазая сущность, да определённо она, спасла его от ворон, по-любому для каких-то своих целей, но вдруг всё иначе и неужто те вороны действительно собирались его заклевать? Голова шла кругом. Перед глазами плыло. В горле застрял странный ком…

***

В первый раз бесконечная непроглядная тьма пугала, заставляла кровь холодеть в венах, а эффект вечного падения в бездонную пропасть и вовсе ломал мозг. Это не вакуум, это не космос и это не пустота… Нечто иное. Странное. Неизведанное и ранее пугающее. Именно здесь, в этом тёмном пространстве, оживали другие стороны сознания, вскрывались потаённые тайны, ломались стены невозможности, и именно здесь в самый первый раз явила свой облик вторая тёмная личность — олицетворение всесильного зла, которое живёт в каждом. Это пространство между мирами, тонкая грань, которая просто так никого не впустит и не выпустит. Какое же на этот раз испытание? Что теперь будут проверять? Но на удивление всё тихо, и тишина даже не звенит, лишь загадочно молчит. Окружающую тьму, которая явно таит в себе что-то запретное, разогнать нечем, да и нет в этом смысла. Должно произойти перемещение. Ему остаётся лишь пробыть здесь столько, сколько положено, чтобы вернуться назад в мир Душ. Это не быстро, да и существует ли здесь вообще время? А базовые основы физики или неужто это то самое место, в котором возникла крохотная точка, однажды ставшая бескрайней вселенной? Бред. Разум всегда пытается всё объяснить, ведь не верит в это, но здесь объяснения излишни. Казалось бы, всё было как и в прошлый раз, вот только… Он полностью ощущал своё тело, ощущал противный холод, окутывающий это пространство, ощущал, как тихо бьётся сердце. Роняя взгляд вниз, на удивление, он отчётливо видит свои руки, словно от них исходит странное загадочное сияние. Озадаченно поднимая взгляд, он сталкивается лишь с тьмой. По ощущениям он в закрытой чёрной комнате. Сделать шаг с места не удавалось, будто он прирос к чему-то, но зато ничто не мешало ему в полной мере владеть своими руками. Значит, пока он медленно падает всё ниже, у него есть время на раздумья — нужно всё осмыслить, понять и найти ответы. Другого шанса не будет. Он побывал в мире Вечности — пространстве, плотно окружающем мир Душ и тесно связанным с ним, можно его даже сравнить с центром управления. Он запутан как лабиринт, чтобы рискованные души, сбежавшие из другого мира, не смогли дойти до центрального небоскрёба, где кроется путь к спасению. Никто не мог сбежать оттуда, кроме упомянутой Фелисом души. Акельн. Кто он? Как выглядит? Где его найти и как понять, что он точно захочет поговорить? Что-то в подсознании твердило, что тот самый зеленоглазый монстр и есть Акельн, вот только дружелюбно тот не выглядит. А стоит ли вообще рисковать, чтобы пытаться о чём-то с ним поговорить, ведь всё, что нужно Никите сейчас, записано в книге. Ох точно, книга, срочно нужно её изучить. Парень спохватился, запуская правую руку в карман своей синей кофты и, нащупав в нём холодный книжный переплёт, хватая вещь, он вытягивает её из кармана, осторожно раскрывая книгу, бережно перелистывая последние страницы. Она настолько потрёпана, что кажется, всего одно неловкое движение и рассыпется прямо в руках, превратившись в пыль. Доставая из обложки маленькое неровное стёклышко, он кладёт его на пустую страницу, и через него видит кривоватые чёрные буквы, собранные в слова. «Содержание» — первое, что прочёл Берг, начав упорно искать подходящие ему пункты. Сердце билось в предвкушении. Страницы зашелестели под бледными пальцами, замелькали их кривые номера, но вот рукой он осторожно разглаживает нужную, чуть помятую страницу и наводит стёклышко на текст: «Приветствую, путник! Думаю, ты тоже ищешь выход отсюда, из мира Душ, я всё же обрадую тебя — он есть, но очень тернист и колюч. Наполнен болью, тяжестью, нужно обладать железной волей и решимостью. Знаешь высказывание: «Сквозь тернии к звёздам»? Здесь то же самое, но ты даже не представляешь, какие это тернии! Я собирал одну лишь информацию несколько десятков лет». Неудовлетворённо вздыхая, Никита поджимает губы, да так, что они образовали прямую линию, и ведёт осколок стекла вниз по листу. «Если здесь будут только лишь слова про то, как тяжело найти выход, то я зря потратил время», — вспыхивает мысль в голове, но он по-прежнему ищет информацию. Листы вновь зашелестели, а стёклышко плавно заскользило по пожелтевшей бумаге. Пять… Пять листов этот безумный Акельн исписал впустую. Почему же? Да потому что он лишь объяснял высказывание. Это ужасно раздражало парня, и он до боли сжал в пальцах край страницы, который тихо заскрипел. Корешок книги лежал на его правом предплечье, той же рукой он и придерживал её, только сверху, а левая рука водила своеобразный ключ к распознаванию текста по страницам и перелистывала их. Новый абзац неожиданно заставил гетерохрома удивлённо выдохнуть и быстро взять книгу по-другому — схватив её правой рукой исподнизу за корешок, придерживая большим пальцем и мизинцем страницы, чтоб они не захлопнулись. К своему удивлению, план спасения описан был невероятно чётко, лишь изредка с ненужными словами. На деле, после четвёртой страницы он уже терял надежду найти то, что он ищет: «Теперь к делу, путник, не смей медлить! На каждом этаже в этом здании, кроме последних верхних, есть символы, но они спрятаны очень хорошо, в одной из комнат их может быть даже по два. Ищи внимательно, но будь осторожен — за тобой следят. «У стен есть глаза» — слышал когда-нибудь такое изречение. В общем, не суть. Я написал их и схоронил. Зарисуй все, их пятнадцать». Тут же Никита достал из кармана нечто похожее на записную книжку, только очень мизерных размеров, и принялся считать все записанные символы. Пятнадцать. Ровно. Он с облегчением выдохнул, ведь думал, что где-то он их упустил, но нет, всё в порядке. Глаза дальше побежали по строкам: «Ты должен в мире Душ найти предмет, работающий как портал. Знаешь, это нечто вроде кроличьей норы из «Алисы в стране чудес». Не читал? Хорошо. Кроликов искать тебе не нужно и бегать за ними тоже. Этот предмет будет выделяться очень хорошо. Часто — это различные отражающие поверхности, реже — озёра или другие водоёмы, смотря как выглядит исключительно твой новый дом в этом мире. Это может быть даже просто определённой точкой в твоей локации. Как узнать? Если там есть пустотная слизь, та самая темнота, окружающая твой дом, только сжиженная, то ты угадал — это то место. А в случае с отражающими предметами — если ты видишь в них своё отражение, то это и есть нора в другой мир, правда сейчас она закрыта». Берг нахмурился. Эта слизь была в комнате, да и Давид что-то говорил про то, что увидел своё отражение. Вот только, что именно нора — зеркало или комната? Непонятно. «Активация — самая сложная часть, это тебе не просто нажать на рычаг и свет вспыхнет. Не-а. Это тонкий, как грань меж мирами, сложный, как кубик Рубика для новичка, и долгий, подобно полярной ночи, процесс. Нанеси символы на то место, которое считаешь норой, если это водоём, то нанеси их на берег. Порядок важен. Его нарушить нельзя, также как и хронологию цифр в числе пи, иначе бы оно было совсем другим, а не таким, каким мы его знаем. Они имеют значение и переводятся, образуют фразу, которую нужно произнести на двух языках, нет, перевод не могу сказать, иначе ты бы не читал это, путник». — Твою мать, — тихо произнёс ругательство полублондин, устремив взгляд во тьму. Он не владеет языком мифов, а у Феликса даже не спросил. И что теперь делать? Без перевода ничего не выйдет. — Может, — нерешительно срывается с его уст, но он не решает продолжить. Вариант был всё-таки найти и поговорить со спасшейся душой, которая и являлась автором этих хроник, но шанс на то, что его скорее убьют, чем послушают, слишком велик. Сглатывая ком в горле, возникший из-за тупиковой ситуации и не лучшего решения, парень продолжает читать: «После написания символом ты теперь должен напитать «портал» энергией. Всё просто, проще только научиться читать мифические иероглифы. Пустой человек обожает причинять другим боль, обожает сжигать их изнутри, и всё в этом духе. Он монстр, тёмный владыка, повелитель страха и вообще главный злодей, как во всех однотипных ужастиках, если бы жизнь была кем-то выдуманным сюжетом. Если это зеркало, то его нужно обязательно разбить, ты же не хочешь, чтобы тебя утянуло в ещё один чужой мир? Если водоём, то загрязнить воду, если точка в твоей локации, то изуродуй её, сам поймёшь как. А теперь, только без страха, умоляю, ему наоборот нужно в глаза заглянуть, прикоснись к порталу, смотря в лицо своему отражению, и прошепчи перевод фразы. Настороженно прикоснувшись, ты отдашь почти всю свою энергию «норе» — она высосет из тебя всё — в частности ей нужен негатив и твоя боль. Поэтому она заставит почувствовать тебя все самые ужасные человеческие чувства, встретиться со страхом, вспомнить самое болезненное. Твоя боль — цена твоей свободы. Удачи! Главное суметь переборот себя, чтобы не застрять в собственных кошмарах…» После троеточия виднелся маленький смайлик из двух точек и закрытой скобки. Он словно насмехался над читателем, который бы в отчаянии искал выход. С хлопком Берг закрыл книгу. Кладя её назад в карман. — Он пишет так, словно это очень легко, при этом сам пять страниц назад описывал все сложности в красках. Вздохнув, Никита прикрывает глаза, не зная, что делать дальше. Решение одной проблемы он нашёл, при этом набравшись ещё большего количества проблем, и теперь его, на удивление, одолела скука. Чтобы как-то скоротать время, не открывая глаз, он вспомнил ответ Пустого человека: «…Понадобиться помощь живых. Живые всё знают». Постойте, он ещё сильнее запутался, кто во всей этой ситуации — «живые»? Можно было бы смело предположить, что это он, тот самый спаситель, но нет, здесь множественное число. А мифы — они «живые» или нет, тем более тёмные? Что они вообще такое? Какие-то странные существа, чьи мотивы неясны? Да и кто вообще такой — «живой»? Что значит это слово, кого оно описывает? Пожалуй, можно сказать, что «живой» в разумном обществе не только тот, кто может мыслить, а тот, кто рьяно хочет быть. Тот, кто в сём мире существует, и тот, кто может мир любить. Тот, кто готов делиться добром, и тот, кто сердце сможет всем открыть. Тот, кто причин не ищет, кто живёт, чтобы дарить другим частичку доброй и живой души. Живой лишь тот, кто знает, зачем жить. Кто посвятит себя всецело, кто готов душой творить, кто не готов убить другого словом — лишь тот и удостоен жить. Быть живым — не просто существовать, а знать смысл собственной жизни, стремиться к целям, саморазвитию, уметь проявлять сочувствие и понимание, и способность помогать другим даже безвозмездно… Может, это говорил когда-то один живой человек, вероятно, философ или ещё кто-то, но был ли он сам «жив», смотря на его определение? Или он не жил совсем? Не существовал и никогда так не говорил? Не раскрывал своей личности и никем не был? Тогда чьи слова? Они сами по себе всплыли в памяти или же Никита сам их придумал? Или же всё же у слов другой автор? Неясно. Берг не придумал их. Они сами взялись из ниоткуда, словно сама вселенная их тихо нашептала, но попали прям в цель, очень точно описав двух существ, которые помогли ему, или же даже трёх. Не стоит забывать про загадочный силуэт, являющийся лишь во снах и иллюзиях, который часто молчит и скрывается; чью личность разгадать невозможно или так лишь кажется на первый взгляд, возможно, разгадка находиться прямо в шаге от него. «Они сами себя освободят…» — это тоже настораживало. Что может сделать Давид самостоятельно? В месте, где он застрял, нет ничего. А то, что он впервые в своей жизни сам будет проводить весь этот своеобразный обряд — считается помощью самому себе? Да нет. Это звучит глупо. А может быть, он уже помог? Многих кусочков пазла не хватало. Всё слишком запутанно и хорошо скрыто, а разгадка закопана очень глубоко. Вероятно, Никита так и никогда не поймёт истинного значения этой фразы, которой ответил Пустой на его вопрос. До философии всех понятий ему далековато, да и бессмысленно слишком глубоко нырять в них — в этом нет ни грамма пользы. Пока он старательно размышлял над всем, чем только можно, голова начала медленно идти кругом. От этого становилось противно, подступила неожиданная тошнота. Тело ощутило жар, как от огня, а глухая боль в висках заставила поморщиться. Что-то поменялось. Вероятно, подскочило давление. Состояние было таким ужасным, что он, согнувшись в три погибели, сомкнул глаза, потеряв ориентацию в пространстве…

