На самом дне

Хонджун проснулся от тупой, ноющей пульсации в бедре. Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь ватную пелену усталости и остаточного действия обезболивающего. Первое, что он ощутил, это непривычная мягкость под щекой и странный, холодный на ощупь материал, пахнущий чем-то цветочным и навязчиво чистым. Он инстинктивно глубже уткнулся носом в подушку, пытаясь уловить знакомые запахи пыли, краски, табака, что-то своё, но в нос ударил только этот сладковатый аромат стирального порошка и кондиционера для белья. Его пальцы сжали ткань наволочки. Он лежал на боку, прижавшись лицом к этой дурацкой, пахнущей как парфюмерный отдел, подушке, и с каждой секундой боль в ноге становилась всё назойливее, яснее, напоминая о вчерашнем провале. С тихим, сдавленным ругательством он приподнялся на локтях. Комната плавала в полумраке, шторы были плотно задёрнуты, пропуская лишь тонкие лучи утреннего света, которые выхватывали из темноты контуры мебели: минималистичный комод, строгий торшер, огромную кровать, на которой он лежал. Ни одной лишней вещи, ни пылинки. Он наконец полностью осознал, где находится. Спальня Пака. Он остался тут на ночь. Сволочился, показал слабину, позволил этому зазнайке-психотерапевту возиться с собой, как с ребёнком. Он попытался резко сесть, но стреляющая боль в бедре заставила его сдержаться. Сжав зубы, он медленно, осторожно спустил ноги с кровати. Взгляд упал на его левую ногу. Джинсы были разрезаны от бедра до щиколотки, небрежно свисая лоскутами, обнажая аккуратно зашитую и перебинтованную рану. Разрезал. Испортил вещь, с холодной яростью подумал Хонджун, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Именно в этот момент из-за двери донесся лёгкий шум — приглушённое шипение, затем соблазнительный, неприлично бытовой запах. Стиснув зубы, он поднялся, опираясь на здоровую ногу, и сделал первый шаг. Боль пронзила бедро, заставив его схватиться за спинку кровати. Он глубоко вдохнул, заставив себя выпрямиться, и заковылял к двери. Дверь в спальню была приоткрыта. Он толкнул её, и его взору открылась картина, такая же несовместимая с его миром, как и всё в этой квартире. Сонхва стоял спиной к нему у электрической плиты. На нём были простые серые спортивные штаны и белая футболка, обтягивающая широкую спину. Его светлые волосы были слегка растрёпаны, а не уложены в идеальную причёску. В одной руке он держал сковороду, в другой — лопатку. На столе рядом дымились тосты, а на них уже лежала аккуратная яичница-глазунья с идеальным желтком и хрустящие полоски бекона. Ким замер в дверном проёме, опираясь на косяк, и просто смотрел. Смотрел на это вопиющее, невыносимое нормальное утро. На этот быт. На этого человека, который вчера вонзал в него раскалённое лезвие, а сегодня жарил бекон. Сковорода со звоном встала на конфорку. Мужчина повернулся, чтобы взять тарелку, и его взгляд упал на Хонджуна. Он не вздрогнул, не испугался. Его глаза лишь скользнули по его фигуре, задержавшись на перебинтованной ноге и испорченных джинсах. — Встал, — констатировал он, его голос прозвучал ровно, без намёка на удивление или раздражение. — Как себя чувствуешь? Ким сделал неуверенный, ковыляющий шаг, затем другой, цепляясь взглядом за спинку стула у кухонного стола, как за спасительный якорь. — Отвратно, — просипел он, и на последнем слове его нога подкосилась. Он не упал, а скорее грузно завалился на стул. Он откинулся на спинку и уставился на Сонхва, который уже повернулся к нему, держа в руках две тарелки. — Кофе, чай? — спросил Сонхва, его голос был поразительно обыденным. — Выглядишь уж больно спокойно для парня, у которого на кухне сидит тот, кто приставлял нож к его горлу, — проскрежетал он, внимательно следя за каждым движением мужчины, за его невозмутимым лицом. — У тебя вообще срабатывает инстинкт самосохранения? Или ты всех своих будущих убийц так вкусно кормишь по утрам? Он поморщился, попытался поменять положение ноги, чтобы уменьшить боль, и неудачно — стреляющая боль заставила его снова схватиться за стол. — Кофе, — выдохнул он наконец. Пак, не удостоив ответом его колкость, молча поставил перед ним тарелку. Аромат бекона и свежего тоста ударил в ноздри, заставляя желудок предательски сжаться. Затем он развернулся к кофемашине, и через мгновение на стол перед Хонджуном с тихим стуком поставили большую чёрную кружку с дымящимся кофе. Сонхва сел напротив, он поставил перед собой вторую тарелку. Рядом появилась фарфоровая чашка с дымящимся чаем, от которого тянулся тонкий аромат бергамота и чего-то цветочного. Он взял вилку и нож, его пальцы обхватили рукоятки и принялись аккуратно резать бекон на мелкие, одинаковые кусочки. Он ел молча, не поднимая глаз, полностью погружённый в процесс. Эта тихая, абсолютная нормальность действовала на Кима хуже любой истерики или оскорблений. Он сидел, сжимая в пальцах тяжёлую кружку с кофе, и чувствовал, как по спине ползёт неловкость, густая и липкая. Он ждал насмешки, колкости, хотя бы намёка на превосходство. Но тот просто ел, его взгляд был опущен в тарелку, лицо — невозмутимым и отстранённым. — Ну что ты молчишь, как рыба об лёд? — хрипло вырвалось у него, и его собственный голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. Он ткнул вилкой в свой бекон, будто пытаясь его пригвоздить к тарелке. — Сидишь, как на похоронах. Хоть бы поиздевался, что ли. Сказал бы, что я беспомощный, как инвалид… Сонхва медленно поднял на него глаза. Он пережевал кусочек, отпил чаю и поставил чашку с тихим звоном. — Я не собираюсь тратить силы на издевки над человеком, который едва держится на ногах, — произнёс он ровным, безразличным тоном. — Ты и так прекрасно справляешься с самоуничижением без моей помощи. Он снова взял вилку, но не стал есть, а лишь поводил ею над тарелкой. Хонджун замер, его собственная агрессия повисла в воздухе и растаяла, не встретив ни отпора, ни поддержки. Он чувствовал себя дураком. Дураком, который орёт на стену. Он с силой воткнул вилку в яичницу, раздавив желток, который растёкся по тарелке жёлтой лужей. Залпом отхлебнул кофе — горький, крепкий, без сахара. Именно такой, какой он любил. Это маленькое, незначительное совпадение почему-то обозлило его ещё сильнее. Он ел молча, чувствуя, как каждый кусок этого идеального завтрака встаёт у него в горле комом. — Если тебе так невыносима тишина, можешь начать с объяснений. Неужели все зашло в тупик, что ты решил воспользоваться помощью хакера? — Он отрезал ещё один кусок, но так и не поднёс его ко рту, глядя на Кима поверх вилки. Ким замер с вилкой на полпути ко рту. Желток яйца медленно стекал по зубчику, но он не замечал этого. Его глаза, до этого уставшие и раздражённые, внезапно сузились, в них вспыхнул острый интерес. Он медленно прожевал кусок, не отрывая взгляда от мужчины, и проглотил, будто проталкивая вместе с едой новую мысль. — Раз уж ты сам поднял этот вопрос, — он отложил вилку с лёгким звоном о фарфор. — У меня тоже кое-что есть для обсуждения. Тот самый твой пациентик-хакер… Он влез не только в больничную сеть. Он влез и в твой телефон. Ты в курсе, что каждое твоё слово, каждый разговор, в том числе и наш, уходил прямиком к нему? Он произнёс это, внимательно следя за лицом Сонхва, выискивая малейшую трещину в этом каменном спокойствии — шок, недоверие, гнев. Но ничего не последовало. Тот не вздрогнул. Не побледнел. Он лишь медленно, с невозмутимым видом, отпил из своей фарфоровой чашки и поставил её обратно. — Да, я в курсе. Хонджун застыл и не мог найти в его лице ни капли лжи или смущения. Была лишь утомлённая, холодная ясность. — Он пришёл ко мне, — продолжил тот, его пальцы лениво повращали чашку. — Сам признался обо всем, что слышал наш разговор. Извинился. Сказал, что все почистил и что больше такого не повторится. — Он поднял глаза на него, и в них не было ни упрёка, ни злорадства. — Он испугался. Не за себя, а за меня. Подумал, что ты представляешь угрозу для меня. Он пытался защитить. Своими методами, возможно, глупыми и наивными, но… искренними. Мужчина напротив фыркнул, но в этом звуке уже не было прежней злобы. — Горе-папаша, — прошипел он, но в его тоне сквозила скорее насмешливая снисходительность, чем настоящая колкость. — Сначала один, теперь второй. Они что, к тебе на огонёк, как мотыльки, сами сбегаются, а ты их отпаиваешь чаем и выслушиваешь их душевные терзания? Сонхва не ответил сразу. Он доел последний кусочек бекона, отодвинул тарелку и сложил салфетку рядом с ней аккуратным квадратиком. — Я просто даю им шанс, — сказал он наконец, поднимая глаза. — И тебе советую поступить так же. Оставь Есана в покое. Дай ему спокойно работать. Он наш самый ценный ресурс, и он на нашей стороне. Не нужно его ломать или запугивать. Он и так себя замучил достаточно. Ким задержал на нём взгляд, его ухмылка медленно сползла с лица, сменившись привычной тяжёлой задумчивостью. Он кивнул, коротко и резко, больше для себя, чем для Пака. — Ладно, — буркнул он. Он отпил кофе, его глаза блестели над краем кружки. — Только смотри, не перетащи ты всех их в одну могилу вместе с собой и своей патологической потребностью всех спасать. Не все хотят твоей опеки и не все её заслуживают. — Моя потребность спасать — не твоя забота, — тихо сказал Сонхва. — Позаботься лучше о том, чтобы тебя самого не пришлось откачивать в следующий раз. Моё гостеприимство не безгранично. Хонджун сидел за кухонным столом, сжимая в ладони уже остывшую кружку. Его пальцы медленно водили по гладкой керамике, а взгляд прилип к спине Сонхва. Плечи его работали под тонкой тканью футболки, лопатки сходились и расходились. Тот стоял у раковины, повернувшись к нему пятой точкой, и методично мыл посуду. Мыльная пена белыми шапками ложилась на тарелки, и он смывал её струёй воды, ставя чистую посуду на сушку идеально ровными рядами. