Дневник Воспоминаний

Империя Поланка; Город N; 3 ноября; 21:36; Мой сосед сверху, типичный «пьяница Петрович», человек, которого я вижу каждое утро у лифта и думаю: «А вдруг когда-то он был кем-то большим» — ветеран Третьей Северной войны, так не просто ветеран, но ещё и бывший капитан? Даже не знаю кого эта информация шокировала больше, самого Петровича, или меня. То есть, конечно, с учётом наличия оружия в его квартире это имеет какой-то смысл, но я совершенно не видел в нём аж капитана! Следующие строки написаны уже другой ручкой. Почерк стал грубее, иная черта пишется намного длиннее чем остальные. — «20 сентября. 2016 год. Память определённо играет со мной злую шутку. Почему я не помнил этого? Даже не так, почему я помнил совершенно ДРУГИЕ вещи?! Ведь я точно помню что работал в институте имени Елизаветы Уокер, преподавал химию. Сколько историй у меня с этими подростками, не пересчитать. Ну не может ведь это всё быть блять выдумкой! Но и то, что я начинаю вспоминать — тоже. Чему мне верить?..» — Неожиданно, старая желтоватая лампа, освещающая тетрадь (мне никогда не нравилось включать полный свет по вечерам), резко потухла, оставив меня в почти полной тьме, пробиваемой лишь лёгкими отсветами города, шедшими через окно. То-ли уже не впервые ломающаяся лампа решила передохнуть (ударение ставьте сами) ещё разок, то-ли свет пропал. Решив и свет проверить, и еды достать, я направился на величайший обитель всех голодных — маленькую комнатушку в углу квартиры, где по дрееевним преданиям хранится все, что нужно среднестатистическому человеку для выживания. Ну а если серьезно, то спустя пару-другую шагов я оказался на кухне, напротив выключенного холодильника. Значит, света все-таки нет не только в лампе, но и во всей квартире. Впрочем, такое происходит не впервые… да и поесть мне это совершенно не мешает! Достав кофе, хлеб, и только купленные молоко с колбасой, я поставил турку с кофе прогреваться на газовой плите, принявшись за нарезку треугольных бутербродов, так как с недавних пор какой-то гений решил, что самую популярную колбасу надо бы сделать… треугольной, а не круглой, как все остальные. Бред конечно полный, но тут можно лишь по возмущаться на кухне: маркетинговый отдел компании, базирующейся в далёком городе не переубедить. Прямо во время нарезки последнего кусочка хлеба, нужного на вечерний перекус, я резко услышал тихий «пиик» включающегося холодильника. Значит, свет дали! После очень даже приятного перекуса, я вновь сел за деревянный стол с кучей ненужных шкафов, доставшийся от бабушки, и открыл дневник. Глазам уже не терпелось скользить по строкам, вычитывая новую информацию про Петровича! — «Всё ещё 20 сентября. Я начал вспоминать своих сослуживцев. По какой-то причине, каждый из них вызывает у меня, помимо совершенно разных, одно общее ощущение: словно я копаюсь в могилах. Это ужасно, до тряски рук неприятно, но надо продолжать. Я не могу оставить всё это в задворках разума. Для дальнейшего удобства воспоминаний и что бы точно больше не забывать, запишу небольшой список, хотя, внешность их мне все ещё вспоминается очень расплывчато, запишу когда вспомню: 1) «Ведьма», или же, Елизавета Уокер. А ведь я, по старой памяти, преподавал в университете её имени. Интересная ситуация, да и личность: хаотичная, эмпатичная и очень заботливая дама. Её поведение меняется так часто, а функции химика отряда на операциях, связанных с наркотиками, так хорошо вяжется, что многие считали что она регулярно немного принимает. Впрочем, проверки теорию не подтвердили (хотя проводили её на гражданке, где-то через неделю после последней операции). Если отличать какие-то черты внешности, что я смог выдернуть из памяти, то это её глаза. Глаза, прожигающие своим тёмно-зелёным оттенком насквозь. Вспоминая разговоры с ней, было крайне тяжело держать прямой зрительный контакт с ней. 2) «Кустарник» — Резнов Сергей, наш снайпер. Иногда мне казалось, что по рации мне отвечает не человек, а философский камень собственной персоной, блять. И это сейчас был комплимент в его сторону, если что! Спокойный, сдержанный, постоянно говорящий о глубоких и сложных темах и старающийся поддерживать моральное состояние отряда (часто даже лучше меня). Единственное что, из обрывков его фраз о прошлом, начинаешь понимать что в голове у него творится ещё тот тихий омут. Возвращаясь к выделяющимся внешним признакам, мне всегда казался очень специфичным, и при том, подчёркивающим его характер шрам, прорезающий переносицу поперек и словно делящий всё лицо на две части. 