***

В ушах звенело, слышалось собственное быстрое сердцебиение, лёгкие обжигало морозным холодом, а внутри, вместо всех внутренних органов, ощущалась странная инородная пустота. Под собственным телом Никита чётко ощущал твёрдую поверхность. Разлепляя веки, он вздрагивает, отшатываясь на шаг назад. Парень находился в пространстве вертикально, хотя ему казалось, что всё было совсем наоборот, да и к тому же стоило ему чуть повернуть голову вправо, как средь бездонной тьмы, словно вставленное туда не к месту, буквально в шаге от него, виднелось открытое окно. С него лил мягкий белый свет, щиплющий не привыкшие глаза. Сверху сыпались маленькие снежинки, блестящие в белом свете. Они застревали в волосах, мягко приземлялись на одежду, а также на кожу. Они были очень похожи на настоящие, вот только они не жгли кожу холодом и не таяли. Стоило прикоснуться к одной из снежинок и попытаться взять её за край — она поддавалась, не рассыпаясь. Что ж, это не снежинки, кружащие в изящном танце, а просто мерцающие в свете и с острыми краями кусочки пластика. Фальшивка. Опуская взгляд вниз, под своими ногами он всё так же не обнаруживает твёрдой поверхности, но ощущения падения в пространстве не было. На свой страх и риск, с замиранием сердца, из-за ожидания чего-то непредвиденного, он делает шаг вперёд. Под ногой ощутилось нечто твёрдое, но абсолютно невидимое. Сделав ещё пару шагов вперёд, парень берётся рукой за ручку и сильнее открывает окно. Внутри был виден лишь белый свет и больше ничего, такая же пустота. Пару мгновений подумав, при этом заставив мысли перестать разбегаться, он, держась рукой за открытую створку, пролез через это окно. Пред двухцветными глазами, когда слепящий свет побледнел, становясь более реальным, предстала безлюдная прихожая собственной квартиры, залитая чёрной вязкой субстанцией, на полу всё также валялись куски битого стекла, а холод обжог кожу. Оборачиваясь к окну, за ним он встречается взглядом лишь с тьмой и горсткой кружащих фальшивых снежинок, волшебно мерцающих в бледном свете. Струшивая со своей кофты и волос всё те же снежинки, которые попадали на пол со странным стеклянным звоном, Никита направляется к выходу из комнаты.