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, скользил по спине, по линии его позвоночника, угадывающейся под тканью, по волосам, убранным за уши, открывающим смуглую, чистую кожу шеи. Он видел перед собой не того холодного, отстранённого психотерапевта, который вчера без тени сомнения ковырялся в его ране раскалённым лезвием. Он видел человека, который накормил его, напоил кофе и теперь молча убирал за ним последствия его же кровавого визита. — Эй, Пак, — он откашлялся. — У тебя же, наверное, работа. Приём каких-нибудь особо одарённых психопатов с девяти утра. Или корпоративные совещания с твоими дружками-наркоторговцами. Сонхва не обернулся, продолжая мыть кружку. Только его плечи слегка напряглись, выдав, что он слышит. — Зачем тут возишься со мной? — Он опёрся локтями о стол, стараясь не переносить вес на повреждённую ногу. — Я же вроде уже не истекаю кровью на твоём полу. Мог бы уже и выставить меня за дверь. Мужчина выключил воду. Поставил последнюю блестящую тарелку на сушку. Вытер руки белым свежим полотенцем, висевшим на крючке. И только тогда медленно повернулся к нему. — Во-первых, сегодня у меня выходной, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом. — Во-вторых, я не выставляю на улицу пациентов с потенциальным сотрясением мозга и свежими швами на бедре. Как бы мне этого ни хотелось. Он скрестил руки на груди, облокотившись о столешницу. — Ты — моя ответственность сейчас. Как врачебная. Так и… человеческая. — Он произнёс это последнее слово с лёгкой, почти незаметной усмешкой, будто и сам не до конца верил в его уместность. Хонджун хотел было возразить, съязвить, что он сам взрослый мальчик и сам решает, куда ему лезть, но Сонхва опередил его. — И потом, — он перевёл взгляд прямо на него, — пока ты здесь, под моим наблюдением, ты не пойдёшь и не наделаешь ещё большей глупости. Ты — мой источник информации. Мой… союзник, как ни странно. И я не собираюсь терять его из-за твоего идиотского упрямства и нежелания слезть с иглы адреналина. Он выпрямился и снова повернулся к раковине, будто этот монолог исчерпал всю его потребность в объяснениях. Ким медленно откинулся на спинку стула, и по его лицу поползла та самая усмешка. — Ну надо же, официально признал меня своим союзником. Я тронут до глубины души. Прямо слёзы наворачиваются. — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом, его глаза блестели колким, насмешливым огнём. — Так что теперь, дорогой? Мы теперь как женатики? Будешь с работы приходить и кормить с ложечки? Он фыркнул, но боль в голове заставила его сморщиться. Схватившись за висок, он всё же не смог удержаться от последней шпильки. — Серьёзно, Сонхва. Скоро начнёшь вязать мне носочки и оставлять записки на холодильнике: «Не забудь вынести трупы, целую, твой зайчик». Романтика, блять, так и прет. Самая страшная месть, которую ты мог придумать. — Можешь не напрягаться, — бросил Пак через плечо. — Как только ты сможешь дойти до двери, не падая, наше «супружество» закончится. И я с большим удовольствием выкину тебя и твои вещи на помойку, где им и место. — Ой, прости, прости, не хотел обижать твои девичьи чувства. Ладно, замолкаю. Буду наслаждаться моментом, пока за мной ухаживает такой прекрасный и заботливый… союзник. Пак медленно провёл рукой по лицу, затем запустил пальцы в свои светлые волосы, сминая их в беспорядке. Он тяжело вздохнул, и этот звук был полон такой усталости, что, казалось, он выдохнул всю тяжесть последних дней. Его плечи слегка ссутулились, когда он облокотился обеими руками о холодную столешницу кухонного острова, уставившись в её глянцевую поверхность, будто пытаясь найти в ней ответы. Он молчал несколько секунд, собираясь с мыслями, а Хонджун, к своему удивлению, тоже не торопился его перебивать, наблюдая за этой внезапной переменой. — На корпоративе, — наконец начал он, его голос звучал приглушённо и устало, — был один интерн. Он проявлял ко мне слишком настойчивый интерес, трогал под предлогом шуток. — Он сжал кулаки на столешнице, его костяшки побелели. — Это он. Я в этом почти уверен. Но с того вечера я его больше не видел в больнице. Ни на сменах, ни в коридорах. Он просто исчез. Словно его и не было. Он поднял взгляд на Кима, и в его обычно холодных глазах плескалась беспомощная злость. — Администрация отделения, разумеется, разводит руками. Говорят, он ушел по собственному желанию, подал заявление заочно, чуть ли не в ту же ночь. Известно только, в каком университете он учится. — А фото с пропусков его есть? Хоть что-то ведь должно быть. Сонхва покачал головой, снова проводя рукой по лицу. — Не торопись лезть в университет, — произнёс Хонджун. — Если они его действительно убрали или спрятали, то уже наверняка подчистили все следы. Твой визит только поднимет панику и загонит их глубже в нору. Подождём, пока я более-менее встану на ноги, я сам хочу на этого уродца взглянуть. Пак, слушая его, кивнул с неохотным пониманием. Он развернулся, открыл один из аккуратных кухонных шкафчиков и вынул оттуда простой чёрный блокнот и шариковую ручку. Вернувшись к столу, он сел напротив, откинулся на спинку стула и щёлкнул ручкой. — Ладно, — он открыл блокнот на чистой странице. — Давай тогда структурируем то, что у нас есть. Есан, — сказал он, подчёркивая имя. — Наш союзник. Источник цифровых данных. Нельзя на него давить, пускай работает в спокойном темпе. Хонджун хмыкнул, гладя большим пальцем по ручке кружки. — Следующее: семья Чон — инвесторы. Глава семьи — Чон Хенсок. Он заинтересован в проекте реабилитационного центра, видит в нём прибыль и расширение влияния. — Сонхва задумался на секунду, кончик ручки замер над бумагой. — Но есть нюанс — его сын, Чон Юнхо. Молодой, холодный, расчётливый. Во всяком случае, он открыто высказывал сомнения в рентабельности и, что важнее, в безопасности проекта. Говорил о катастрофических рисках, о репутационных издержках. Выглядело это не как каприз, а как трезвая оценка. Ким медленно отставил кружку, его брови поползли вверх. В его глазах вспыхнул тот самый опасный, заинтересованный блеск, который появлялся, когда он чуял слабину в стане врага. — Папаша хочет строить империю, а сыночка считает, что это карточный домик. Интересно, сынок умнее или осторожнее. — Возможно, и то, и другое, — согласился он, записывая. — Конфликт интересов внутри самой семьи инвесторов — это возможность. Нужно понять, насколько серьёзны разногласия и можно ли на них сыграть. Он замолчал, водя кончиком ручки по бумаге, оставляя на полях аккуратные вопросительные знаки. — Еще у нас документы на подписи с заключением спонсорства с Чхве Чонхо. Он не просто спонсор, он… был тем, кто изначально направил ко мне Есана. — Кончик ручки постукивал по бумаге рядом с только что записанным именем. — Он не вдавался в подробности их отношений, но было очевидно, что он испытывает искреннюю заботу о моем пациенте. Он просил о максимальной деликатности и конфиденциальности. Да и по сеансам с Есаном можно понять, что они достаточно близки. Хонджун слушал, не перебивая. Его мозг лихорадочно обрабатывал новую информацию, перекраивая только что сложившуюся картину. — И этот человек теперь собирается финансировать нарколабораторию под видом реабилитационного центра? — голос звучал плоским, лишённым эмоций. — Я понятия не имею, что он знает на самом деле, — честно ответил Сонхва. — Возможно, он видит только красивую обёртку: инновационный медицинский центр, помощь людям, престижный проект. Хюн Су мастер по созданию глянцевых фасадо, но Чонхо не глупец. Сложно представить, чтобы его так легко провели. Я не стал бы записывать его в число врагов. Не сейчас. Его мотивация непонятна, но интерес к Есану — искренний. Пак замолчал, его взгляд затуманился, пальцы замерли над блокнотом. Он перебирал в уме все нити, все имена, пытаясь найти слабые места, точки давления. В этот момент Хонджун, до этого неподвижно наблюдавший за ним, ловко двинулся. Его пальцы коснулись тыльной стороны ладони мужчины — не грубо, а почти что мимолётно, как крадущаяся змея. Сонхва вздрогнул от неожиданности и отдернул руку. Тот подцепил шариковую ручку и выдернул её из его расслабленных пальцев, а затем подтянул к себе блокнот. Шариковая ручка заскользила по бумаге, оставляя чёрные угловатые буквы: «Минги» Пак, всё ещё опешивший от внезапного манёвра, прочёл написанное имя и медленно поднял на того удивлённый взгляд. — Минги? — переспросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Друг Есана?.. Хонджун усмехнулся — коротко и беззвучно, одними уголками губ. — О, так вы знакомы? — спросил он, ставя после имени жирную точку. — Тот, кого твой Есан нежно называет другом — непростой человек. Сонхва молчал, переваривая информацию. В его глазах читалось смятение. — Неужели… он тоже в курсе? Про клинику? — спросил он, и его голос звучал приглушённо, будто он боялся произнести это вслух. Ким откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу, и задумчиво начал водить кончиком по уголку бумаги. — Это еще мягко сказано, — парировал он, и в его глазах вспыхнул знакомый колкий огонёк. — Минги — это не просто какой-то там дружок, он ходячий оружейный арсенал. Инженер-самоучка, который в своей мастерской собирает, разбирает и модифицирует стволы так, что любая спецслужба позавидует. Пистолеты с глушителями, автоматика, взрывчатка кустарного производства — всё, что душе угодно, лишь бы были деньги и подходящий заказ. Он сделал паузу, давая словам достигнуть цели. Сонхва сидел, не двигаясь, его лицо стало каменным. — Именно через Минги я вышел на твоего Есана, — продолжил он, его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Он тоже на нашей стороне. Глуповат, правда. Психотерапевт медленно выдохнул. Он отвёл взгляд, уставившись в стену, но видел не её, а лицо Есана — испуганное, уставшее, но с искоркой упрямства. Он вспоминал, как тот говорил о Минги с лёгкой улыбкой. Кончик шариковой ручки, который Ким выдернул из пальцев, теперь водил по бумаге. Он вырисовывал плавные, уверенные линии, почти