Грязные шлюхи будут наказаны

Эймонд глядел в окно и быстро перебирал длинными пальцами белоснежные занавески. Когда дверь едва слышно открылась, он развернулся. Люк вошёл медленно, задумчиво проводя указательным пальцем от ключицы к губам, («соблазняет», — догадался Эймонд), поднял взгляд с пола на него и замер. Глаза расширились в удивлении, голос дрогнул. — Дядя? — Племянник! — Кажется, произошла какая-то чудовищная ошибка. Боррос отправил меня сюда, но я думаю, что я не тот человек, которого ты хотел бы видеть, — он выдохнул, — видеть сегодня в своей компании. — Почему же? Как только я узнал, что мой милый невинный племянник подрабатывает шлюхой в самом элитном заведении Вестероса, я не смог пройти мимо искушения проверить правдивость слухов лично. — Дай мне несколько минут, я...кое-что забыл, располагайся пока. Поудобнее. Получасом ранее злой и проклинающий всё на свете Эймонд Таргариен пришёл в самый претенциозный публичный дом Вестероса, где всем порядочным людям Королевской Гавани снимали напряжение. Руками, губами, грудями и иными отверстиями. Девушки всех национальностей, на любой вкус, цвет, размер, возраст; юноши, мужчины, женщины, единороги — любые самые странные желания клиентов исполнялись в этом месте. «Это дом терпимости из сказок «Тысячи и одной ночи», любил шутить владелец, Боррос Баратеон, старый извращенец, бывший владыка Штормовых земель, в меру умный и проницательный мужик. — У меня был очень плохой день, — сказал Эймонд бармену, — где хозяин? — Не иначе как всеблагие боги освятили моё заведение, раз сам Эймонд Таргариен — глава корпорации «Таргариен инкорпорейшн» и лучший юрист города, посетил нас сегодняшним вечером. Чем могу помочь дорогому гостю? — Боррос появился незаметно откуда-то сбоку и с чувством пожал руку, распинаясь в приветствиях. — Я страшно зол, мне нужен кто-то с крепкой нервной системой, выносливый и не болтливый, — Эймонд постучал пальцами по барной стойке, — я собираюсь оттрахать его до зелёных соплей. Кого посоветуешь? — Мммм, может, Лолита (прости за дурацкий псевдоним, бедняжка в юности начиталась Набокова), вон та, в фиолетовой мини-юбке без трусиков, у шеста. Кстати, — прошептал Боррос, — она вытворяет ртом удивительные вещи — вакуумный насос отдыхает. — Не нравится она мне. Помятая какая-то, — Эймонд рассеянно оглядывал полуосвещенный зал глазом, — а это кто? Взгляд Баратеона упал на статного молодого человека, который танцевал у дальнего шеста: он двигался плавно и лениво, словно кот. Юноша встал задом к пилону, обхватил его рукой над головой, зацепился снизу ступнёй, выгнулся, сильно откинув голову назад, и медленно прокрутился вокруг своей оси. Его волосы рассыпались чёрными кольцами по спине. — Гибкий такой. Его хочу. Кто это? — О, прекрасный выбор, сэр. Мальчик — один из лучших у нас, говорят, он из аристократической семьи. Вообще вам страшно повезло, что он свободен сегодня, обычно по пятницам его увозят на всю ночь богатые... «папики». Я скажу Люцерису, чтобы подготовил себя. — Прости, как ты его назвал? — Эймонд внимательнее вгляделся в танцующий в потёмках силуэт, и ухмылка прорезала лицо, словно катана доспехи самурая. — Люцерис. Такое нежное имя, как патока на языке. Что-то смутило вас? Заменить на другого? — Нет, оставь этого, он подойдёт. И вот сейчас к Баратеону, который стоял у барной стойки и пересчитывал толстыми, словно сосиски, пальцами огромную пачку денег, подлетел разгневанный Люк. — Я не могу взять этого клиента, Боррос. Пусть его обслужит кто-то другой! — Что случилось, малыш? У тебя месячные? Используй две другие дырки! — Я не шучу! Это мой... Чёрт, мы знакомы. Раньше общались. — Я знаком с половиной города, сынок, но это не мешает мне трахать лучших представителей этого королевства. Что плохого в вашем... знакомстве? — Ты не понимаешь. Он. Он сумасшедший. Он может, скажем, причинить мне вред. Физический. — Послушай, я не знаю, где ты с ним виделся, но этот денежный мешок отвалил за тебя кучу