***

«Где же Давид?» — проносится в голове взволнованная мысль, когда полублондин закрывает за собой дверь, ведущую в тайную комнату. Он осмотрел уже зал, спальню и собственно комнату, глянул «за шкафом» и даже на балконе — но там лишь неприятная пустота. Остаётся только кухня и ванная. Казалось, что квартира абсолютно пуста, безжизненна и темна, несмотря на белый свет, который лишь ярче очерчивал чёрные длинные тени. Если его и там не будет, то что тогда делать? «Нет, его не могли просто взять и утащить, не могли убить или что похоже, раз раньше этого не сделали, он ведь не сдастся просто так, а вдруг всё же уже утащили?» — сердце было не на месте, пока Берг спускался на две ступени вниз, приближаясь к двойным дверям, ведущим к кухне. Коснувшись дверной ручки, он уже хотел открыть дверь, но та не поддалась, видно, закрыта изнутри. Но как тогда ему поступить? Взять спокойно постучать — не выход, если двери закрыты, то закрыты они от кого-то, а своим стуком он может лишь сильнее напугать. Если попытаться взломать дверь, то эффект всё тот же. Что же тогда? — Стоп, — его тихий шёпот, слышимый лишь им самим и другими сущностями, нарушил тишину, а глаза округлились. Он совершенно случайно заприметил одну совершенно неожиданную и странную деталь, которую не замечал раньше. Пальцы его левой руки насквозь прошли дверь, и их не было видно. Отдёргивая руку назад, он бросает на неё изучающий взгляд. Раз уж он сам себя видит полупрозрачным, а Роменский так вообще его не видит, то вполне логично, что он способен проходить сквозь предметы, совсем как призрак. Но почему такой особенности гетерохром не замечал раньше? Сделав глубокий вдох, он шагнул вперёд, пройдя сквозь закрытые двери. Чувства, на самом деле, смешанные. Нет, это не больно, но неприятно. Это очень сложно описать словами и также сложно сравнить с другими ощущениями, ведь это чувство особенное. Нечто между противным покалыванием кожи, словно в неё впились сотни маленьких иголок по всему телу, и небывалым чувством лёгкости, как будто ты — маленькое пушистое перо. Изумление не покидало Никиту, а от осознания того, что он только что прошёл сквозь наглухо закрытые двери, тело бросило в дрожь. Но сразу все его личные переживания и изумление перешли на второй план — на замену им явилось мягко обволакивающее облегчение, сокрывшее тревогу. Давида никто не украл — он жив и внешне в полном порядке, но всё ли хорошо у него внутри?.. Шатен, сгорбившись, сидел за столом, поставив острые локти на его деревянную матовую поверхность. Ладони упёрлись в лоб, а бледные пальцы вплелись в тёмные, слабо заметные кудри. Лица полностью не было видно, ведь пряди волос, упавшие вниз, спрятали его полностью. Но даже так хорошо было заметно, что он потонул в пучине безысходности, напуган и потерян. Пред ним на столе стоял стеклянный стакан, наполовину заполненный прозрачной водой, а по его наружным стенкам стекали капельки конденсата, видно, стоит уже давно. Кареглазый тихо, измотанно выдохнул. Сколько он так просидел? Час, два? Или больше? Время не имеет значения. От пережитого страха не осталось и следа, зато внутри засела тревожность и чёткое, непокидающее ощущение чужого присутствия. Он не в безопасности и никогда в ней не был за всё время нахождения в этом мире. Здесь в каждом углу, в каждом тёмном месте засело жуткое существо — воплощение животного ужаса. Никита нерешительно приблизился к другу, который этого, даже если бы захотел, всё равно не заметил бы. Он хотел осторожно прикоснуться своей рукой к чужому плечу, но та на удивление прошла сквозь него. Роменский ощутил ледяной холод, вздрогнул и резко обернулся, схватившись правой рукой за спинку стула, но так и оставшись сидеть на нём. Тёмные глаза, в которых плескалась бушующем чёрным морем тревога, забегали по комнате, стараясь кого-нибудь разглядеть. Берг же на резкие движения друга отшатнулся на пару шагов назад, поняв, что испугал того. На секунду встретившись взглядом с чужими глазами, он вздрогнул, настолько много в них было паники. Вспоминая, что с собой у него есть записная книга и ручка, он уже было хотел полезть за этими вещами в карманы, но ладони прошли сквозь собственное тело. — Нет, нет, я что, теперь не могу взаимодействовать с предметами? — вертя ладони, он осматривал их, а после, в подтверждение своей догадке, подошёл назад к двери и прикоснулся к её дверной ручке — пальцы прошли и сквозь неё. — Чёрт, — он стиснул от досады зубы. Это означает, что он бесполезен. Он ничего не может сделать, даже передать Давиду с трудом полученную книгу и зарисованные символы. Что же, всё было напрасно? Неосознанно Берг прикрыл рукой глаза, другую же сложил на грудь и опёрся плечом о стену, размышляя, как будет выкручиваться из этой ситуации. Прошла минута. Самое удивительное было то, что он до сих пор не упал на пол, пройдя стену насквозь, и не ощутил на своей коже ощущения неприятного «покалывания». Осознание резко ударило в голову, и он, встрепенувшись, наконец смог вытащить из кармана книжку и ручку. Давид уже не смотрел в сторону двери. Он повернулся назад к стакану и, взяв его правой рукой, поднёс к сухим губам, отпивая глоток тёплой воды, даже краем глаза он не заметил замершую в воздухе книгу. Вся его внимательность давно рассеялась, ещё после этого противного голоса, сказавшего: «Беги!» Берг, с мгновенье подумав, что такое написать, тихо начал выводить на белой бумаге буквы. Закончив, он приблизился к столу и в раскрытом виде, с тихим стуком, положил пред шатеном книгу с запиской, а сам остановился возле него, временно заводя руки за спину, в ожидании, когда же текст прочтут. Роменский вздрогнул, чуть не выронив стакан из руки, вода в котором попыталась выплеснуться за края. Поперхнувшись, шатен опускает на книгу удивлённый взгляд широко раскрытых глаз, читая написанный в ней текст: «Я вернулся и нашёл то, что точно поможет, ты выберешься отсюда, Давид». Не веря и выпав наконец из ступора, шатен оставляет стакан и хватается обеими руками за книгу, поднимая её со стола и ещё раз вчитываясь в короткое послание, а на глазах у него самого уже чуть ли не слёзы наворачиваются. Слёзы радости. На сердце стало спокойнее. — Я не верю, — тихо выдыхает он, всё ещё бегая глазами по строкам, — Никита, это правда ты? — мягкая улыбка расцвела на его губах. Полублондин и сам не смог сдержать своей улыбки и, обойдя друга с другой стороны, приблизился к нему. Оперевшись левой рукой на край стола, он, боясь напугать, сжимает в правой руке ручку. Ней, на чистой страничке книги, которая всё ещё находилась в руках друга, вывел одно единственное, но такое важное слово: — Да. С замиранием сердца Роменский глядел на то, как выводилась эта надпись, пока внутри бурно кипели эмоции радости и счастья. Лёгкий холод, исходящий от прозрачного тела гетерохрома, касался кожи с левой стороны, но шатен не реагировал на это — он был так счастлив знать, что его лучший друг сейчас стоит рядом с ним в этой комнате, целый и вернувшийся обратно. — Я так рад, — он тихо прошептал, но в безмолвной тишине слова различались более чем отчётливо. На чужую радость Берг лишь вновь мягко улыбнулся. Его самого переполняют эмоции, но нужно было сохранять сосредоточенность. Давид, ориентируясь на холод, ведь был абсолютно точно уверен, что он исходит от друга, повернулся лицом к Никите и, словно отчётливо видя того перед собой, поднял голову, предположительно, чтобы