бессознательно, пока слова лились спокойным, ровным тоном, лишённым обычной едкой насмешки. — Я пришёл к тебе на работу тогда не просто так, — начал он, его голос был приглушённым, задумчивым. — Не из чистого любопытства или желания позлить. Минги привёл меня в тот клуб. И мы заметили твоего Уена. Ручка выводила изгиб брови, точную линию носа. Хонджун не смотрел на Сонхва, его внимание было разделено между рассказом и рисунком, рождающимся под его пальцами. — Выглядел чересчур потерянным. И на него уже положили глаз двое крепких ребят с татуировками и явно не с добрыми намерениями. Прицепились, начали задирать. — Линии становились чётче, прорисовывались пухлые губы. — Минги, конечно, встрял по моей просьбе и разрулил ситуацию. Но меня поразило не это. Меня поразило твоё спокойствие. Когда я тебе сказал, что твой мальчик болтается в опасном месте, ты даже бровью не повёл. Сказал, что с ним кто-то есть, кто его оберегает. И всё. Пак сидел неподвижно, слушая рассказ, но его взгляд был прикован не к лицу рассказчика, а к его руке. Он смотрел, как на листе блокнота, под аккуратными столбцами имён и фактов, рождается его собственный портрет. Это был рисунок по памяти. Линии были быстрыми, резкими, почти яростными, но невероятно точными. Хонджун не смотрел на него, его глаза были полуприкрыты, он говорил ровным, повествовательным тоном о клубе, о Минги, об Уене, а его рука сама знала, что делать. Его пальцы закончили прорисовывать контур губ и замерли. Он наконец поднял взгляд и встретился с глазами Сонхва. — Ты снова рисуешь меня. Хонджун не стал отрицать. Он лишь медленно опустил взгляд на рисунок, потом снова на Сонхва, как бы сверяя детали. — Тот, кто с ним, кто его оберегает. Как его зовут? — спросил он, игнорируя ремарку Пака, но его палец непроизвольно провёл по только что нарисованной линии подбородка, сглаживая её. Тот глубоко вздохнул. Рассказывать о Сане… это было как впускать этого психопата в более личные подробности. Но он уже был втянут по уши. Он доверил этому человеку все. — Сан. Он работает в том клубе бойцом. Он — причина, по которой Уен там вообще появляется. Он замолчал, собираясь с мыслями, глядя на свой портрет, который всё чётче проявлялся на бумаге под чужой рукой. Было жутко видеть себя таким — запечатлённым чужим взглядом. — Он не даст в обиду Уена. До последнего вздоха. До последней капли крови. — Он снова вздохнул, и на этот раз в его вздохе слышалась вся тяжесть той ночи. — Приполз ко мне, как ты. Его спину исполосовали в клочья. Рваные раны, будто его хлестали. Он сказал, что вопрос урегулирован и что Уену теперь ничего не угрожает. Он добровольно подставил свою спину под удары, чтобы отвести от него беду. — Вот оно что, — проскрежетал он задумчивым голосом. — Звучит до боли романтично. Его рука снова ожила, и рядом с портретом начали появляться новые линии — контуры плеч, набросок воротника рубашки. Он рисовал его по пояс, не отрывая взгляда от бумаги. — И этот твой Уен, — голос Хонджуна был ровным, безразличным, будто он спрашивал о погоде, — он в курсе насчёт клиники? Про то, в какую жопу его заботливый хён вляпался? Тот медленно кивнул, его взгляд был прикован к быстро заполняющемуся пространству блокнота. — Да. Я не мог скрывать это от него вечно. Он имеет право знать, почему я вдруг стал таким отстранённым. Он не дурак, он всё чувствовал. Ким мельком, на долю секунды, поднял на него глаза — быстрый, оценивающий взгляд, затем снова опустил его к блокноту. Шариковая ручка, не сбавляя темпа, переместилась в край листа, в тот самый столбец, где уже красовались имена. Тонким, чётким почерком, столь непохожим на его обычно угловатые наброски, он вывел два новых имени: «Уен» «Сан» Пак медленно опустил подбородок на сжатый кулак, его взгляд не отрывался от стремительно оживающего портрета в блокноте. Уголок его рта дрогнул в слабой, почти невесомой улыбке, лишённой радости, но полной горьковатого понимания. — Знаешь, — начал он тихо, и его голос прозвучал приглушённо, словно он размышлял вслух, — это поразительно. Ты грозишься меня убить, придумываешь изощрённые способы, как это сделать… А сам сидишь тут, с швами на ноге и сотрясением, и рисуешь меня. По памяти и не глядя. И получается… хорошо. Очень хорошо. Даже красиво. Хонджун замер. Ручка остановилась на полуслове, оставив маленькую кляксу у уголка нарисованного глаза. Он не поднимал головы, но его плечи напряглись, выдав внезапную скованность. Он сидел, уставившись в блокнот, будто пытаясь прожечь в бумаге дыру. — Кажется, это единственная вещь, которую ты делаешь по-настоящему хорошо, — продолжил Сонхва, его голос приобрёл лёгкий, почти мечтательный оттенок, хотя глаза оставались серьёзными. — Не убивать. Не калечить. Не сеять хаос. А вот это. Он медленно вытянул руку и кончиком пальца, не касаясь бумаги, обвёл контур своего нарисованного лица в блокноте. Психотерапевт убрал руку и откинулся на спинку стула, его взгляд наконец оторвался от рисунка и устремился в окно, где за стеклом был серый цвет неба. Хонджун молчал, его пальцы разжались, и ручка с тихим стуком упала на стол. Он тоже откинулся, скрестив руки на груди, и его взгляд, тяжёлый и нечитаемый, упёрся в Сонхва. — Если тебе так нравится моя творческая жилка, — его голос прозвучал низко, без прежней язвительности, почти что деловито, — то назови свои параметры. Тот медленно моргнул, его брови поползли вверх от недоумения. Он уставился на Хонджуна. — Мои… параметры? — переспросил он, и в его голосе прозвучала искренняя растерянность. — Я не знаю. Не помню. И зачем они тебе? Ким фыркнул, но это был короткий, сухой звук, лишённый насмешки. Он резко, слегка привставая и опираясь на стол, чтобы не нагружать больную ногу, отодвинул стул. — Чтобы не тыкать пальцем в небо, — отрезал он, уже ковыляя. — Есть мерная лента? — Должна быть, — ответил Сонхва, следуя за ним взглядом. — Где-то тут… В ящике с мелочёвкой. Рядом с ножницами и швейным набором. Мужчина порылся в чужом ящике, отодвигая пачки иголок, катушки ниток, напёрстки. Через мгновение он вытащил узкую металлическую коробочку, щёлкнул застёжкой и извлёк свёрнутую в кольцо жёлтую мерную ленту с чёткими чёрными делениями. Пак сидел за столом и наблюдал, как тот, опираясь одной рукой о столешницу, чтобы сохранить равновесие, разматывает ленту. Его взгляд скользнул по спине мужчины, по обтягивающей её тёмной футболке и остановился на бедре, где под разрезанными джинсами угадывались контуры повязки. Мысль пришла сама собой, тихая и практичная. — Тебе нужно переодеть низ, — произнёс он вслух, его голос вернул себе привычную ровную, врачебную интонацию. — Я принесу другие штаны. — Он поднялся со стула. — Мои будут тебе великоваты, но, возможно, какие-то старые подойдут. Хонджун, уже подступивший к нему с мерной лентой в руках, на секунду замер. Он бросил быстрый взгляд на свои изодранные штаны, затем на Сонхва, и тень досады, раздражения на собственную беспомощность мелькнула в его глазах. Жёлтая лента, гибкая и упругая, свистнула в воздухе, обвиваясь вокруг талии психотерапевта. Резкое, но точное движение, и Ким потянул её на себя. Пак замер на месте, всем телом ощущая неожиданное прикосновение. Лента впивалась в тонкую ткань футболки, обрисовывая линию его талии. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Что ты делаешь? — его голос прозвучал тише и выше обычного, с нотой искреннего недоумения. Вместо ответа тот потянул ленту ещё немного, сокращая дистанцию между ними до минимума. Он не дёрнул резко, а подтянул мужчину к себе с настойчивостью, заставляя того оказаться в сантиметрах от себя. Хонджун всё ещё держал в одной руке металлический конец ленты, а пальцами другой зафиксировал её на талии, найдя нужную отметку. Его взгляд был прикован к делениям. — Снимаю мерки, — он слегка повернул ленту вокруг талии, убеждаясь, что она лежит ровно. Его костяшки пальцев почти касались его живота через ткань. Он закончил с талией, его пальцы отпустили ленту, и она на мгновение ослабла, свисая свободным концом. Желтая лента, как живая змея, соскользнула вниз, обвивая линию бедер и ягодиц. Сонхва вздрогнул всем телом, как от удара током. Его собственная реакция была мгновенной и инстинктивной. Руки взметнулись вниз, и его пальцы длинные, ухоженные, впились в запястья мужчины, резко останавливая их движение. — Это обязательно делать именно со мной? Он смотрел сверху на красную макушку, на его яркие, растрепанные волосы, и чувствовал, как горит его собственное лицо. Гнев, смущение и шок боролись в нем, но сильнее всего было ощущение полнейшей, оглушающей нелепости происходящего. Тот не двигался, позволяя Сонхва держать его за запястья. Его взгляд скользнул с его лица на свои собственные руки, зафиксированные на его бедрах, и обратно. Уголок его рта дрогнул в едва уловимом подобии улыбки. — Комплексуешь из-за неидеальных параметров? Или боишься чего-то другого? Его большие пальцы, все еще прижатые лентой к ткани штанов, непроизвольно провели легкое, почти невесомое движение — не измеряющее, а скорее поглаживающее. Это длилось всего долю секунды, но Пак почувствовал это как ожог. Он резко отпустил его запястья, словно они были раскаленным металлом, и отступил на шаг назад, вырываясь из зоны контакта. Лента опала, повиснув. Хонджун не стал его удерживать. Он лишь ухмыльнулся. Его глаза, яркие и насмешливые, проводили Сонхва до самого дверного проема. Он видел, как заострились скулы, как напряглась линия плеч, как самые кончики ушей, видные из-под светлых волос, залились густым, предательским румянцем. Он повернулся к столу, к заброшенному блокноту. Шариковая ручка снова заскользила по бумаге, но теперь уже не рисовала. Рядом с почти законченным портретом, в углу страницы, его быстрый, угловатый почерк вывел параметры. Из гостиной донесся отдаленный, приглушенный звук, словно кто-то с силой швырнул на диван подушку. Ким прислушался, и его ухмылка стала еще шире.