3) «Скальпель» — наш медик, образованный и до ужаса интеллигентный человек. Всегда найдет что сказать и очень любит переговорить с Кустарником. Нигде не слышал более спокойные и адекватные споры чем у этих двух. Имя я его не помню, но зато никак не могу пропустить его пристрастия к вину с северных регионов, где он и жил, владел имением, да и вообще был ещё тем аристократом северного порядка. Про отличительные черты… Определённо, его улыбка и редкая, но тем не менее очень заметная, седина в волосах. Тихая улыбка почти никогда не сползала с его лица, из-за чего он всегда выглядел очень уверенным в себе, при том приятным человеком. 4) Последний. Наш штурмовик — «Стальной». Кажется, он и вправду был стальным. Столько брони, стали и конструкций в теле не могли оставить его в обычном, человеческом виде. Машина, механизм по выполнению приказов, которая когда-то давно была человеком. Я, как ни странно это признавать, в коем то роде боялся его. Сложно понять о чём через секунду подумает это нагромождение, похожее на ходячий танк. И вроде, это всё. Всё, что я могу о них вспомнить. При том, не могу не отметить что это уже хороший результат, я ведь вспомнил их характеры! Меня, говоря по правде, охватывает паранойя. Чем больше я думаю о них, чем больше вспоминаю, тем тревожнее мне становится. В мою голову забредают теории, каждая хуже предыдущей, а мысли и вопросы жрут мозг сутками. Мне становится очень тяжело работать, я не могу думать ни о чём другом! Думаю, придется мне сделать ещё небольшую сноску, в этот раз вопросов, что бы сложить их в своей голове, наконец почувствовать чуть больше опоры под ногами: Откуда берётся тревога? Что произошло с командой? Почему я забыл всё это? По какой причине я не получаю выплаты по ветеранству, как, например, мой коллега, что даже на фронте не бывал, да деньги получает? Правдивы ли мои воспоминания о преподавании в университете? Вроде пока всё. Начинаю задумываться, может, начать структурировать записи? Что-то вроде рубрик? Раз уж решил всё структурировать, то почему бы и не продолжить?» — Блять. Извиняюсь конечно, но снова отключился свет. В этот раз уже громко и мощно, даже немного пугающе. От такой резкости моя рука дёрнулась, поднимая тетрадь вверх. Поверьте, я бы этого не описывал, коль из последних листов тетрадки не вывалился, даже не так, не выскользнул небольшой желтоватый стикер, приземлившись на мои брюки. Руки сами потянулись за телефоном, а после и за кнопкой на экране, дабы включить фонарик. Лучше бы не тянулись: — «Я не могу. Я так не могу! Они следят за мной. Их камеры повсюду. Сука, я даже дойти до ближайшего магазина не могу, не поймав на себе ИХ взгляд! Может, я схожу с ума? Или чёртовы Избранники следят за мной?! Если так, то понятно, почему они не платят мне за войну. Надо что-то делать, и быстро! Конец октября, 28ое… день единства Поланки. Нужно сделать что-то. Привлечь внимание народа, они должны знать, что произошло тогда!» — Гласил текст, написанный всё тем же неряшливым красным маркером. 28ое октября… Была какая-то новость в тот день. Серьёзная. То ли огромный митинг против Избранников, что-то вроде «Долой военных с высших чинов», то ли теракт, если верить официальным источникам. А там и массовые задержания, и подавление несогласных… типичная история. — Резкий, выбивающийся из тишины и убивающий любое спокойствие стук пронесся до меня со стороны двери, сильно меня, полностью погруженного в размышления, напугав. Пока я возвращал мысли в норму, послышался и второй. А когда я уже подходил, и третий. Кто-то явно ОЧЕНЬ желал что бы я подошёл к двери, за которой, кажется, доносилось ещё больше шума и грохота. Открыв глазок, я внимательно присмотрелся, и почти сразу увидел фигуру широкоплечего мужчины в форме жандарма, стучащего в мою дверь раз за разом с огромной настойчивостью. Спустя секунду, стоя перед офицером жандармерии в одном лишь крепко завязанном халате и тапочках, я с уставшим взглядом поинтересовался: — Чем могу быть полезен, офицер? Обычно в столь поздние часы вы по подъездам не ходите, и в двери не стучитесь. — Говорил я, тщательно скрывая внутреннюю тревогу. И в правду, с чего бы офицеру заявляться ко мне в столь поздний час? Может, снова дополнительные взыскания для работников отдела криптографии? Любит, однако, новое правительство предъявлять что-то своей же разведке. А вдруг это из-за тетради? Чёрт, тогда всё становится тяжелее. Не с обыском ли, а то и арестом, пришли? — Здравствуйте, — Он на секунду увёл взгляд на деревянный планшет с несколькими листами, видимо, иза моё имя — Даниэль Арконий, верно? — Абсолютно верно. — Сразу ответил я, выдохнув. Если он не был уверен как ко мне обращаться, и с порогу не предъявил какой-то указ, значит, дело не серьёзное. — Жан Мишель, старший офицер жандермии. Что вам известно о