встретиться с чужим взглядом. Парень с гетерохромией посмотрел в эти тёмные, из-за бледного и скудного освещения, глаза, которые и вправду смотрели не сквозь, а прямо на него — в душу, проникали и вглядывались в мысли. В них больше не было страха и тревоги, лишь безмятежность и спокойствие. Шатен вытянул свою руку немного вперёд, сжимая в ладони книгу, желая отдать её обратно, чтобы Берг ещё хоть что-то написал. Помедлив, тот берёт книгу в свои руки, раскрывает на чистых страницах и начиная ещё что-то спешно писать, для Давида же книга замерла в воздухе, слегка покачиваясь от нажима на её страницы шариковой ручкой. Закончив, Берг повернул книгу к другу, чтобы тот спокойно смог всё прочитать: «У нас очень мало времени, точнее у меня, не знаю когда, но я скоро вернусь обратно в наш мир». Да, Никита понял это тогда, когда его тело в течении нескольких минут не могло взаимодействовать с предметами. Возможно, это лишь догадки, но почему-то это событие очень сильно походило на знак того, что время уже на исходе. «…В пустоте за окном мне помогли, вручив книгу, где написан способ побега. Там нужно провести специальный ритуал, только для него нужны символы с их переводом, ну или хотя бы с пояснением, как их читать. К сожалению, у меня есть лишь символы без перевода, и я вижу лишь один способ их перевести. Я займусь прямо сейчас этим, а ты пока ознакомься с ритуалом». Выудив из недр другого кармана ещё одну книгу, но уже в разы больше той маленькой записной книжонки, он положил её на стол, открыв на нужной странице. Даже не приступив к прочтению условий того самого ритуала, друг озадаченно спросил: — Что ты хочешь сделать? — в его словах ощущалась тревога. Недолгое чирканье ручкой по бумаге и текст с ответом уже перед глазами Давида. Но почерк в этот раз отличался: он скакал, был плохо разборчив и непонятен, словно ручка дрожала в руках: «Мне нужно пообщаться с зеленоглазым монстром, только он сможет помочь, ты пока прочти записи». — Никита, нет! — шатен подскочил со стула, всплеснув руками. Берг не отшатнулся, остался стоять на месте, наблюдая за отчаянными попытками остановить его. — Тебя убьёт это существо! — восклицает с тревогой Роменский, хотя в глубине души понимая, что не сможет остановить товарища, ведь другого выхода, собственно, и не было. Поджав губы, гетерохром окинул встревоженного шатена взглядом. Выдохнув, он положил свою руку на чужое плечо, чуть надавив, вынуждая сесть. Ощутив внезапный холод на своём плече, как будто туда положили кусок прозрачного льда, кареглазый действительно сел назад на стул, точнее внезапно упал на него, явно не ожидая холодного прикосновения. Записная книга для узника мира Душ, висящая в воздухе, раскрылась вновь на чистых страницах, а ручка как будто сама по себе вывела новый текст: «Во всех этих мирах я лишь как призрак, да, сущности видят меня, но серьёзный вред причинить не способны». Сказать, что эта надпись хоть как-то успокоила друга, значит — солгать. Он ещё несколько раз пробежался глазами по тексту, стараясь найти в нём успокоение. Неожиданно он заметил, что стало на несколько градусов теплее. Эта странность заставила оторваться от текста. Внезапно пришедшее тепло означало лишь одно — Никита ушёл. Тихо опустилась вниз дверная ручка. Заметив это боковым зрением, шатен срывается с места, подбегая к двери, которая успела открыться на пару миллиметров. — Постой, — выкрикнул вдруг он. Берг застыл, держась рукой за ручку, и чуть обернулся в сторону очень близко стоящего друга. Роменский ощутил холод прямо рядом с собой. Нет, он не был мертвецким и пугающим, не был слишком жгуч, как при внезапных прикосновениях — был мягок что ли, как холодок от снега, если к нему лишь слегка прикоснуться замёрзшей рукой. Неизвестно, какая сила движила шатеном, но тот внезапно вытянул свою руку чуть вперёд, ощутив приблизившийся холодок, и надумал рассечь ней воздух, в душе надеясь, что этого не случится. Никита был для него лишь холодным воздухом — неосязаемым, не видимым, не слышимым. Единственный признак его присутствия — мороз и фантомные ощущение на коже от его касаний. В ответ к нему нельзя было прикоснуться: рука проходила насквозь, не чувствуя под собой ничего, разрезая воздух. Но в этот раз произошло нечто другое. Нечто сравнимое с волшебством! Под своей рукой, вместо воздуха, парень ощутил нечто твёрдое и очень холодное, на ощупь, как запястье чужой руки. Берг замер в шоке, ощутив на своём запястье мягкое тепло и заметив, что его мягко обвили за руку. Смотря то в глаза другу, то на своё запястье, он приоткрывает рот, кажется, хотя что-то сказать или же вслух выразить свои мысли, но слова напрочь застряли в горле. Давид видно был поражён не менее его. Холод больно жёг ладонь, но он не отпускал чужую руку, лишь чуть крепче её сжав: — Береги себя, — выдохнул шатен и разжал свою ладонь, на которой ещё осталось ощущение мороза. С секунду постояв в шокированном состоянии и глупо моргая, полублондин вновь повернулся к двери, уже открывая её. Слова были излишни, даже на бумаге, да и «говорить», собственно, нечего. Дверь тихо захлопнулась. Роменский вновь остался на кухне в неприятном одиночестве. Тусклый свет с одной единственной, включённой прямо над обеденным столом, лампы лил вниз, озаряя лишь часть комнаты — вся кухонная утварь, в том числе и шкафчики, тонули в полумраке. Волнение ещё кололо сердце, как иголкой, причиняя душевную боль. Но переживания его пусты, ведь Никита совершено неуязвим в этом мире в отличии от самого Давида. С ним ничего не случиться, его никто не попытается убить, но сердце было не на месте, как-будто предчувствуя плохое. Всё-таки собравшись с мыслями, парень приближается к столу, опираясь на него двумя руками, перенося вес, конечно, лишь на здоровую руку, а второй только чуть-чуть опёрся, так как та ужасно болезненно ныла после ранения, нависая над лежащей в раскрытом виде книгой. Чёрная тень от его силуэта падала на стол, чуть попадая и на страницы. Он принялся читать, и глаза забегали по кривым строкам, разбирая слова. Тишина давила, тихо звенела и нагнетала. Надо же, даже не слышно, что сейчас в других комнатах делает Никита… «Портал? Так вон оно что…» — мелькнуло в мыслях шатена, когда тот прочёл несколько первых строк. «Всё сходиться, в прихожая залита чёрной склизкой жижей, а в зеркале, которое там находится, я вижу своё отражение — значит оно и есть — тот самый портал, так, а что дальше?» — с интересом и волнением Давид вновь скользнул взглядом по строкам. Он понимал, что раз уж есть портал — то его уж точно можно чем-то активировать, остаётся понять только чем. Только он начал читать про всю суть активации «кроличьей норы» — если образно выражаясь, так сразу же свет в комнате мигнул, погрузив её на миллисекунду в полную тьму, под тихий странный треск. Парень отвлёкся, дёрнувшись, и судорожно огляделся по сторонам. Пусто. Рядом ни души, а лампа вновь светит так же, как и пару минут назад. — Не хватало, чтобы ещё свет отключился, — думает он, возвращаясь к книге. В полной темноте он оставаться уж точно не хотел, если уж хоть где-то поискать в этом мире безопасное место, то это только при свету, да и то не факт. В темноте страшнее. Обостряется больное воображение и развивается паранойя, начинают казаться разнообразные шорохи, и по итогу ты понимаешь, что понемногу твоя нервная система уничтожается и ты потихоньку сходишь с ума…