***

♬ L'amour fou — Grand Blanc

1:23 ─────|──────── 3:25

Хонджун вышел из ванной, и его обдало непривычным, густым запахом — сладковатым, цветочным, навязчиво чистым. Он провел ладонью по лицу, смахивая капли воды, и шершавым полотенцем тер голову, втирая аромат ополаскивателя в еще влажные пряди. Воздух был напоен этим запахом, он въелся в поры, прилип к коже, и от него слегка першило в носу. Чужой и слишком ухоженный. Он бросил полотенце на спинку стула и бесшумно, несмотря на рану, двинулся в гостиную. Комната тонула в полумраке, лишь торшер у дивана отбрасывал теплый желтый круг света. На диване, развалившись в неудобной, но, видимо, ставшей естественной позе, спал Сонхва. Его голова была повёрнута набок и запрокинута на спинку дивана, светлые волосы растрепались и упали на лоб. На переносице, съехав набок, держались очки в тонкой металлической оправе. Одна дужка упиралась в щёку. На груди, ритмично поднимаясь и опускаясь в такт дыханию, лежала раскрытая книга в твёрдом переплёте. Ким подошёл ближе, его шаги были неслышными на мягком ковре. Он остановился над спящим, заворожённо рассматривая его лицо, лишённое привычной собранности. Изогнутые тонкие брови были слегка нахмурены, будто он о чём-то напряжённо размышлял даже во сне. Губы, обычно поджатые в твёрдую линию, были слегка приоткрыты. Его пальцы сами потянулись вперед, нашли непослушную прядь светлых волос, упавшую на стекло очков. Он осторожно, кончиками пальцев, откинул ее. — Так и очки сломать можно, — прошептал он так тихо, что это было скорее движение губ, чем звук. Он медленно, с почти непривычной осторожностью, протянул руку. Он не тронул кожу, лишь поддел пальцами дужку очков, слегка приподнял их и стянул с переносицы. Тот сморщил нос, но не проснулся. Хонджун замер на секунду, затем так же бесшумно положил очки на журнальный столик. Его взгляд упал на книгу. Тяжёлый том давил на грудь спящего. Он наклонился, взял корешок книги и приподнял её. Сонхва вздохнул во сне, когда груз исчез, и повернулся на бок, подтянув колени к себе, словно ища тепло. Ким задержал взгляд на раскрытой книге в своих руках. Твердый переплет, качественная бумага, но не научный фолиант и не медицинский учебник, как он ожидал. Его глаза скользнули по строчкам, выхватывая обрывки фраз: «…его пальцы дрожали, касаясь ее щеки…», «…в ее глазах он читал ту же безумную надежду…», «…мир сузился до пространства между их губами…». Его брови медленно поползли вверх. Он перевернул книгу, чтобы взглянуть на обложку. Стилизованная под старину картинка: силуэты мужчины и женщины, их руки почти соприкасаются. Название было выведено витиеватым шрифтом. Имя автора ему ничего не говорило. Тихая, беззлобная усмешка тронула его губы. Он бросил короткий взгляд на спящего, свернувшегося калачиком на диване, — этого человека с ледяным взглядом и руками, способными без тени сомнения зашивать рваные раны. Этот самый человек в тишине своих безупречных апартаментов погружался в слащавые любовные романы о дрожащих пальцах и безумных надеждах. «Мечтатель», — пронеслось в голове Хонджуна, но мысль эта не несла в себе насмешки. За всей этой броней из холодной рациональности и врачебного стоицизма скрывался кто-то, кто тосковал по банальным, пафосным историям о любви. Он с легким пренебрежительным фырканьем, но беззвучно, чтобы не разбудить спящего, захлопнул книгу и аккуратно положил ее к очкам. Потребность закурить накрыла его внезапно и остро. Воздух здесь был слишком чистым, слишком приторным. Он развернулся и бесшумно заковылял в прихожую, к своей кожаной куртке, висевшей на вешалке. Засунул руку во внутренний карман, нащупал знакомую пачку и зажигалку. Дверь на балкон он открыл беззвучно, выскользнул наружу и так же тихо прикрыл ее за собой. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, свежий, пахнущий городом и свободой. Он закурил, сделав глубокую, жгучую затяжку, и выпустил дым в темноту, наблюдая, как его подхватывает и развеивает ветер. Он стоял, опершись о перила, и смотрел на огни ночного Сеула. Город гудел внизу ровным, убаюкивающим гудением, и на мгновение ему показалось, что он смог выскользнуть незамеченным, сохранив эту хрупкую, временную передышку. Но тишину нарушил едва уловимый скрип дверной петли — негромкий. Он не обернулся, лишь сжал сильнее сигарету между пальцев. Шаги были тихими, осторожными, но он их услышал. Тихо уйти не получилось. Дверь балкона приоткрылась, пропуская на прохладный воздух полоску теплого света из гостиной, и затем так же мягко закрылась. Рядом с ним возникла тихая, высокая фигура. Первое, что увидел Хонджун краем глаза, пока тот молча устраивался рядом, это взгляд, скользнувший вниз, к его ногам. И последовавшая за этим тихая, сдержанная усмешка, больше похожая на короткий выдох. Ким повернул голову, встретившись с его взглядом. Пак стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на подвернутые несколько раз штанины, найденные для него, из-под которых едва виднелись пятки. — Что? — хрипло спросил он, выпуская струйку дыма в сторону от лица Сонхва. Тот покачал головой, и та же легкая, почти невесомая улыбка тронула его губы. — Ничего. Просто в очередной раз наглядно убедился, что весь твой устрашающий вид и манера себя подавать — это просто компенсация за твой невысокий рост. Тот фыркнул, отводя взгляд обратно к городу. — Зато колени к тридцати пяти не будут болеть, — парировал он, но в его голосе не было прежней ярости. Психотерапевт не стал спорить. Он перевел взгляд на его голову, на мокрые, темные от воды волосы, которые теперь казались почти коричневыми и беззащитно вились на лбу и висках. — Ты вообще собираешься волосы сушить? Или хочешь добавить к уже имеющимся травмам ещё и простуду? — спросил он, и в его тоне снова зазвучали знакомые врачебные нотки, смешанные с лёгким раздражением. Хонджун провел рукой по влажным волосам, смахнув с них каплю, скатившуюся на щеку. — Обсохнет. Не умру, — буркнул он в ответ, делая последнюю затяжку и бросая окурок вниз, в темноту. Оранжевая точка, кувыркаясь, исчезла в черноте. Следом пошла вторая сигарета. Они стояли молча несколько минут, глядя на бесконечное море огней. Эта тишина была уже иной — не напряжённой, а скорее усталой. Двое очень разных людей, застигнутых обстоятельствами в одном странном временном перемирии, глядящие в ночь, каждый со своими мыслями. Ким ожидал очередного упрёка за курение в его квартире, но вместо этого почувствовал лёгкое, почти невесомое движение рядом. Сигарета была выхвачена у него из пальцев с такой уверенностью, что он инстинктивно разжал их, недоумевая. Он резко повернул голову и замер. Сонхва стоял, поднеся украденную сигарету к пухлым губам. Его движения были неспешными. Он сделал неглубокую затяжку, и кончик сигареты вспыхнул ярче, осветив на мгновение его лицо. Дым, едкий и густой, не вырвался тут же клубом, а остался внутри, принят и усвоен. А потом он выдохнул. Это не был нервный, судорожный выдох новичка, который торопится избавиться от горечи. Это был долгий, ровный, почти чувственный поток. Дым выходил тонкой, упругой струёй, цельной и неразрывной, растворяясь в ночном воздухе, не затуманивая его черты, а лишь оттеняя их. Он выдыхал медленно, с каким-то странным, отрешённым наслаждением, будто вкушал запретный плод, о котором давно мечтал. Хонджун смотрел, не в силах отвести взгляд. Он видел расслабленную линию шеи, открытый воротник домашней футболки, движение кадыка, и всё это в обрамлении этого ядовитого, прекрасного облака. Это было неожиданно. Неприлично. Гипнотизирующе. Он ожидал увидеть гримасу отвращения, неумелое попёрхивание, слабость. Но перед ним был мастер, принимающий свой яд с холодной, почти трагической грацией. Уголок его рта дрогнул, потом медленно пополз вверх, вытягиваясь в удивлённой, неподдельной усмешке. — Ну надо же, — его голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь внезапно пересохшее горло. Он покачал головой, не в силах скрыть ни удивления, ни странного, щемящего восхищения. — А кто мне читал нотации, что нельзя курить ни в его машине, ни в его квартире, ни, боже упаси, рядом с ним? Пак медленно опустил руку с сигаретой, придерживая её изящно между указательным и средним пальцами. Он повернул к нему свое лицо, и в его глазах, отражающих огни города, плескалась не то усталая ирония, не то печальная самонасмешка. — Правила, — произнёс он тихо, и голос его звучал глубже, — существуют для того, чтобы их нарушать. Особенно когда за них цепляться уже бессмысленно. Он снова поднёс сигарету к губам, сделал ещё одну затяжку, такую же глубокую и уверенную. И на этот раз выпустил дым не спеша, наблюдая, как он клубится и тает в холодном ночном воздухе, будто выпуская на волю все свои тревоги, все страхи, все накопленное. Хонджун не нашёл, что ответить. Он просто стоял и смотрел, как этот правильный, безупречный доктор Пак медленно, с наслаждением травит себя у него на глазах. И впервые за долгое время ему не хотелось язвить или провоцировать. Ему хотелось просто смотреть. Потому что это было одно из самых красивых и самых печальных зрелищ, что он видел в своей жизни. Он облокотился щекой на сложенные на перилах руки, чувствуя прохладу металла. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к Сонхва. — И сколько же ты скрывал этот свой талант? — голос Кима прозвучал приглушённо, без привычной колкости. — Вечно от тебя пахло чем-то другим… Чистотой, парфюмом, а оказывается, под этой стерильной обёрткой скрывается заядлый курильщик. Тот не ответил сразу. Он стряхнул пепел с кончика сигареты резким, отточенным щелчком указательного пальца. Тлеющий кончик вспыхнул ярче на мгновение, осыпая микроскопическими искрами, которые тут же гасли в темноте. — Два года я не прикасался к сигаретам. Это была одна из многих вещей, которые пришлось в себе похоронить. — Два года, — повторил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между насмешкой и странным уважением. — А теперь обнаглел настолько, что выковыриваешь последние сигареты из моей пачки. У меня их и так в обрез. Он выпрямился и быстрым, точным движением выхватил сигарету из пальцев мужчины. Их пальцы едва коснулись — холодные от ночного воздуха. Хонджун поднёс её к своим губам, именно к той самой точке, где только что были чужие губы, и затянулся глубоко. Он смотрел на него поверх тлеющего конца, и дым струился из его ноздрей, окутывая лицо лёгкой дымкой. — Привязанность к алкоголю ты точно не похоронил, — произнёс он голосом, сиплым от дыма. Он кивнул в сторону квартиры. — Судя по твоему бару. Там собрана коллекция, которой позавидовал бы любой столичный бутик. Не то, что я ожидал найти у врача-трезвенника. Пак не выразил ни удивления, ни гнева. Он просто стоял, слегка склонив голову набок. — Видимо, у тебя было время обшарить мою квартиру вдоль и поперёк, — наконец сказал он. — Нашёл что-то ещё, что поможет тебе составить более полное досье? Или ограничился винной картой и моим гардеробом? Хонджун усмехнулся коротко и беззвучно. Он докурил сигарету до самого фильтра, не торопясь, растягивая момент, будто наслаждаясь не только табаком, но и самой ситуацией. — Гардероб скучный. Однообразный. Слишком много светлого, — отчеканил он, раздавив окурок о перила и сбросив его в темноту тем же жестом, что и предыдущий. — А бар интересный. В нём есть характер. Как будто это единственное место, где ты позволяешь себе хоть какую-то роскошь. Или слабость. Он повернулся к Сонхва, полностью загораживая собой вид на город. Его глаза, привыкшие выискивать детали в полумраке, выхватывали каждую черточку на лице собеседника. — Кто ты такой? Пак молчал. Он не отводил взгляда, выдерживая его тяжёлый, изучающий напор. Тишина затягивалась, становясь густой и звонкой. — А тебе какая разница? — наконец произнёс он так же тихо. В его голосе не было вызова, лишь усталое любопытство. — Ты же уже всё для себя решил. Кем я являюсь и что ты собираешься с этим делать. — Ещё не решил, — честно признался он. — Зачем переехал из провинции резко в Сеул? Уголок губ Сонхва медленно пополз вверх, складываясь в тонкую, почти невесомую улыбку. В ней не было ни удивления, ни раздражения от того, что этот человек копался в его прошлом. — Ты действительно не упускаешь ни одной детали, — произнес он тихо, больше констатируя факт, чем упрекая. Его взгляд скользнул по лицу мужчины, выискивая что-то в этих острых, колючих чертах. — Да, это правда. Я не отсюда. Но раз уж ты задал мне вопрос, позволь и мне задать тебе один. Он слегка наклонил голову, продолжая смотреть прямо в глаза Хонджуна, не позволяя тому отвести взгляд. — Что сломалось в тебе? По спине Кима, под тонкой тканью футболки, пробежали мурашки — не от холода, а от этого пронзительного, обнажающего внимания. Он оторвал взгляд от Сонхва и уставился вниз, на бесконечный поток огней. Его пальцы снова сжали холодные перила, так что костяшки побелели. — Засунь своё любопытство и свои психоаналитические методы куда подальше. Это не твоё дело. Тишина снова опустилась между ними, но на этот раз она была колючей, наэлектризованной. Хонджун чувствовал на себе тяжесть чужого взгляда, чувствовал, как тот изучает его профиль, сведенные плечи, зажатую челюсть. — Хорошо. Он непроизвольно повернул голову, встретившись с его взглядом. В глазах Сонхва не было ни победы, ни разочарования. — Я не буду давить, — продолжил Пак. Его голос был ровным, как поверхность озера в безветренную погоду. — У каждого есть право на свои скелеты в шкафу. Но знай, что дверь работает в обе стороны. Когда ты решишься впустить кого-то в свою… черепушку. Тогда, возможно, и я впущу тебя в свою. Он оттолкнулся от перил, его движение было плавным и окончательным. — Иди внутрь. Я найду тебе фен. Не хочу потом возиться с твоей пневмонией, — сказал он уже из приоткрытой двери, его силуэт вырисовывался на фоне теплого света гостиной. Хонджун кивнул коротко и резко, не глядя на него. Его взгляд снова утонул в бесконечной россыпи городских огней, будто ища в них ответа или просто отвлечения. — Щас подойду. Еще немного постою, — пробормотал он, и слова прозвучали сипло, почти приглушённо, утонув в ночном гуле. Он услышал, как за его спиной мягко щёлкнула дверь балкона, отсекая полосу тёплого света и оставляя его одного в прохладной, тёмной тишине. И только когда он остался в полном одиночестве, его тело внезапно обмякло, сдавленное грузом того, что он пытался игнорировать. Он с силой упёрся локтями в холодные перила, и его голова тяжело упала на сложенные ладони. Пальцы впились в волосы, сжимая их так, что в висках застучало. Мысль пронеслась обжигающей волной стыда и ярости. Он чувствовал это — позорную, предательскую тяжесть внизу живота, тупое, настойчивое давление, которое появилось из-за курящего Сонхва. И главное — отчаянную, унизительную твердость, пульсирующую в такт бешено колотящемуся сердцу, упрямо напоминающую о себе сквозь ткань штанов. Это было отвратительно. Непредсказуемо. Глупо. И самое ужасное — неизбежно.