бабок. Поэтому ты сейчас соберёшься, намотаешь сопли на кулак, завалишь еблет и сделаешь свою работу. Иначе придут злые дяденьки-приставы и упекут твоего брата в тюрьму. Возьми себя в руки. Ты же профи, устрой ему шоу. — Я уже один раз устроил, — устало выдохнув, пробормотал Люк и уныло поплёлся в уборную. Минут пять потребовалось, чтобы холодная вода привела мысли в порядок: он нависал над раковиной и массировал переносицу, виски и шею, пока в дверь не постучали. Надо было выходить, далее скрываться было бессмысленно. Проходя мимо Алис, правой руки бывшего лорда Штормовых Земель, и распорядительницы заведения, Люк негромко сказал: — Алис, лёд и горячий чай в вип-комнату на третьем этаже, через 20 минут, как я начну. — Ого! Важный клиент? Ты давно не просил чай. — Да, он заплатил кучу бабок, и босс убьёт меня, если я не высосу его душу через член. — Что-то ещё: игрушки, масло, верёвки? — Веревку и мыло, после сеанса. Да шучу я, не смотри на меня так. — Я думал, тебя сожрал дракон, племянник, почему так долго? — Забыл подмыться, извини. Боррос сказал: ты устал на работе и хочешь расслабиться, — голос Люка немного охрип. — Садись на кресло. Эймонд молча разглядывал Люцериса. Его черные волосы почти полностью скрывали плечи, падая крупными локонами на лоб, шею, в ушах было три серебряные серёжки. Одет он был просто: тёмно-серые джинсы и чёрная рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу. — Разве шлюхи не должны одеваться вызывающе? — спросил Эймонд, но голос дрогнул, и съязвить не получилось. — Ну там рваные чулки, короткие шорты. Ты какой-то... слишком обыкновенный. — Ты мыслишь избитыми шаблонами: не все йогурты одинаково полезны, не все шлюхи выглядят, как Скай Бри. Готов раствориться в своём теле, как кисель в кипятке? Проверим чувствительность твоей кожи? Люцерис улыбнулся, сел в ногах у Эймонда и начал медленно развязывать шнурки его ботинок. Эймонд наблюдал за движениями его пальцев со вниманием змеи, охотящейся на суслика в пустыне. Звуки музыки, доносившиеся откуда-то из-за двери, размылись и потерялись. Он чувствовал только запах волос Люка: его шампунь пах мандаринами, кленовыми листьями и сырой травой. Он рассматривал кудряшки влажных волос и задумчивые серые глаза племянника. Его пальцы — тонкие, аристократичные, с аккуратными ногтями, покрытые чёрным лаком, — действовали неспешно, но это не раздражало, а заставляло нутро наполняться теплом. Люк снял носок с ноги Эймонда, откинул его в угол комнаты, руками взял ступню за пятку и положил себе на колени. Большими пальцами он начал массировать свод стопы, поднимаясь от пятки к пальцам ног, и смотрел в глаза Эймонду, не отрываясь. — Нравится? — спросил он. — Щекотно, — признался Эймонд, немного приподнимаясь на локтях в кресле и чуть сжимая пресс от волнения. Про себя же подумал: «Хвала богам: я сделал педикюр на неделе, а то неудобно бы получилось». Далее мысли осенними листьями разлетелись по парку, потому что он ждал от Люка чего угодно: скандала, пощёчины, минета (пожалуйста, а можно горлового?), массажа простаты, даже групповушки, но совершенно не был готов к тому, что тот засунет большой палец его ступни себе в рот и начнёт его облизывать. Влажная теплота его рта была для уставшей ноги, бороздящей залы судов на протяжении длинного рабочего дня, благословением богов и нектаром амброзии, но мозг, ещё не успевший отключиться от работы целиком и полностью, начал подавать сигналы SOS. Эймонд едва не подпрыгнул, сердце заскакало в груди воробушком, дыхание сбилось, словно он участвовал в кроссе наций в выпускном классе. — Расслабься, нам предстоит провести долгие часы вместе. Хочешь выпить? — голос Люка доносился издали, словно он говорил из-под толщи воды. — Гхм, да, есть ракетное топливо? — Его подают чуть позже, после горлового, чтобы клиент никому не разболтал о том, что здесь произошло, — Люк встал, подошёл к столику, едва заметно повёл плечами назад и повернул голову. — Текилу? Водку? Что-то