***

Никита, полный уверенности, вошёл в зал, захлопывая за собой дверь и включая бледный свет, уничтоживший поселившуюся до недавнего времени тьму. За окном всё ещё мерцают в тусклом освещении фальшивые снежинки, с тихим шуршанием ударяясь об оконные стёкла. Стоя возле входа, он, не поворачивая головы, бросает взгляд в три тёмных угла, стараясь в них кого-то разглядеть. Параллельно он также прислушивался к тишине, которую в любой момент могло что-то нарушить. Штора возле высокого балконного окна по неведомым причинам колыхалась, как от ветра, но Берг был в той тёмной тьме и никакого, даже малейшего колыхания воздуха там не было. Это насторожило парня, но он не подал виду. Если что-то сейчас внимательно наблюдается за ним, то он должен вести себя смело и уверенно, чтобы показать, что намерения у него серьёзные. На удивление было тихо. Абсолютно тихо. Ничего странного и подозрительного также не попадалось на глаза, кроме замершего времени на электронных часах, но оно остановилось там уже давно. Атмосфера не выглядела враждебно, по крайней мере она лишь старалась быть такой. Именно это спокойствие и гробовая тишина настораживали. Настораживала никак не желающая замереть на одном месте штора, настораживал чуть мигающий свет, да в конце концов настораживала сама темнота, спрятавшаяся в углах, но в ней никого не было. Также не было ни чувства чужого холодного взгляда на себе, ни мерзкого ощущения чьего-то присутствия. «Слишком подозрительно» — кося взгляд на выключенную плазму, которая, по опыту говоря, может в любой момент зажечься, показывая давящий на нервы белый шум. Выдыхая, Берг шагает в центр зала. Мягкий ковёр заглушает его шаги и не даёт доскам скрипнуть. Повернувшись лицом к разбитому окну, чьи осколки до сих пор лежали на полу и торчали из оконной рамы, что выглядело небезопасно, он расставляет руки в стороны, якобы в приглашающем жесте. Выдыхая и собираясь с духом, он ощущает, как подступает неожиданное волнение, а сердце бьётся сильнее либо в предвкушении, либо от нагнетающего положения вещей. Внезапно он громко выкрикивает: — Хей, зеленоглазая сущность! Приди ко мне! Я просто так отдаюсь тебе на растерзание, слышишь, просто так, без боя! — да, глупый монолог, полублондин сам был в нём не уверен, но на ходу успел придумать лишь это. Не может же он напрямую выкрикнуть, что знает, как зовут существо, знает кто оно и что ему нужна помощь. На такой зов уж точно никто не придёт. А вот услышать, что лакомый кусочек предлагается за просто — так это уже другое дело. Услышать, что добыча добровольно сдалась, тот ещё рай для ушей кровожадного охотника.

***

Книга тихо захлопывается и отодвигается на середину стола. Ножки стула скользят по полу подальше под еле слышимый скрежет. Свет моргнул пару раз. Давид прочёл и усвоил всё то, что требовалось, правда пришлось присесть на стул, ведь последние предложения, в которых говорилось, что придётся ощутить адскую боль, буквально заставили ноги подкоситься. Сейчас он должен был действовать. Взять всё то, что ему нужно, подготовить место для обряда, а главное — собраться с духом. Он понимал, что придётся проводить ритуал самому и никакой Никита или кто-то знающий в этом ему уже естественно не поможет, и от этого становилось тяжело. Пройти вновь сквозь прошлую боль, буквально вскрыв шрамы на сердце, да ещё и в одиночестве — это муки. Он боялся, что не справиться и так и останется в этом мире навсегда, пока его полностью не убьют тёмные обитатели. В глазах разлилась неуверенность, и он всё ещё, даже уже встав со стула, смотрел на обложку закрытой книги, не решаясь сдвинуться с места. А время-то тикало! Заставив выйти себя из своих нагнетающих мыслей, он разворачивается в сторону кухонных столешниц, тонущих во тьме, как и вся другая кухонная мебель. Вторая лампа именно над этой зоной не работала, как будто специально. Приближаясь к тёмной части комнаты, Давид вошёл во тьму, и его силуэт словно растворился в ней. На ощупь он попытался найти выключатель от подсветки, встроенной в верхние шкафчики, чтобы хоть как-то разогнать темноту. Спустя несколько неудачных попыток и пару раз больно ударившись здоровой рукой то об острый угол столешницы, то об край микроволновки, под пальцами он всё же ощутил нечто, напоминающее выключатель. Щелчок, и яркий свет озаряет небольшой кухонный уголок, исходя лишь от встроенной подсветки. «Замечательно!» — хоть какое-то везение пожаловало. Его взгляд сразу же магнититься к чёрным ручкам, торчащим из деревянной подставки, придвинутой к стене. Где-то в закромах разума мелькает мысль, что ему сейчас срочно нужно схватиться за одну из чёрных ручек и забрать предмет, крепящийся к ней, с собой. Желание с каждой секундой становилось всё сильнее. Сам он не был уверен, что именно сейчас ему нужен этот «опасный предмет», но подсознание заставляло. Рукой он потянулся к холодной рукоятке, необъяснимая дрожь заставляла пальцы подрагивать. Роменский вытащил нож. Острое, заточенное, тонкое лезвие блеснуло в тусклом свете. Прикладывая палец к заострённому краю, он чуть проводит им по металлу, проверяя, насколько хорошо заточен нож. Очень острый. Кажется, ним можно даже бумагу без усилий разрезать. Неожиданно из глубины квартиры доносится страшный грохот, нарушивший нагнетающую тишину. Парень вздрагивает всем телом и тут же «ойкает» от внезапной боли, растёкшейся по большому пальцу; переводя взгляд на нож в своей руке, он замечает маленькую каплю крови на его лезвии и тут же отдёргивает другую руку, лицезрея на пальце кровоточащий порез. Нож выпадает из дрожащей руки, звонко ударившись о плитку на полу, да так, что этот звон металла, казалось, эхом разлетелся по всей квартире. Ничего лучше не придумав, чем приложить порезанный палец к бинту на другой руке, чтобы вся кровь впиталась в него, шатен опёрся бедром о столешницу. Привычная тишина вернулась назад в комнату, как к себе домой, расположившись там. Свет стал чуть тускнее, а тьма в углах ещё страшнее и глубже.