***

Хонджун стоял в полумраке коридора, прислонившись плечом к косяку двери. Он уже давно проснулся, рана на бедре ныла тупым, назойливым напоминанием, а непривычная тишина чужой квартиры не давала уснуть снова. Сонхва стоял спиной к нему посреди гостиной, у большого окна, залитый холодным утренним светом. Уже одетый в идеально отглаженные темные брюки, его торс был обнажен, и свет лепил его спину — широкую в плечах, плавно сужающуюся к узкой талии. Кожа была гладкой, равномерно смуглой, без единого изъяна, будто выточенной из дорогого дерева. Лопатки двигались под ней плавно, когда он наклонился к дивану, чтобы взять разложенную там водолазку цвета горького шоколада. Он натянул ее через голову одним движением. Тонкая, облегающая ткань медленно поползла вниз, скрывая сначала линию позвоночника, впадавшую в небольшую ложбинку, затем ребра и, наконец, упругие мышцы поясницы. Он потянулся, расправляя ткань на плечах. — Куда собрался? — раздался голос. Пак вздрогнул так сильно, что всем телом подался вперед, едва не задев зеркало. Он резко обернулся, его широко раскрытые глаза метнулись к источнику звука. Рука, поправлявшая воротник водолазки, замерла в воздухе. Он сжал губы, явно стараясь сдержать резкий ответ. Он развернулся обратно к зеркалу, с силой проводя руками по волосам, укладывая непослушные пряди на место. — Иду на работу, — отчеканил он, глядя на свое отражение, а не на Кима. — Бежишь подписывать бумажки для людей, которые накануне подсыпали тебе дрянь в бокал. Очень разумно. Может, сразу в петлю полезешь? Сэкономишь им время и патроны. Хонджун стоял в дверном проеме, наблюдая, как тот собирает вещи в кожаную рабочую сумку. Блокнот, ручка, планшет, что-то из побрякушек. Воздух вокруг него был густым и тяжёлым от молчаливого напряжения. — Я думал, тебе, наоборот, понравится, — наконец произнёс Сонхва, не оборачиваясь. — Что я буду полезен. Что моя новая должность, моё внедрение в их систему — это именно то, чего ты хотел. Что ты получишь своего крота в самом сердце их лаборатории. Он щёлкнул замком на сумке, звук прозвучал громко. Только тогда он медленно повернулся к нему. Его лицо было бесстрастным. — Разве не для этого всё это было? Чтобы я прогибался, играл по их правилам, заглядывал в их отчёты и в нужный момент подложил им свинью? Или я ошибся, и ты просто наслаждаешься зрелищем того, как я продаю свою репутацию, сам того не желая? — Какая же от тебя польза, если ты будешь вести себя как самоубийца, — наконец процедил Ким, его голос был низким и немного приглушенным. — Так что мне теперь с этим делать? — спросил он, разведя руки в коротком, резком жесте, будто показывая на всю квартиру. — Сидеть тут в четырех стенах и ждать, пока ты вернешься? Или не вернешься? Как мне уйти, не оставив твою крепость распахнутой настежь? Или ты привык, что к тебе входят без спроса? В его голосе не было насмешки, только практичный, немного раздраженный вопрос человека, который ненавидел быть обязанным и тем более — запертым. Сонхва молча подошёл к вешалке у входа и снял своё длинное чёрное пальто. Ткань мягко шуршала, пока он накидывал его на плечи. Он не смотрел на Хонджуна, его пальцы привычно застёгивали пуговицы одну за другой, поднимаясь от пояса к горлу. — У меня только один ключ, — произнёс он, наконец поднимая глаза. — Так что, если ты не хочешь остаться здесь запертым до моего возвращения, тебе лучше уйти сейчас. Тот, всё ещё прислонившись к косяку, медленно выпрямился. Уголок его рта дрогнул, и на губах появилась та самая едкая, знакомая ухмылка, которая так бесила Пака. — Как жестоко, — протянул он, делая театральную паузу. — Выгонять на улицу раненого пациента с сотрясением мозга. Это как-то не по-врачебному. А что, если мне станет плохо? Кто будет виноват? Он сделал шаг вперёд, в его глазах плясали колкие огоньки. — Предлагаю куда более элегантное решение. Дай мне этот свой единственный ключ. Я уйду к себе. А ты после своего рабочего дня, столь насыщенного бумажной волокитой, заезжай ко мне. И заберешь своё добро. Одновременно проверишь, не помер ли твой ценный союзник в одиночестве. Он замолчал, давая предложению повиснуть в воздухе. Его взгляд скользнул по безупречному пальто Сонхва, по его собранному, готовому к выходу виду. — Ну что? — подытожил он, слегка склонив голову набок. — Или ты боишься заходить ко мне в логово? Вдруг я и правда приготовил для тебя петлю? Пак замер. Его взгляд, обычно такой ясный и сфокусированный, на мгновение рассеялся, уйдя внутрь себя. Перед его внутренним взором промелькнули обрывки воспоминаний, как кадры из тревожного сна: лезвие ножа, холодящее кожу у горла; скрипящий, насыщенный ненавистью голос, детально описывающий, как можно медленно и красиво его уничтожить — перерезать сухожилия на тонких пальцах, вскрыть рёбра, будто страницы книги… Если бы он хотел что-то сделать, он сделал бы это уже здесь. В его квартире. Но он этого не сделал. Это была не слепая вера. Это был холодный, клинический расчет, основанный на фактах. Хонджун, каким бы опасным он ни был, действовал с пугающей, но своей собственной логикой. И эта логика, похоже, исключала бессмысленное убийство в данный момент. Они были нужны друг другу. Он опустил руку в карман пальто. Его пальцы нащупали холодный металл единственного ключа. Он вытащил связку и отцепил ключ от дома. Хонджун замер, наблюдая за ним. Его насмешливая ухмылка медленно сползла с лица, сменившись редким выражением чистого, неподдельного удивления. Его брови поползли вверх, глаза расширились, следя за движением руки. Пак сделал шаг вперёд и протянул руку с ключом. — Ладно, — произнёс он, и его голос звучал ровно. — Адрес. Тот несколько секунд просто смотрел на ключ, лежащий на ладони, будто проверяя, не мираж ли это. Затем его взгляд медленно поднялся до лица психотерапевта, выискивая подвох, насмешку, страх. Он не нашёл ничего, кроме решимости. — Каннам, — тихо, почти выдохом, сказал Хонджун, забирая у него ключ. — Улица Чхондам, 36. Чёрная дверь между винным магазином и круглосуточным. Код от домофона — 0714. Он произнёс это монотонно, глядя куда-то мимо Сонхва, на стену, словно выдавая государственную тайну. Тот кивнул, запечатлевая цифры в памяти. — Хорошо. Закончу дела — заеду. Он поправил сумку, развернулся и взялся за ручку входной двери. Он не оглянулся и не попрощался. Просто открыл дверь и вышел, оставив Кима одного посреди своей чистой, пахнущей цветами и свежестью квартиры, с тёплым ключом в руке и выражением полнейшей растерянности на лице.