полегче? — Пиво есть? — Есть, сейчас, — Люк улыбнулся. — Тут жарко, я разденусь, ты же не против? Он подошёл к выключателю и настроил приглушенный свет («У тебя очень напряженный вид, не хочу, чтобы яркий свет раздражал глаза, то есть глаз», — пояснил он) и начал медленно расстёгивать рубашку, стоя к Эймонду спиной. Рубашка скользнула с плеч на пол, слегка задержалась на пояснице, а потом рухнула на пол. Блять! Как же хорошо был сложен сын Рейниры. «Не худой, не сильно раскачанный, ну чисто статуя Давида», — с завистью подумал Эймонд. Лопатки чуть оттопыривались, когда он едва заметно играл мышцами. Затем он развернулся и подошёл со стаканом пива: со стороны казалось, будто это танец. — Пей, — сказал он, усаживаясь между ног Эймонда. — Так на чём мы остановились? Кажется, тебе на работе ебали мозги, и сейчас ты хочешь выебать меня. Продолжим, — прошептал он, спускаясь лианой к паху Эймонда и завязывая волосы в небольшой пучок. — Чтобы не мешало, — пояснил он, смачивая два пальца во рту, — большого злого дядю обидели плохие тётки из Арбитражного суда? Грязные сучки будут наказаны! Гелем намазаны. К кроватям привязаны, — после этих слов напряжение в комнате стало спадать, и Эймонд начал понимать, почему посетители так любили Люцериса. Нежный и лёгкий, словно облачко («вес среднего облака примерно 800 тонн», — некстати вспомнилось почему-то), с отменным чувством юмора, он умел расслабить любого, самого вредного и недотраханного клиента. Ходили слухи, что ему служит сам Сатана, поэтому люди готовы отдавать ему все свои деньги и время. Много раз уставшие от жизни и сварливых жён богатейшие мужчины Королевской гавани звали Люка бросить заведение Борроса и переехать жить к ним на полное содержание, но он всегда отказывался, словно боялся потерять свободу. — Каждый раз волнуюсь, как монашка в стриптиз-баре, — доверительно сообщил он, вглядываясь Эймонду в глаз, а затем стал расстёгивать ремень на его брюках и снимать белье. Увидев агрегат, с которым Люку придётся сегодня работать, он аж присвистнул. — О! Дядя, природа щедро одарила тебя… Не мешает при ходьбе? Шучу. Заполнишь сегодня мой эфир? (На самом деле восхититься членом клиента — это значило плюс десять-двадцать драконов к вознаграждению Люка, поэтому этим правилом он не пренебрегал никогда). — Я вижу: заткнуть тебя можно только членом. — Ну так сделай же это. Пока Эймонд трясущимися руками пытался успокоить жажду холодным пивом, он умудрился расплескать его по рубашке, выругаться, потерять запонку с бриллиантом — подарок матери, сто раз поменять позу, вспотеть и охладиться. Тем временем Люцерис чувствовал себя так же уверенно, как патриарх на богослужении: неспешно раскатывал в ладонях смазку, привычными движениями размазывал её по стволу и большими пальцами массировал вену, поднимающую член. Дальше мысли Эймонда понеслись, как как Флеш на мотоцикле. Кажется (он не был уверен в этом точно), Люк сначала долго и смачно облизывал головку круговыми движениями, причмокивая так громко, словно младенец, сосущий грудь матери. С уголков его рта падала слюна, но он не убирал её, а наоборот, позволял ей тянуться длинной жвачкой до груди. Признаться, это зрелище заставило Эймонда забыть на время страшное ебало председателя Арбитражного суда - леди Эрики - которая вот уже какое заседание клялась и божилась, что сживёт со свету его контору, не удовлетворив ни одного его иска к конкурентам. Кажется, он щекотал ресницами его дырочку, дул в неё, раздвигал кончиками пальцев и что-то шептал («проклятия исчезнувшей цивилизации ацтеков», - догадался Эймонд). Кажется, он насаживался ртом на пенис с огромным давлением, а потом со шлепком отпускал его, поднимал голову и размазывал смазку по шее. Кажется, потом он взял кусок льда в рот, подержал его между зубами, положил на язык, и с громким «цок», проглотил. Следующее погружение в рот было инфернальным. Эймонду казалось, что его член стал чужим, а губы Люка раскалились, словно печи семи