***

Прошло минут пять, но как была тишина, так таковой она и осталась — ни единого намёка на чужое присутствие, лишь странное смешанное чувство. Будто нечто смотрит на тебя, поедая взглядом. Будто у стен выросли глаза, и они медленно испепеляют своим взором спину человеку. В голову залазит рискованная идея… А что, если выйти на балкон? Ну не утащат же его прямо в пустоту? Ведь так? Долго не рассуждая на эту тему, Берг направляется к балконной двери и открывает её. На балконе было темнее и не уютнее, а ещё холод пробирал до костей. Сейчас снежинки за стеклом различались ещё чётче. — Ну же, зеленоглазая сущность… Приди! — восклицает как будто в никуда полублондин, бегая взглядом по бездонной темноте за окном. С каждой секундой обстановка по неизвестным причинам напрягала всё больше. — Нам нужно срочно поговорить. Как там тебя. А… — он не успевает выговорить даже первый слог, потому что одно из окон с силой открылось настежь, громко стукнувшись о соседние, а стекло едва ли не разбилось. От неожиданности слова застряли комом в горле. В темноте вспыхнули яркими огнями два сияющих зелёных глаза. Взгляд существа был готов сжечь человека, от чего Никите стало жутко некомфортно, а тело напряглось, хотя он и так уже был на взводе. — Ты не можешь знать моего имени, — отвергая этот факт, зелёные очи прищурились, а их обладатель всё ещё оставался за стеклом, не желая выйти на свет. — Я знаю намного больше. Знаю кто ты, знаю, что за окнами и знаю, как сбежать отсюда, — вываливает на одном дыхании человек, к тому же довольно дерзким тоном, чтобы показать свой серьёзный настрой. Существо моргнуло, ничего не предпринимая. Еле заметные белёсые зрачки забегали в разные стороны, а после послышался усталый выдох. Неожиданно глаза приблизились к балконному окну, и рука с длинными чёрными когтями вынырнула прямо из густой тьмы, вцепившись в оконную раму. После вторая рука сделала то же самое, чуть постукивая когтями по белому пластику. Ярко-зелёные глаза по-прежнему глядели на парня, но только уже с лёгким удивлением. — Где ты был? — серьёзный низкий голос нарушает тишину, отдаваясь каплей холодности и притворной незаинтересованностью. — В мире вечности, — следует ответ, а парень делает шаги назад, ведь внезапно довольно резкими и быстрыми движениями существо вылезло из пустоты, оказавшись прямо на балконе, и выпрямилось в полный свой рост, расправив широкие плечи. Вполне себе обычные человеческие черты внешности: тридцатилетний мужчина, даже ближе к сорока годам, с мешками под глазами и почему-то выступившими на лбу морщинами, с длинными, где-то до плеч, чёрными, спутанными волосами; одет в угольно-чёрную рубашку, поверх которой накинута тёмно-зелёная кофта, а также чёрные джинсы. Всё бы ничего, но — на руках когти, кожа слишком смуглая, мешки под глазами неестественного, чернильного цвета, чёрные вены на руках и ярко-зелёные глазницы. Да и сам рост чуть ли не под сто девяносто сантиметров. Существо возвышалось над человеком, глядя на него сверху-вниз с серьёзным выражением лица, словно желая что-то спросить. Внезапно где-то в другой комнате раздался странный звон, заставивший Никиту вздрогнуть от неожиданности и накрывшего его негодования. Зеленоглазое существо медленно подняло голову, заторможенно повернув её к двери, анализируя взглядом. — Если бы ты был там, тебя бы не было здесь. Тебя стерли бы в пыль, ведь тебе, простой смертной душе, которую любая, даже самая слабая сущность сможет перекусить напополам, не удалось бы вернуться хотя бы сюда, — зло сверкнув глазами, произносит существо с недовольством, низким голосом. Никите стало не по себе от жгучего взгляда, который медленно пожирал его. Уверенность начинала быстро выветриваться из его тела, и он начинал понимать, что к диалогу с этим… С этой душой — он не готов. — Но всё же я жив и… — он сглотнул, запнувшись, ведь зеленоглазый надменно засмеялся грубым голосом, опираясь когтистой рукой о подоконник и чуть наклоняясь назад. Ему открыто не хотят верить. Потому что он — просто человек, а, видите ли, сам Акельн, как будто никогда человеком и не был, видно, тёмные силы полностью уничтожили его личность. Так стоит ли с ним вообще разговаривать? «Что ж, меня ещё не постарались проткнуть насквозь когтями, значит всë же он готов слушать. Жаль, что помочь может лишь… Он», — Никите поистине было некомфортно от этого общения. Над ним просто насмехаются, не верят и устрашают своим взглядом, заставляя усомниться в своих словах. — Ты не должен смеяться надо мной, — тихая, но спокойная фраза, наполненная железной решимостью, заставила существо лишь выгнуть бровь. — Ведь ты сам был на моём месте, сам почти что умирал от безысходности и нещадно искал способ сбежать, пошёл на крайние меры, — свет в зале, мягко лившийся вниз с ламп и даже немного проникая на полутемный балкон, отключился буквально на секунду, но после сразу же зажёгся обратно. — Ты стал неубиваем и прошёл все четырнадцать этажей центрального небоскрёба, повстречался с каждым его монстром и даже с Фелисом, по итогу достиг чего хотел, и сейчас ты не веришь тому, кто стоит на твоём бывшем месте? Тому, кто тоже из плоти и крови? — существо слушало внимательно, не смея перебивать, ведь человек говорил кристально чистую правду, и от этого где-то в недрах подгнившей из-за владения тёмными силами души пробудилась старая, привычная для людей, совесть. Смех его давно закончился, а рука, поцарапав когтями подоконник, убралась с него, а сама сущность выпрямилась. — Акельн, ты не веришь душам? — внутри названного всё перевернулось, внутренности скрутились в клубок, а отрезвляющая боль, как тонкая игла, кольнула сердце. — Замолчи, — тихо и по-змеиному шипя, срывается с потресканных губ; существо прикрывает зелёные глаза. Голос Никиты действительно смолк, а сам парень отшатнулся на шаг назад, хотя Акельн не проявлял агрессии. — Я тебя понял, человек, — он распахивает свои яркие очи и начинает бегать взглядом по предметам, находящимся в зале и видным со стороны балкона, специально обходя взором силуэт Никиты, мягко освещённый со спины бледным светом. — Что нужно тебе? — голос смягчается, нет больше прежнего шипения и надменности, нет раздражения и агрессии. На пару мгновений зеленоглазый действительно представил себя на месте парня, вспомнил, как действительно ему было тяжело, а ещё припомнил, что помощи просить ему было не у кого, ведь никто ничего и не знал. Он вспомнил, каково это — быть человеком: бояться, паниковать, грустить, сострадать, любить и ещё много чего. И всего этого бывшая человеческая душа не испытывала уже много дней. Сейчас всё изменилось. Акельн стал тем, кто хоть что-то знает, значит, у него есть долг перед всеми душами. Он обязан им помочь, чтоб прекратить чужие мучения, раз уж не смог и не может спасти самого себя. В его взгляде поскользнулась отрешённость. Прямо на глазах у Никиты он вновь перевернул весь свой внутренний мир с тёмной стороны на противоположную, а Берг отчётливо заметил, как чужое поведение стало менее враждебным и более открытым к диалогу. — Мне очень нужна помощь, и я готов пойти на всё. Мне нужен перевод символов, а я не знаю его. Обратиться не к кому. У меня нет другого выбора… Пожалуйста… — в двухцветных, тёмных из-за такого тусклого освещения, глазах вспыхнуло отчаяние. Жалкое зрелище. Очень жалкое. Человек застрял в безвыходной ситуации, потеряв ключи к спасению для другого, и из-за этого приходится идти на крайние меры. В очередной раз… Но в глазах Акельна пусть он и выглядел немного разбитым, но ни капли не жалким. Вы что, этот человек самолично, даже не ведая, что его ждёт, пошёл добровольно на «съедение монстру» ради своей цели. На мгновение показалось, что существу всё равно на чужие просьбы и мольбы о помощи, ведь он, сверкнув зелёными, подобно двум пламенным искрам яркого фейерверка, глазами, отвернулся от человека, приближаясь к окну и пристально глядя во тьму. — Мы не можем здесь говорить об этом, — с толикой настороженности обронил он. Полублондин уж было хотел узнать причину, спросив о ней, но этого даже не пришлось делать. — Нас подслушивают, следуй за мной, — дополняет он и выпрыгивает из ранее открытого окна, оказываясь во тьме за ним. Силуэта видно не было, ведь тьма полностью обволакивала его тело, но зато глазницы горели как два маяка. После этих слов парень скосил взгляд в один из тёмных углов и на долю секунды заметил, как чья-то тень пошевельнулась в нём, предположительно заметив человеческий взгляд. От этого Никита вздрогнул. Существо было, и вправду с самого начала их сухого диалога их бесцеремонно и нагло подслушивали. Подходя к тому же окну, парень, с лёгкой боязнью опираясь одной рукой о подоконник, перешагивает через раму, оказываясь в очередной раз в этой пустоте. Здесь нельзя сказать, что царит безопасность, напротив, никогда не знаешь, что может произойти. Хоть он и был здесь, тревога не покидала его мыслей. — Слушай внимательно, — начинает низким голосом сущность. Неужели, оказавшись лишь в трёх метрах от балкона в этой тьме, их ничто не сможет услышать, ни разные тёмные сущности, ни в конце концов тёмная личность Берга, ни сам владыка обоих миров? Так или иначе Акельн принялся всё рассказывать, иногда озираясь по сторонам и скашивая взгляд на человека, чей вид выражал внимательность и сосредоточенность, а необычные глаза, с отличающимися по цвету друг от друга радужками, даже не моргали, словно если бы они это сделали, то какая-то крупица информации улизнула бы. — Перевод звучит так: «Как двери открываются ключами, так лаз в мой родной мир, откуда я родом, отворись. Даруй всевышняя богиня фортуны мне ключи, да убереги от напасти ангел хранитель».