***

Уен стоял перед зеркалом в своей комнате, перебирая стопку старых бумаг. Сертификаты, чеки за аренду, какие-то забытые эскизы — всё это годами копилось в ящиках, и сегодня его посетило беспокойство. Его пальцы скользнули по пыльной поверхности какой-то коробки, и он уже хотел отложить её в сторону, когда из-под пачки цветной бумаги выскользнул и упал на пол маленький прямоугольник плотного картона. Он наклонился и поднял его. Визитка. Чёрная, матовая, без каких-либо опознавательных знаков, только адрес и телефон, выгравированный тонким шрифтом. Уен долго смотрел на карточку, переворачивая её в пальцах. Воспоминания о ночах в клубе были смутными, отрывочными, но чувство тревоги, которое он тогда испытал, было живым до сих пор. А потом встреча у кофейни. Тот же мужчина за рулём чёрной машины, тот же тяжёлый, оценивающий взгляд, брошенный на него и на Сана. И Есан, нервный и бледный, садящийся к нему в машину. Что-то щёлкнуло в сознании. Цепочка была хрупкой, но она имела место быть: странный, опасный человек из подполья — Есан — Сонхва. И он сам оказался где-то посередине. Он не мог просто так отмахнуться. Слишком много вопросов витало в воздухе, и хён, как он чувствовал, был тоже как-то здесь замешан. Сан бы его убил. Мысль пронеслась яркой и чёткой. С его параноидальной заботой, с его вечными «не лезь», «не рискуй». Но Чон не мог сидеть сложа руки. Решение созрело мгновенно. Быстро набросав Сану сообщение о том, что задержится в университете для работы над проектом. Он просто посмотрел на адрес на карточке, нацепил наушники и через полчаса уже стоял на неизвестной промышленной улице перед неприметной дверью. Уен глубоко вздохнул, отогнав последние сомнения, и толкнул тяжёлую дверь. Помещение встретило его гулом и хаосом. Повсюду стояли верстаки, заваленные деталями, инструментами, платами. У стены, под яркой лампой, склонился над каким-то сложным механизмом крупный мужчина в заляпанном комбинезоне. Он сделал шаг внутрь, и скрип двери заставил мужчину за верстаком обернуться. Их взгляды встретились. Сначала в глазах Минги мелькнуло обычное для такого вторжения любопытство, быстро сменившееся на удивлённое узнавание. Но это узнавание длилось лишь долю секунды. Он тут же опустил взгляд, сделав вид, что просто отвлёкся на посторонний шум. Его лицо приняло привычное, немного отстранённое выражение человека, целиком поглощённого работой. Он кивнул Уену коротко, почти небрежно, как кивают случайному посетителю или курьеру, и тут же вернулся к своему механизму, будто входящий не представлял для него ни малейшего интереса. — Добрый день. Что-то сломалось? — бросил он через плечо глухим рабочим тоном, даже не глядя на того. Уен замер на пороге, его брови поползли вверх от искреннего недоумения. Он снова посмотрел на визитку в своей руке, затем на мужчину. — Что? — он начал неуверенно. — Ты же мне сам дал эту визитку в клубе. Сказал, что если понадобится оружие, то я знаю, куда обратиться. — Он сделал шаг вперед. Сон наконец оторвался от верстака, фальшиво рассмеявшись. Звук получился грубым и неестественным. — Оружия? — Он покачал головой, всё так же возясь с каким-то транзистором. — Парень, ты либо перепутал дверь, либо тебе надо хорошенько протрезветь. — Он наконец поднял голову и ткнул большим пальцем через плечо в сторону двери. — На двери, между прочим, по-корейски белым по-черному написано «Мастерская». Видел большие буквы? Я тут оборудование чиню, а не раздаю стволы, как горячие пирожки. Оружие, между прочим, нелегально. Я законопослушный гражданин. Чон упёр руки в боки, его лицо выражало уже не недоумение, а растущее раздражение. Он видел этого человека за рулем той машины. Он помнил его взгляд. Это была не случайная встреча. — Я прекрасно понимаю, куда и к кому пришёл. И у меня есть вопросы. Минги замер, его спина напряглась. Он медленно положил паяльник на подставку и развернулся на табурете, чтобы быть лицом к пришедшему. Вся показная небрежность с него словно сдулась. Его глаза, обычно скрытые под маской беззаботности, стали острыми и тяжёлыми. Он окинул Уена оценивающим взглядом, с ног до головы, будто заново его идентифицируя. Его брови сдвинулись в одну сплошную тёмную линию. Вся его поза, до этого расслабленная и показно-безразличная, вдруг стала собранной, почти грозной. — Слушай, — его голос прозвучал низко и уже без всякой притворной грубости, а с холодной, не терпящей возражений прямотой. — Я не знаю, что ты себе нафантазировал. И не знаю, какие у тебя вообще могут быть ко мне вопросы. Но я тебе повторяю последний раз: я — мастер. Чиню технику. У тебя сломалось что-то? Нет? — Он ткнул пальцем в сторону улицы. — Тогда проваливай. И забудь дорогу сюда. У меня работа. Его взгляд, тёмный и пристальный, буквально впился в Уена, выжигая всякое желание спорить. В этих глазах не было ни намёка на того самого человека, что когда-то встал на его защиту в клубе. — Есан, — чётко сказал Чон, не отводя взгляда. — Ты забрал его вчера у кофейни в Инсандоне. Я стоял с ним. А до этого мы виделись в подпольном клубе несколько раз, где ты вручил мне эту визитку. Сколько этот спектакль будет продолжаться? Сон не моргнул. Он изучал того с холодной, неприкрытой подозрительностью. Его пальцы постукивали по коленке. — Много ты всего, я смотрю, насмотрелся и наслушался, — пробормотал он. — И что тебе нужно? Зачем ты приперся сюда, вспомнив про какую-то старую бумажку? Искать приключений на свою изрядную, я смотрю, задницу? — Я хочу знать, кто ты такой и что связывает тебя с Есаном. И почему он, человек, который боится всего подряд, оказывается в машине с кем-то вроде тебя. Минги фыркнул, в его глазах мелькнуло что-то похожее на злость. Он скрестил руки на груди. — А я вот, например, не понимаю, что он делает с вами, — парировал он, его голос приобрёл опасную, шипящую окраску. — Почему он, который месяц назад с трудом из дома выходил, теперь тусуется с каким-то подозрительным клоуном и его пугающим молчуном? — Минги сделал шаг вперёд, нарушая личное пространство Уена. Тот не отступил, хотя крупная фигура, нависшая над ним, заставляла сердце биться чаще. Он вдохнул поглубже, чувствуя запах машинного масла и металла. — Я не хочу ему зла, — сказал Чон, и его голос, для его же удивления, прозвучал твёрдо и ясно, без тени паники. — Поверь, у меня своих проблем хватает, чтобы ещё и другим желать неприятностей. И особенно тому, кто… кажется таким же потерянным, каким был я когда-то. Он посмотрел прямо в колючие, подозрительные глаза Минги, пытаясь донести свою искренность. — Мы все тут связаны, сам посуди. Есан ходит на сеансы к Сонхва. Сонхва… Он для меня как семья. А ты, судя по всему, для Есана — тоже не чужой. — Он развёл руками, его лицо выражало не злость, а скорее растерянность от всей этой запутанной ситуации. — И я просто хочу понять, что происходит. Потому что за последние дни я увидел достаточно, чтобы понять: вокруг моего хёна происходит что-то неладное. И если Есан в этом как-то замешан… Он замолчал, подбирая самые точные слова для своего главного, самого тревожного вопроса. Его взгляд стал пристальным, изучающим. — Скажи мне честно… Есан. Он… такой же, как ты? Минги замер. Его напряжённая поза не изменилась, но в глазах что-то дрогнуло. Он видел перед собой не наивного простака, каким считал этого парня после клуба, а человека, готового лезть в самое пекло. — «Такой же, как я»? — он процитировал его с лёгкой горькой усмешкой, но без прежней агрессии. — И каков я, по-твоему, на вид? — Я не об этом, — тот покачал головой, его пальцы нервно сжали край своей куртки. — Я не о работе, оружии… или чём-то таком. Я о мире, в котором вы вынуждены вращаться. Он такой же? Механик внимательно смотрел на него ещё несколько секунд, словно взвешивая его на невидимых весах искренности. Наконец он отступил на шаг, сняв часть давления. Он провёл рукой по своим длинным волосам. — Лучше бы тебе спросить об этом самого Есана, — произнес он наконец, и в его голосе не было прежней враждебности, только осторожность. — Да и не твое это дело, если честно. Он отвернулся и снова взял в руки паяльник, но уже не включая его, просто перебирая тяжелый инструмент в пальцах. — Но его сейчас нет дома, — добавил Минги, глядя на верстак. — Так что задавать вопросы некому. Уен замер, его брови поползли вверх от неподдельного удивления. Он невольно огляделся по сторонам, как будто впервые видя это помещение — заставленное техническим железом, пропахшее машинным маслом и припоем. — Постой… — прошептал он, и его взгляд снова вернулся к нему. — Неужели он… живет здесь? В его голосе звучало такое искреннее, почти детское изумление, что механик невольно фыркнул. Уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку. — А что? — он бросил на того быстрый, колкий взгляд. — Не похоже на шикарные апартаменты, где должен обитать такой нежный цветочек, как он? Душ есть, горячая вода тоже. Крыша над головой не течет. Чем тебя мое скромное жилище не устраивает? Уен покраснел, осознав, что его вопрос мог прозвучать как оскорбление. Он снова почувствовал себя не в своей тарелке. — Знаешь, — начал он неуверенно. — Мы вот уже который раз сталкиваемся лбами, ты меня от неприятностей отбиваешь, я к тебе с допросами вламываюсь… Как тебя зовут? Минги медленно повернулся к нему, облокотившись о верстак. Он скрестил руки на груди, и его лицо снова стало отстранённым, но в глазах, прищуренных от концентрации, читалась тень усталого интереса. — Друзей я себе не ищу, — произнес он четко. — У меня их достаточно. И лишние проблемы мне не нужны. — Он выдержал паузу, давая словам усвоиться. — Но раз уж ты так упёрся… Меня зовут Минги. Сон Минги. — Уен, — автоматически представился он в ответ, хотя был почти уверен, что тот и так это знает. Тот лишь кивнул, подтверждая его догадку. И тогда он, почувствовав, что лед тронулся, решился на главное. Тот вопрос, который грыз его с самой их первой встречи в том проклятом клубе. — Зачем ты тогда в клубе встал между мной и теми двумя? Ты же меня в глаза не знал. Зачем рисковать? Ты же мог просто пройти мимо. Взгляд Сона, до этого скользивший по нему с лёгким презрением, стал тяжёлым и пристальным. Он отвёл глаза, уставившись в стену за спиной мужчины, словно разглядывая там кадры того самого вечера. Тишина затянулась. Слышно было лишь тихое гудение какого-то оборудования в углу. Он ведь не признается, что всё это было из-за желания попасть в студию Хонджуна. — Потому что они были дерьмом, — наконец выдохнул он, найдя хорошее объяснение своему поступку. Он перевёл взгляд на Уена, и в его глазах не было ни капли желания выглядеть героем. — А дерьмо, которое нападает стаей на одного, да ещё и того, кто явно не с их улицы… Оно заслуживает того, чтобы его ткнули в него же мордой. Он фыркнул, и в этом звуке слышалось отвращение. — Ты был не в своей тарелке. Это было видно за версту. А они это учуяли и решили по-быстрому постричь овечку. Мне такое не нравится. — Он пожал плечами, как будто объяснял что-то очевидное. — Вот и всё. Никакого героизма. Просто убрал мусор, который мешал. Он сказал это так просто, так буднично, что Уен на секунду остолбенел. В этих словах не было ни капли пафоса, ни намёка на желание получить благодарность. — Понятно, — тихо сказал Чон. Слова благодарности застряли у него в горле, показавшись сейчас неуместными и пустыми. Минги не для благодарностей это сделал. Механик откашлялся, снова перебирая детали на верстаке, но его внимание явно было приковано к пришедшему. Он бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. — Ладно, с моими мотивами вроде разобрались, — его голос снова приобрёл лёгкий, колючий оттенок. — А теперь твоя очередь. Ответь честно. Зачем такой, как ты, вообще ошивался в том месте? Он окинул того взглядом с головы до ног, и в этом взгляде было не столько презрение, сколько… недоумение. — Я смотрю на тебя и вижу, что ты не похож на тех, кто способен на жестокость. Ты там смотрелся как породистый котёнок в собачьей будке. Игрушечный пистолет в доказательство. — Минги покачал головой. — Ты вообще представляешь, что там за люди? Что они могут сделать с таким, как ты, если решат, что ты им хоть чуть-чуть помешал или просто не понравился? Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. Его взгляд стал серьёзным, почти отцовским, что странно контрастировало с его обычной грубоватой манерой. — Однажды может произойти такое, что тебя просто потом никто не найдёт. Никогда. Ни твой дружочек, ни твой психотерапевт. Пыль на ветру. Спрашивается — нахера ты туда лезешь? Уен выслушал его, не отводя взгляда. В его глазах не было страха, только странное спокойствие, которое появляется, когда принимаешь окончательное решение. Он не стал оправдываться или придумывать сложные отговорки. Вместо этого он улыбнулся. — Там есть один человек, который мне дорог, — просто сказал он. — И пока он там, мое место — рядом с ним. Он пожал плечами, словно говорил о чем-то само собой разумеющемся. — А если меня «сожрут»… — Уен горько усмехнулся. — …то по крайней мере, он будет знать, что я не просто стоял в стороне и смотрел, как он сам себя уничтожает. Слова Чона, такие простые и такие безрадостно-решительные, повисли в воздухе, ударив механика с неожиданной силой. Он смотрел на этого парня, в котором читалась если не наивность, то какая-то упертая вера, и видел в нём… себя, готового на любую ерунду ради тех, кого он считает семьёй. Готового лезть в любое пекло, подставлять спину, ломать кости и правила, потому что иначе — нельзя. Потому что если не ты, то кто? Вся его показная суровость, весь этот защитный панцирь из колкостей и отчужденности дали трещину. Он не стал ничего говорить, не стал ни осуждать, ни одобрять. Он уперся локтем в верстак, а кулаком — в свою щеку. — Так это из-за него, да? — Минги не назвал имени, не повернул головы. Он просто выдохнул вопрос в тишину мастерской. — Из-за этого твоего молчаливого дружка, что вчера с тобой стоял, ты так и лезешь на рожон? Рискуешь всем, суешься в такие места. Он не ждал ответа. Ответ и так был написан на удивленном лице Уена. Минги отвёл взгляд, уставившись на беспорядок на своём верстаке, но видел он, похоже, совсем другое. Прошлое, которое всегда было где-то рядом. — Ладно, — Сон тяжко поднялся с табурета, его кости затрещали. — Сказал, что хотел. Делай, что считаешь нужным. Твоя жизнь, твои ошибки. — Он махнул рукой в сторону двери. — Давай топай отсюда. Надоел ты мне уже. И постарайся не угробиться там раньше времени. Он повернулся спиной, снова взяв в руки паяльник, но Уен понял — разговор окончен. Он вышел на улицу и остался стоять на пустынном тротуаре. Его руки достали телефон, чтобы написать Сану, что он уже выезжает. И на мгновение его пальцы замерли над экраном. Он посмотрел на визитку, которую всё ещё сжимал в другой руке, затем швырнул её в ближайшую урну. Она ему больше не понадобится. Дверь в этот мир уже была открыта.