адов. Кажется, он, предварительно проглотив горячего чаю, огненным ртом (по ощущениям — «пастью дракона») ласкал мошонку, вылизывал яички, потом переключился на грудь и живот, затем снова возвратился к истокам. Кажется, он не давал гостю кончить, плотно пережимая член руками, лизал его, гладил, сминал кожу, скручивал ствол, сосал, покусывал, легонько жевал. — Я хочу кончить, мне уже больно, — рвано прошептал Эймонд, он дышал, словно гладиатор, победивший льва на арене. В висках у него стучало, пульс набатом бился в голове. — Я сейчас умру. — Как тебя зовут? — зачем-то спросил Люк. — Ты не в себе? Эймонд. — Вот видишь, я ещё не закончил, малыш. Я затрахаю тебя так, что ты забудешь свое имя и будешь стесняться потом этим ртом маму целовать. — С чего это? Не я ж тебе отсасываю. — Кто знает, как оно дальше пойдет, дядя, кто знает. — Дьявол, — сказал Эймонд. — Можешь называть меня, как хочешь, — улыбнулся Люк. — Я откликаюсь на тысячи имён. С этими словами он сел спиной на колени Эймонда, легко насадился на его член, как будто делал это тысячу раз, ах да, конечно, он делал это тысячу раз! Люк взял его ладони в свои и начал водить ими по своим бокам. Он извивался, как Королёва на коленях у Тарзана, обхватывал голову дяди сзади, выгибался аркой. Громкие стоны Люцериса переросли в стенания, хуй Эймонда рос, как доллар в девяностых, а Люк всё продолжал кричать, как Витас на распевке. Сколько времени прошло в этом сумасшедшем аду, Эймонд не смог бы сказать даже перед взором семерых. Они отлепились друг от друга, уже лежа на полу и тяжело дыша. Эймонд глядел в потолок, и впервые в его голове не было ни одной мысли. Дела компании, постоянные просьбы матери про женитьбу, проигранные суды — всё провалилось в небытие. Оказывается, это так приятно, когда в голове пусто, чистый философский дзен. Спустя полчаса Эймонд стоял у машины, тупо смотрел в высокое звёздное небо и пытался зажечь сигарету. Зажигалка не поддавалась, пока он раз за разом высекал из неё огонь. — Отличная ночь! Спать я её, конечно же, не буду, — подумал Эймонд, но сказать что-либо вслух уже у него уже не было сил. Выходной день у Люцериса был только один, и он собирался провести его в постели: съесть меренговый рулетик, запить горячим чаем с бергамотом, посмотреть какой-нибудь глупый фильм вроде «На краю» и купить себе что-нибудь релаксирующее на алике. И совершенно точно он не собирался ни с кем встречаться и разговаривать — людей с заёбами ему хватало на работе. Когда звонок в дверь в полдевятого утра потревожил его покой, Люк выругался. «Кого ещё чёрт принес в такую рань? Если это, мать его, Боррос, я снесу ему его тупую голову», — подумал он. Эймонд стоял на пороге мраморным изваянием: подтянутый, собранный, строгий и, ну да, красивый. — Откуда ты?! Какого лешего? — Боррос дал твой адрес, привет, — сказал он, просовывая кончик сапога в дверь, — пусти, я ненадолго. И вообще, я твой родственник, что плохого в том, что я пришел навестить тебя? — Тоже мне, родственник, — фыркнул Люк. — У тебя пять минут. Выкладывай! — Ладно, начну без прелюдий тогда. Это тебе, — он протянул конверт с одним-единственным листком бумаги в нем. Люцерис сразу понял, что это деньги: такие чековые квитанции ему часто выписывали клиенты после шоу, что он устраивал для них. — С чего такая щедрость? Я не возьму подачку от тебя, — сухо спросил он, раскрыв конверт и увидев сумму. Этих денег хватило бы не только навсегда свалить из притона Борроса, но и вытащить Джейса из финансовой задницы, закончить образование и начать заниматься любимым делом. А ведь оно у него было: работа с людьми быстро показала Люцерису, как глубоко сидят в них страхи, неуверенность, вина, стыд и прочие чувства. Люк хотел работать психологом или психотерапевтом, чтобы помогать людям скинуть груз этих эмоций с души, стать им свободными и бесстрашными. Но в его нынешнем финансовом состоянии медицинский вуз он совершенно точно бы не потянул. — Что взамен? Отсасывать