***

Алая полоска осталась на белой ткани футболки, после того как Роменский вытер лезвие ножа от собственной пролитой крови. Он давно ещё подумывал чем-то вооружиться, но всё никак не было подходящего шанса, теперь же удача на мгновение стала на его сторону, главное не упустить её. Опасно ли будет ходить с кухонным ножом? Возможно… Но так хотя бы капля уверенности будет плескаться в его крови. Если вдруг зеленоглазое недоброжелательное существо или ещё что похуже предпримет попытки запугать, тогда-то уж сразу можно будет полоснуть существо ножом. Не факт, что обычное орудие подействует, но кто не рискует — тот не живёт. При этом цель его далеко не ограничивалась на том, чтобы вооружиться, сейчас ему нужно другое. На удивление ножик оказался складным, хоть и был весьма велик и стоял в стойке с остальными, уже обычными режущими орудиями. Поэтому не составило труда его сложить и запихнуть в карман штанов. Рука опустилась вниз к ящику столешницы и схватилась за холодную металлическую ручку, открывая его. Тихий скрип при выдвигании ящика и приглушённый стук, означающий, что сильнее вытащить его уже не выйдет, прозвучали гораздо громче, чем могло показаться. Внутри было много всего, начиная от столовых приборов и заканчивая венчиком и поварёшками. Но здесь ему нужен лишь один предмет. «Так, где же молоток?» — звучит в мыслях, пока Давид начинает копаться в содержимом ящика. Столовые приборы громко позвякивали из-за того, что их случайно задевали. Если он правильно понял инструкцию, то зеркало ему нужно в обязательном порядке разбить, ну а чем это можно сделать, если не молоточком для мяса? Он как раз железный и тяжёлый, любое стекло не устоит при сильном соприкосновении с ним. Наконец найдя то, что искал, парень вытаскивает из ящика инструмент, крепко сжимая его в руке, другой он задвигает ящик обратно и направляется к выходу из кухни. Замирая у двери, он хватается за дверную ручку и, чуть её приоткрывая, немного высовывается в коридор. Взгляд тёмных глаз пробежался по ступеням тёмного цвета, по лампам, как потолочным, так и настенным, к слову, несколько светильников не работало, из-за чего свет выглядел рассеянным и бледным, а где-то виднелись даже тёмные проплешины, куда его лучи не доходили, в частности это были углы. Изучив взглядом каждую дверь, причём все они были закрыты, Давид убедился в том, в чём хотел. Пусто. Никого. Настороженно и как можно тише он выходит из комнаты и закрывает бесшумно дверь. Сжимая кухонный молоток для мяса, который необходим лишь для обряда, парень быстрыми шагами, благо чёрный ковёр проглотил все звуки, подходит к закрытой двери. Она вела в прихожую. Осторожно он кладёт на пол инструмент, ведь напрягать больную руку совсем не хотелось, он прикасается к ручке и открывает дверь. Лучи бледного света скользнули во тьму прихожей, разогнал её у порога. Несколько бликов мелькнули в жидкой чёрной субстанции, разлитой на полу бесформенным неказистым пятном. Взгляд глаз, где на фоне чёрной, из-за не лучшего освещения радужки даже зрачок не различался, прошёлся по густой темноте, метаясь по ней и выискивая невидимую угрозу. Сглатывая, шатен переступил порог, а рука прикоснулась к стене в попытке нащупать выключатель. Послушался щелчок, и белый свет озарил комнату, прогнав тьму и спугнув всех тех, кто мог в ней прятаться. Несмотря даже на эту яркость, отголоски тьмы ещё остались в виде длинных теней от предметов на полках, шкафчиков, штор… Особо пугающе выглядел «закоулок» у входной двери — то маленькое пространство, которое после расширялось, где уместилась вешалка и пара шкафов и тумб. Там чёрные тени были гуще и буквально поглощали собой дверь, ведущую на лестницу. Наклонившись, Давид подбирает молоток с пола и, обходя разлитую на полу жижу, приближается к зеркалу. Дверь закрывать он не стал, не видя в этом надобности. Он замирает у зеркала, очерчивая взглядом своё отражение. Такое странное… Непривычное. Белый свет озаряет со спины, поэтому лицо остаётся в лёгкой тени. Вид блёклый, измотанный; заметные синяки под тёмными глазами; взлохмаченные волосы; пыльная, грязная и мятая одежда; пятна крови на ранее белой футболке; аккуратно наложенный бинт на руке с несколькими алыми пятнышками…