***

Есан несколько дней ломал голову над подарком для Чонхо. Не день рождения, не годовщина, просто хотелось отблагодарить его за всё. За тишину, за безопасность, за тот странный, новый мир, в котором он теперь существовал. Проблема заключалась в том, что у него, казалось, было всё. Дорогие вещи, элегантные костюмы, новейшие гаджеты — всё это было лишь инструментами в его жизни, не имеющими особой ценности. Дарить что-то из этого было бы равносильно дарению пыли. Он перебрал все возможные варианты, сидя на полу в гостевой комнате, которая давно стала его личным пространством в этом огромном доме. Книги? У Чхве была целая библиотека, и он не мог угадать, чего в ней не хватает. Канцелярия? Слишком безлично. Аксессуары? Галстуки, запонки — всё это казалось банальным и бездушным. Он мог бы спросить у Минги, он знал того дольше всех. Но Кан тут же с ужасом представил его реакцию. Минги бы фыркнул, ударил его по плечу так, что тот бы чуть не слетел с табурета, и начал бы хохотать. А потом начал бы сыпать дурацкими шутливыми советами вроде «подари ему новый кошелек, а то старый уже от наличных лопается» или «купи завод, он это оценит». Нет, у него спрашивать было бесполезно. Только краснеть и злиться. Всё казалось безликим, чужим, не тем. Это были подарки для строгого босса, а не для того человека, который уставал, прижимался к нему ночью и находил утешение в мерцании строк кода на его экране. Отчаявшись, Есан вышел из комнаты. В большом, почти пустынном пространстве дома царила тишина. Его босые ноги бесшумно скользили по прохладному паркету. Он прошёл в гостиную, на кухню — везде было пусто. И тогда он вспомнил о том, кто был тенью Чонхо, его молчаливым щитом. У входной двери, в небольшой нише, с почти незаметной точки, позволявшей контролировать и вход, и коридор, стоял один из телохранителей. Тот самый, что встречал хозяина каждый раз. Высокий, с невозмутимым каменным лицом, в идеально сидящем тёмном костюме. Он был частью интерьера, неподвижной деталью, которую перестаёшь замечать. Кан замедлил шаг. Подойти к этому человеку и заговорить было почти так же сложно, как и к самому Чхве в первые дни. Но отчаяние и желание сделать всё правильно пересилили робость. Он подошёл почти близко, прежде чем телохранитель повернул к нему голову. Взгляд был чётким, внимательным, но абсолютно нейтральным. — Извините, — голос прозвучал тише, чем он хотел. — Можно вас на минуту? Телохранитель молча кивнул. Есан сглотнул, чувствуя, как горло пересыхает. Он смотрел куда-то в область галстука собеседника, не в силах поднять глаза выше. — Я… хочу выбрать подарок для Чонхо, — он выдохнул и наконец поднял взгляд. — Вы рядом с ним почти всегда. Может быть, вы видели… Я не знаю… Что ему на самом деле нравится? Что-то, что его по-настоящему радует. Он замолчал, с ужасом осознавая, насколько абсурдно и непрофессионально звучит его вопрос для человека, чья работа — защищать, а не давать советы по выбору подарков. — Кофе, — произнёс он тихим, низким голосом, который, казалось, никогда не использовался для длинных разговоров. — Он не пьёт тот, что готовят в офисе. Слишком крепкий, пережаренный. Он предпочитает мягкие сорта с лёгкой кислинкой. Эфиопия Иргачефф, например. Есан замер, вслушиваясь в каждое слово. — И музыка, — негромко продолжил мужчина, словно делясь государственной тайной. — Старый джаз. Он включает проигрыватель, когда остается один. Особенно ему нравится Майлз Дэвис. Кан замер, уставившись на телохранителя с широко раскрытыми глазами. Он не ожидал услышать настолько личные детали. И уж тем более он не ожидал, что этот каменный великан, чьё лицо, казалось, было высечено из гранита, заговорит о сортах кофе и джазовых пластинках. Это было так несообразно с его образом, что он на секунду забыл о своей робости. Телохранитель, казалось, не заметил его изумления. Он продолжал говорить своим ровным, низким голосом, глядя куда-то в пространство над плечом парня, будто перебирая в памяти давно изученный файл. — Он коллекционирует старые карманные часы, но никогда их не носит. Просто иногда вечером достаёт из сейфа, смотрит на механизм, заводит. Он видел эти часы! Однажды поздно вечером он зашёл в кабинет и застал Чонхо за столом. Тот быстро что-то убрал в ящик, и Есану лишь мельком бросился блеск металла. Он подумал тогда, что это пистолет. Оказалось — часы. — В спальне, в прикроватной тумбе, у него лежит книга старых японских хайку в кожаном переплёте. Страницы зачитаны до дыр. Он перечитывает её, когда не может уснуть. — телохранитель снова вернул взгляд на него. — Он не выносит резких ароматов. Не терпит парфюмов с мускусом или тяжёлыми древесными нотами. В его кабинете и спальне всегда пахнет бергамотом и сандалом. Он заказывает специальные свечи из Лондона, но они почти закончились. Новые не выписывал. Есан не мог больше молчать. Щёки горели, а в груди что-то ёкало. Почему этот телохранитель так безропотно раскрывает ему все секреты Чонхо? — Спасибо, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Большое вам спасибо. Мужчина снова кивнул, коротко и деловито, и снова замер в своей безупречной, готовой к действию позе, давая понять, что разговор окончен. Есан развернулся и пошёл обратно по коридору, но его шаг был уже другим — твёрдым и уверенным. Он вернулся в прихожую, нервно переминаясь с ноги на ногу. Он уже надел кроссовки и куртку, в кармане лежал телефон с заметками, где был набросанный список. Кан глубоко вздохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Выйти на улицу одному. Просто доехать на такси до магазина. Это же просто, правда? Миллионы людей делают это каждый день. Он заставил себя протянуть руку к холодной металлической ручке. Дверь открылась беззвучно, и Есан сделал шаг вперёд, на порог. Свежий воздух ударил в лицо. Из-за его спины, бесшумно, словно возникая из самой тени, вышли двое. Двое из тех самых людей, что всегда находились на периферии его зрения в этом доме. Телохранители. Они встали по бокам от него, не приближаясь, но и не оставляя пространства для уединения. Он замер, его рука всё ещё лежала на дверной ручке. Он медленно обернулся, его взгляд скользнул по бесстрастным лицам охранников. — Я… всего лишь хочу вызвать такси, — тихо произнёс он, и голос его прозвучал неуверенно даже в его собственных ушах. — Поеду в магазин. Один из телохранителей, тот самый, с кем он разговаривал ранее, сделал едва заметный шаг вперед. — Господин Чхве распорядился обеспечивать вашу безопасность при любом выходе за пределы дома, — его голос был ровным, без эмоций, словно он цитировал служебную инструкцию. — Оставаться здесь без сопровождения небезопасно. Есан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не страха, а скорее разочарования и досады. Он так надеялся на каплю самостоятельности, на то, чтобы сделать это самому. — Но я же просто поеду в магазин и вернусь, — попытался он возразить, но его протест прозвучал слабо. — Ничего со мной не случится за пару часов. Первый телохранитель покачал головой. В его глазах не было непреклонности, только холодная профессиональная уверенность. — Рисковать нельзя. Лучше одному из нас поехать с вами, — предложил он. Его тон не оставлял пространства для споров. Это не было просьбой. Это был мягко сформулированный приказ, продиктованный заботой, которую он не имел права игнорировать. Есан опустил взгляд, разглядывая узоры на полированном паркете прихожей. Он понимал. Понимал прекрасно. Мысль о том, что за ним может снова вестись слежка, что его шаги снова могут быть отслежены, заставила его сглотнуть комок в горле. — Хорошо, — прошептал он. — Только… пожалуйста, не нужно целый кортеж. — Я поеду с вами и поведу машину, — сказал телохранитель, выдавший тайны Чонхо. Блондин ещё раз кивнул, уже не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал себя ребёнком, которого водят на невидимой верёвочке. Мужчина покинул помещение вместе с ним и направился к автомобилю. Теперь небольшая личная миссия превратилась в официальный выезд с охраной. Машина — тёмный внедорожник с тонированными