вашем соседе сверху, (Тут ФИО Петровича)? Задал крайне интересный вопрос мужчина. Значит, он даже не ко мне, а к Петровичу? Тогда, дело дрянь. Так опрашивают соседей либо перед задержанием, либо перед написанием рапорта, который ведёт к задержанию в более половины случаев. В голове сразу сложилась цепочка: Петрович — события, описанные в дневнике — 28ое октября — задержание. Если я окажусь слишком близко к одному из звеньев «преступной» цепи, просто опросом мне не отделаться. Они не должны узнать о моей находке. — А что мне должно быть о нём известно? Зачем вы вообще меня спрашиваете то? — Надо абстрагироваться, выдать из себя дурачка. Услышав мои контр-вопросы, офицер сразу ответил, ни на секунду не замешкавшись: — Видите ли, уважаемый (Петрович) стал организатором террористических акций и опасным физически гражданином, ввиду чего мои коллеги прямо сейчас проводят его задержание этажом ниже. Даже не знаю, стоит ли мне материться? Думаю, вы и так понимаете мои эмоции в этот момент. В моём взгляде в этот момент невозможно было не углядеть шока, можно сказать, некой паники. Та параноидальная записка, выпавшая из тетради, моментально заиграла в моей голове совершенно иными красками. Я немного запутался в мыслях, лишь притуплённо смотря на жандарма передо мной, ожидающего ответа. Потеряв терпение, он снова открывает рот: — Так вы будете гово… |Выстрел.| Не успел я опомниться, как ушные перепонки заполнил резкий звук, который я сразу опознал как выстрел. Мне казалось, что это конец. Что они узнали о дневнике и я вот-вот истеку кровью, упав на пол своей квартиры. Глаза закрыты, пульс заполняет голову, давление с сердцем скачут как бешеные. Но… Ни боли, ни падения, ни небесных чертогов. Лишь затихающий звон в ушах и паника. Я нахожу в себе силы открыть глаза, и что же я вижу? Офицер, в почти таком же шоке как и я, только достаёт свой табельный, направляя его вверх по лестнице, на следующий этаж. Вскоре сквозь писк я наконец улавливаю речь, даже не так, крики: — Офицер, у нас вооружённое сопротивление! А4-3 тяжело ранен, повторяю, А4-3 ранен! У ублюдка винтовка старого образца, он даже не пустил нас внутрь, что б его нозрийцы в плен поймали! *¹ Офицер передо мной моментально бросает планшет на пол, держа пистолет на лестничном пролёте одной рукой и прижимая вторую руку к правому уху. Спустя небольшую задержку искра сверкает в его глазах и словно от зубка начинают отлетать следующие слова: — Говорит Офицер отряда Альфа-4, подозреваемый оказывает вооружённое сопротивление. В отряде один раненный. Запрашиваю разрешение на применение не смертельных средств усмирения, а также вызываю медицинскую помощь. — Затем он отжимает своё ухо, где, кажется, находится рация, переходя на взволнованный крик — А4-2, информацию о ранение А4-3, живо! — Сквозная грудная рана, потеря сознания, активная кровопотеря. Пульс проверить не можем, подозреваемый удерживает входной проход, напротив которого и лежит А4-3. Я не знал что делать. Прямо в моём подъезде разворачивается стычка жандармов с вооружённым ветераном, буквально перед моей дверью стоит офицер сражающегося отряда, напряжённый до такого состояния, которое обычный человек бы не вынес. У меня совершенно нет уверенности что мне делать: запирать дверь, уходя в дальние углы квартиры, стоять на месте, или вообще бежать нахрен отсюда?! Но, речь офицера снова ломает мои размышления: — Штаб дал разрешение на использование нелетала! Кидайте свето-шумовую и связывайте уёбка. Поднимаюсь к вам. Одного слова про гранату мне хватило, что бы сразу понять, что пора закрывать глаза и прижимать руки к ушам. И не зря, как только я сделал всё это, прозвучал мощный взрыв, а затем множество громких стуков и криков, сопровождаемых ещё двумя выстрелами. К моменту когда мой слух вернулся в норму, сверху уже были слышны стальные щелчки наручников, а вскоре по лестнице уже спускали Петровича, агрессивно пытающегося вырваться из хватки двух жандармов, что буквально толкали его по лестнице вниз, крепко держа за руки. — Сукин ты сын, Джексона убил! — рыкнул один из жандармов, ударив Петровича рукояткой пистолета по голове, в ответ на очередную попытку того вырваться. Пока я в шоке наблюдал за данной картиной, передо мной вновь появился жандарм, с тяжёлым, почти прожигающим взглядом смотря в мою душу: — Завтра явиться в участок, свидетелем, а так же для опроса. — Сказал он, затем развернувшись и быстро спустившись вниз по лестнице, выбегая наружу. Ещё пять минут я стоял на одном месте, ошеломлённо смотря на открытый дверной проход в подъезд, слушая сначала сигналку скорой помощи, затем крики врачей и офицера, а после сплетни и шум соседей по всему подъезду.