***

— Теперь диктую транскрипцию, — в голосе сущности чувствовалось острое недовольство, но его смягчили остатки сострадания к людям. Никита медленно кивнул и, нырнув рукой в карман, достал ручку и стал записывать всё на своей левой ладони, даже листка бумаги под рукой не оказалось. Акельн диктовал медленно, по звукам, чётко их приговаривая и повторяя по несколько раз. Берг успевал за ним записывать. Их окружала пустота, где были лишь они и никого постороннего. Сзади виднелось расплывчатым пятном балконное окно, манящее и просящее вернуться обратно, а не стоять не пойми где. Где-то на фоне и очень приглушённо послышался скрип двери, а после такой же тихий щелчок. — Всё записал? — строго спрашивает зеленоглазый, чей силуэт всё-таки кое-как, но можно было выцепить из окружающей тьмы. И здесь единственное, что хорошо видел Никита — так это данный силуэт и собственное тело, от которого как будто исходило свечение. — Да, — уверено отвечает полублондин, дописав последнюю букву и подняв взгляд на помогающую ему душу. — Хорошо, теперь, — силуэт подплыл к нему, неожиданно холодная когтистая рука схватилась за ручку, выхватывает её из чужой ладони, а вторая рука вцепились в человеческое запястье, впиваясь в него когтями до лёгких, неприятных царапин, которые останутся на коже пекущими красными напухшими полосами. Никита обомлел, инстинктивно отшатнувшись назад, из-за чего чёрные, со светящимися кислотно-зелёными полосами, когти впились лишь сильнее, фиксируя руку так, чтобы её нельзя было вырвать. Акельн же быстрым движением повернул кисть к себе тыльной стороной. От резких действий что-то хрустнуло в запястье. Сжимая в пальцах ручку, чему немного мешали когти, «миф» начинает с нажимом писать на коже мелкие символы. Кожа в том месте начинала гореть неприятной слабой болью от силы, давящей на ручку. Внутри парень всё пытался понять мотив такой грубости или это существо привыкло со всеми обращаться… так. Его рука вздрогнула, когда кончик ручки едва ли не проколол дыру в коже, сильно её продавив. Но чужая рука расслабилась, правда наконечник пишущего предмета ещё касался кожи. Акельн медленно повернул голову, смотря в разноцветные глаза, в которых плясало непонимание, смешанное со скрываемым страхом, кои он видел очень хорошо. Самодовольная улыбка растянулась на губах, а он лишь тихо произнёс: — Считай — сегодня я милостив, — от странной интонации, похожей на завуалированную угрозу, у Берга по спине побежали мурашки. Стоило сущности лишь чуть разжать свою крепкую хватку, жгущую как холодом, так и болью от острых когтей, как человеческая рука отдёрнулась, быстро выскальзывая, а сам парень отошёл на пару шагов. Ещё чуть-чуть, и он упрётся спиной в балконное окно. — Я дал тебе правильный порядок символов, — в темноте сияли зелёные глаза с лёгким прищуром. — Спасибо, — почти шёпот сорвался с человеческих уст, а сам их обладатель на секунду бросил взгляд на комнату за стеклом. — Большое спасибо! — вырывается уже громче, и парень срывается с места, заскочив через окно обратно на балкон. Он сразу же поспешил в зал и, находясь уже в центре него, услышал, как после затишья существо выкрикнуло ему вслед: «Удачи». Парня это поразило, он думал, в этой душе осталась лишь грубость и намёки на человеческое прошлое. Но, кажется, даже в душе, отравленной тьмой по её же согласию, может сохраниться нечто светлое. Или пожелание было сказано из жалости? Зелёные глаза моргнули, заметив застывшую, но после быстро исчезнувшую из поля зрения фигуру. Тяжёлый выдох нарушил темноту, а две «искорки» в ней потухли. — Хоть бы у них всё получилось, — эти слова звучат с такой надеждой, с таким желанием, с такой мольбой; тихо, но сочувственно. Никита не слышал этих слов, ведь давно скрылся в коридоре. Первое, что бросилось ему там в глаза, так это приоткрытая дверь в прихожую. Промедлив, он осторожно приближается к ней и заглядывает через щель в другую комнату. Взгляд сразу цепляется за фигуру друга у зеркала, что-то высматривающего в своём отражении. Похлопав руками по карманам — окончательно убедившись, что забыл где-то записную книжку, Берг понимает: «Кажется, я оставил её на кухне» — он сразу же отправляется туда и обнаруживает искомый предмет на столе вместе с ещë одной книгой. Хватая в руки эти два предмета, парень возвращается к приоткрытой двери и, толкнув её носком кроссовка в сторону, заходит в комнату. Роменский стоял в ожидании у зеркала, заведя обе руки за спину и поглядывая то на отражающую поверхность, то на дверь. Но как только она открылась шире, а в комнату заплыло две книги, лежащие маленькой стопкой, он встрепенулся и оживился. «Никита, наверно, смог что-то узнать» — думает он, следя за тем, как книги опускаются и кладутся на низенькую тумбу у зеркала, а после самая маленькая записная книга вновь взлетает в воздух и раскрывается, шелестя страницами; к ней тут же подноситься ручка, начинающая что-то писать. Берг внимательно переписывал всё как из своей памяти, так и со своей ладони, оставляя тёмные, мелкие, но понятные буквы на белых страницах; порой сверял, правильно ли написал перевод и так ли изобразил тот или иной символ; аккуратно нумеровал все действия и мельком поглядывал на внимательный взгляд тёмных глаз с примесью любопытства. Последняя буква была дописана, и после неё осталась точка. Немедля, гетерохром разворачивает свои записи к другу, а тот в свою очередь забирает эту книжечку в свои руки, вчитываясь в мелкие надписи: «Во-первых, ты должен будешь написать символы в правильном порядке на зеркале, после разбив его. Во-вторых — придётся посмотреть в глаза своему отражению и произнести перевод текста, а после приложить ладонь. Перевод и порядок символов я указал на другой странице». — А чем писать? — внезапно тихо спросил Давид, ещё раз перечитывая текст. Берг задумался. Если бы это надо было делать определённым материалом, то в дневнике по-любому что-то да было бы об этом сказано, значит, подойдёт всё, что угодно, что способно писать по стеклу. К примеру, маркер. Где-то он как раз-таки завалялся. Никита поскорее вышел из прихожей, спеша к своей комнате. Там, открывая ящики рабочего стола в полумраке, к сожалению, свет был слишком тусклым, средь разных ручек, бумаг, простых карандашей и многих мелких канцелярских штук, что хранились там часто за ненадобностью, ожидая своего часа, он старался найти один из нескольких маркеров. Роменский запомнил всё: и порядок действий, и перевод фразы, и даже её транскрипцию на всякий случай. Подробности друг не раскрывал, а сам шатен не всё тогда запомнил из дневника какой-то сбежавшей души. Ритуал на первый взгляд выглядел слишком простым, из-за чего узника этого мира гложили сомнения, что тот сработает. «Слишком легко, так не бывает» — он открыл одиноко лежащий на тумбочке дневник, ища на его страницах более подробные детали, но ничего нового не нашёл. Да разве Пустой человек так просто выпустит его из своего мира? «Нет, чувствую, здесь всё-таки есть скрытый подвох» — плохое предчувствие не отпускало. Неожиданно его отвлёк громкий звук, донёсшийся из противоположной комнаты. Это Никита полностью вытащил ящик из стола, ставя его на пол и опускаясь возле него на колени. Его собственная тень упала на всё содержимое, не давая нормально что-либо увидеть. Ещё пару минут копошения во всех этих ненужных, казалось бы, бумагах, хоть на макулатуру их сдавай, Берг отыскал один единственный чёрный маркер. Куда делись остальные четыре — уже не важно. Поднимаясь с колен, да так и оставляя ящик на полу, парень возвращается обратно к другу, что листал дневник. Подходя к тому со спины, он останавливается. Лёгкий холодок заставил мурашки побежать по телу, и шатен обернулся. Нечто холодное, как лёд, коснулось запястья и надавило на него, тяня немного вперёд, так что пришлось вытянуть руку. Полублондин, сжимая чужое тёплое запястье своей правой рукой, сильнее отогнул пальцы и вложил в ладонь, которая после сжалась, маркер. Взгляд шатена скользнул на предмет в своей руке. Что ж, у него теперь всё есть для ритуала, но готов ли он?.. Холод вскоре исчез, а в воздухе повисла в очередной раз книга и ручка над ней: «Удачи! Это будет тяжело, но я верю в тебя, какое-то воспоминание не должно тебя сломать. Ты сильный, я знаю… Прости… Дальше я бессилен, не смогу тебе помочь». Это гласил текст, оставленный на белых листах, что оказался вновь в руках Роменского. Гетерохром писал его быстро, из-за чего неаккуратные буквы скакали, отличались друг от друга, пока картинка перед глазами медленно плыла. — Ты уже уходишь? — горечь слышалась в тихом голосе, пока тёмные глаза смотрели в никуда, на неизвестную точку на двери. Давида оставляют здесь в одиночестве, один на один с тьмой за окнами, с зеркалом и с предстоящим ритуалом, без поддержки… Без хотя бы малого ощущения, что кто-то рядом. Одного. Никита осторожно забирает книжку из чужих, дрогнувших от этого рук и начинает оставлять в ней последние записи. Текст размывался пред глазами, плыл, двоился, голова гудела, а в ушах слышался шум, похожий на ночной скрежет цикад. Начал слышатся собственный стук сердца, а дыхание стало тяжёлым, медленным. Комната начинала давить, тьма пред очами сгущалась. В теле вспыхнула острая слабость, и он, даже не заметив этого, упал на колени, после чего полностью сев на пол. От этого неудачного падения тело отдалось тупой болью. Рука, сжимающая ручку, дрожала, из-за чего линии получались кривые. Внезапно захотелось просто взять и уснуть, и тело даже поддалось этому желанию, качнувшись вбок, но выставив левую руку, он не упал, а опёрся нею, продолжая писать. Давид видел то, как книга, изначально весившая на одном месте, резко дёрнулась вниз, оказываясь на полу, а ручка, так и норовя лечь на бумагу. Испуганно шатен опускается на корточки возле книги, взволнованно задавая бесполезный вопрос: — Никита, — голос дрогнул, по неизвестной причине превратившись в шёпот. — Что с тобой? Но вместо ответа он увидел, как резко и чуть ли не рвя кончиком ручки бумагу, внизу исписанной страницы печатными заглавными буквами написалось кривое слово, где линии букв были грубыми и немного «дрожали». «Прощай» — и сразу после с тихим звуком ручка упала на пустую страницу. Тело Берга полностью коснулось пола. Что-то внутри пыталось его разорвать в клочья, по ощущениям там пылал огонь, сжигающий внутренности. Пред глазами спустилась мыльная тёмная пелена. Он совсем ничего не видел, лишь пятна. Дышал через рот, буквально заглатывая воздух. В горле застрял кашель. Это было странное ощущение — будто нечто хочет выдернуть его из мира. В голову по ощущениям вбивались гвозди, принося с собой острую боль. Конечности ныли. «Такое чувство, будто я сейчас сгорю изнутри» — мысли казались вялыми, медленными. Да и вообще всё вокруг замедлилось. Еле как он повернул голову в бок. Из него как будто выкачивали силы. Но последнее, что он увидел — размазанный, как пятна акварели на белом нежном холсте, силуэт своего друга, склонившегося над ним, хотя на самом деле над книгой. На удивление он сумел чётко словить этот взволнованный и печальный взгляд глаз цвета са́мого горького шоколада, с тусклыми световыми бликами, который словно молил: «Не бросай меня». Только взгляд он разглядел чётко, а после пелена тьмы растворилась, унося с собой сознание, возвращая его в свой родной человеческий мир.