тебе по утрам? Не дождешься, — с вызовом ответил он. — Это не подачка, считай, что это твоя доля. И я не клеиться к тебе пришёл. То, что случилось в нашей семье... — То, что твоя мать ободрала нас, как Железный банк Браавоса, ты хотел сказать. — Не перебивай, прошу. Я не знал, что вы остались без денег, представь себе, мне никто об этом не сказал. Мать не посчитала нужным поделиться этой информацией. Я буквально вчера поднял документы и всё понял. Повторяю: я не знал, что вы бедствуете. Я годами учился вдали от Королевской Гавани и всеми силами хотел забыть тебя и то, что между нами произошло. — Звучит, как бред обдолбанного. Ты сам-то себе веришь? — Признаться, в тот день, у Борроса, я хотел тебя унизить, насладиться твоим позором, но чем больше ты... работал, тем... тем... — Лучший юрист холдинга «Таргариен инкорпорейшн» не может сформулировать мысль? — Не ёрничай, просто обычно я работаю с документами, а не с эмоциями, поэтому мне сложно сказать это вслух. — Эймонд задумался, катая мысль на языке, словно комок жвачки, — после того, ну, нашей встречи, я осознал, что ты очень хорош в деле, которым занимаешься. И. Я подумал: пусть у тебя будет возможность заниматься тем, что тебе по-настоящему интересно. Хочу тебе её подарить, эту возможность. — Как великодушно. Токсичный родственник за меня решил, как мне будет лучше, да? А может, мне нравится тут? Может, тут и есть моё истинное место и призвание? Может, мне нравится внимание и похоть в глазах мужиков, их стоны и бессмысленные глаза в конце? — Я же сказал: ты делаешь выбор сам. Просто с большими деньгами в кармане он будет более осознанный, не продиктованный необходимостью заниматься выживанием. И этим вот. — Этим?! Ты даже слово это сказать не можешь, сука! А знаешь, через что мне пришлось пройти, прежде чем я смог хоть как-то контролировать этот процесс?! Из-за твоей матери я бросил учёбу и да, это был не мой выбор, — тут Люк понял, что кричит, размахивает конвертом и плюёт собеседнику в лицо. — Не надо сейчас выставлять меня виноватым, я повторяю ещё раз. Мне жаль, что в твоей жизни был такой этап. — Этап? Блять, этап! — Да, а сейчас у тебя есть шанс всё изменить. Ты можешь выкинуть этот шанс на помойку. Это будет твоё решение. — Лицо Эймонда покрылось красными пятнами, глаз блестел, он постоянно потирал пальцы, пытаясь успокоить дрожь в руках. Наконец, он развернулся к двери и взялся за ручку. — Ты ничего не должен мне, это твои деньги, можешь их выкинуть. И. Боже, я не верю, что говорю это вслух: я благодарен тебе за тот вечер. С этими словами он, не оглядываясь, вышел в тёмную пасть коридора. У самого лифта Эймонд остановился и сказал: — Наверное, мне не стоит пускать в ход баллистическую ракету, но на войне все средства хороши. Не забывай: у тебя есть Джейс, а у Джейса есть большие долги и искренне любящие его коллекторы. Не отмахивайся: я знаю, что ты помогаешь ему с долгами. Подумай о брате, Люцерис. Ты нужен ему, точнее, твоя холодная голова и твои деньги. Это всё, я больше не потревожу тебя. — Стой, Эймонд! Ты любишь меренговый рулет? — сказал Люк и удивился своим словам. — У меня есть чай и вкусный рулет. Может, зайдёшь? — Ну. У меня нет сегодня судов, пожалуй, да, я вполне могу попить с тобой чаю, — ответил Эймонд, на ходу просматривая расписание дел у себя в смартфоне. — А ты же можешь помочь с приставами? Ну там немного уменьшить неустойку, или ... ну я не особо шарю в этом. — Ахахахахаха, ты неподражаем, племянник, я думал, тебе интересен я, а не мои связи и возможности. — Ну, у меня есть кое-что, что совершенно точно может тебя заинтересовать. — Хмммм? — Деньги! — сказал он, поглаживая конверт. Эймонд расхохотался так, что едва не смахнул рукой висящее в прихожей зеркало. — Ты же любишь деньги, дядя? — с улыбкой прошептал Люк на самое ухо. — Пошли уже, чай стынет. —Вообще, как оказалось, я предпочитаю вредных, острых на язык кудрявых парней, но чай с рулетом— тоже хорошая перспектива. Наливай уже!