стёклами. Есан пристегнулся на заднем сиденье, чувствуя себя немного нелепо. Телохранитель занял место за рулём. Двигатель завёлся почти бесшумно. Машина тронулась с места, и местность поплыла за окном. — Скажите, — голос Есана прозвучал громче, чем он ожидал, в тишине салона. — Где можно купить хорошие карманные часы? Не современные, а старинные. И виниловые пластинки. Телохранитель мельком взглянул на него в зеркало заднего вида. Его лицо оставалось невозмутимым. — Есть несколько мест, — ответил он ровным тоном. — Антикварный салон в районе Чунгу. Владелец — эксперт, ему господин Чхве доверяет оценку. С винилом сложнее, но есть один магазин в Апкучжоне, там продают только оригинальные издания. — Поедем туда, — кивнул он, глядя в окно на мелькающие огни. — Бюджет? — спросил телохранитель чисто технически. — Часы могут стоить очень много. Владелец салона не любит торговаться. Есан коротко мотнул головой, отмахиваясь от вопроса. — Деньги не проблема, — у него были свои, весьма значительные сбережения, скопленные за годы хакерской работы. И доступ к счетам, о которых никто не знал. Для этого подарка он был готов опустошить их все. Охранник кивнул и сосредоточился на дороге. В салоне снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким гулом мотора. Кан уставился в окно, но видел не улицы, а образы, рождаемые в голове. Через некоторое время машина плавно остановилась на узкой тихой улочке в Чунгу. Телохранитель вышел, открыл дверь для него. Антикварный салон встретил его запахом старого дерева, воска и металла. Воздух был густым и почти осязаемым. За прилавком из тёмного дуба стоял пожилой мужчина в очках и внимательно разглядывал какой-то медальон через лупу. Он поднял взгляд на Есана, и его глаза, острые и всевидящие, мгновенно оценили посетителя. Взгляд скользнул по его простой одежде, задержался на нервных пальцах, и в нём не было ни гостеприимства, ни неприязни — только холодный интерес. — Чем могу помочь? — его голос был сухим и безразличным. Кан почувствовал, как под этим взглядом съёживается. Он заставил себя сделать шаг вперёд. — Мне нужны карманные часы. Не для коллекции, а… чтобы ими пользовались. — Пользоваться антиквариатом? — бровь старика поползла вверх. — Смелое решение. И наверняка дорогое. — Он отложил лупу и вышел из-за прилавка. — Покажу то, что не стыдно предложить человеку со вкусом. Следуйте за мной. Он провёл его к стеклянной витрине, внутри которой на бархатных подушечках лежали десятки часов. Золотые, серебряные, с эмалевыми циферблатами, с гравировкой. — Вот, к примеру, Patek Philippe 1920-х годов. — Он открыл витрину и бережно извлёк тяжёлый, изысканный механизм. — Часовая и минутная стрелки, малый секундный циферблат. Заводной ключ идёт в комплекте. Это было красиво, но бездушно. Слишком пафосно. Совершенно не то. — Нет, — тихо сказал Есан. — Это не то. Старик нахмурился, убрал часы и достал другие. — Vacheron Constantin? Очень редкий экземпляр. — Нет. — Breguet? — Нет. Есан медленно обводил взглядом витрину, и его взгляд упал на часы, лежавшие в самом углу. Они были скромнее других. Серебряный корпус, без излишней гравировки, слоновая кость циферблата пожелтела от времени, а римские цифры были выведены тонким, почти невесомым шрифтом. — А эти? — Кан указал на них. Старик фыркнул. — Longines. 1912 год. Ничего особенного. Механизм исправен, но коллекционной ценности почти не имеет. Кабинетная вещица. — Можно посмотреть? Старик, пожав плечами, достал их и протянул Есану. Часы оказались на удивление тёплыми в руке. Они были легче, чем казались, и идеально ложились в ладонь. Он поднёс их к уху. Тиканье было негромким, но отчётливым, ровным, как сердцебиение. — Эти, — твёрдо сказал он. — Я беру их. Старик удивлённо поднял брови, но кивнул. — Ваша воля. Стоить они будут, конечно, меньше, но… — Сколько? — перебил Кан, не отрывая взгляда от часов. Названная сумма была значительной, но не запредельной. Он просто кивнул, достал свою банковскую карту — не ту, что дал ему Чонхо, а свою, личную. Он с трудом сдержал улыбку, представив, как старик, будь он в курсе происхождения этих средств, в ужасе отшвырнул бы карту. Продавец пробил чек, упаковал часы в простую, но изящную деревянную шкатулку. Есан взял её, чувствуя странную тяжесть в руке — не физическую, а от ответственности. — Благодарю, — кивнул он и вышел из салона. Следующей остановкой был магазин винила в Апкучжоне. Маленькая, затерявшаяся между бутиками дверь вела в крошечное помещение, стены которого были заставлены стеллажами с пластинками. Воздух пах пылью и старым картоном. Пожилой мужчина в растянутом свитере что-то делал за компьютером. Увидев Есана и его телохранителя, он лишь кивнул и снова уткнулся в монитор. Здесь он чувствовал себя увереннее. Он знал, что ищет. «Kind of Blue» Майлз Дэвис. Он быстро нашёл стеллаж с джазом и принялся листать альбомы. И тут он увидел его. Не переиздание, а оригинальный релиз 1959 года. Пластинка была в отличном состоянии, конверт немного потерт по краям, что лишь придавало ему аутентичности. Есан уже держал в руках заветный винил, чувствуя тихое удовлетворение. Задача была почти выполнена. Он повернулся, чтобы идти к кассе, и его взгляд скользнул по соседнему стеллажу. Там аккуратной стопкой лежали пластинки в конвертах с узнаваемым портретом — Фрэнк Синатра. Он не был фанатом старой музыки, но некоторые песни он знал, они звучали в фильмах, и некоторые он учил в музыкальной школе. Его рука потянулась к одной из пластинок почти сама собой. «Ultimate Sinatra: The Centennial Collection». Он осторожно взял конверт в руки. Перевернув его, он начал просматривать список композиций. И тут его взгляд зацепился за название: «The World We Knew». Эта песня… Он почти слышал ее. Грустная, но полная благодарности за каждый прожитый день. Именно так он и чувствовал себя с Чонхо. Они построили свой собственный маленький мир, полный понимания и тихих вечеров. И Есан безумно боялся его потерять. Не говоря ни слова, он бережно положил обе пластинки на стойку у кассы. Продавец поднял на него вопрошающий взгляд. — Я беру обе, — тихо сказал он. Телохранитель, стоявший в стороне, молча наблюдал за ним. Ничто не дрогнуло на его каменном лице, но в его глазах, обращенных на Есана, держащего в руках пластинку Синатры, мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее одобрение. По дороге домой они заехали в небольшой, но известный специализированный магазин, где он купил пачку кофейных зёрен и набор ароматических свечей с бергамотом и сандалом. Не из Лондона, конечно, но тоже ничего. Когда машина остановилась у дома, телохранитель снова открыл ему дверь. — Спасибо, — снова сказал Кан, на этот раз глядя ему прямо в глаза. Тот лишь вновь кивнул, коротко и по-деловому. Есан вошёл в дом, неся в руках не просто покупки, а частичку той тайной, тихой жизни Чонхо, которую ему доверили. И впервые за долгое время он чувствовал не тревогу, а тихую, почти робкую уверенность. Он знал, что делает. И он знал, для кого.

***

♬ Being — Bird's Eye, Bryan Goh

1:13 ─────|──────── 02:26

Чонхо переступил порог дома с ощущением, будто сбрасывал с плеч невидимый, но невероятно тяжёлый плащ, сотканный из дневных споров, цифр и чужих ожиданий. Глухой щелчок замка за его спиной отсек внешний мир, оставив снаружи всё, кроме усталости, въевшейся в кости. Он снял пальто, пиджак, галстук — каждый предмет, занимая своё строго отведённое место. Тишина в доме была гулкой. Даже слишком. Его взгляд, острый и привыкший замечать малейшие детали, скользнул по чистому паркету прихожей, по строгим линиям мебели в гостиной. Всё было на своих местах. И пусто. Он сделал несколько шагов по коридору, его шаги отдавались глухим эхом в тишине. Первой он проверил гостиную — никого. Затем кабинет — пустота встретила его молчанием книжных полок и холодным блеском полированного стола. Спальня — кровать была застелена, ни намёка на чьё-либо присутствие. По пути он встретил одного из служак, который молча поклонился, встречая его взгляд. Чонхо ответил беззвучным кивком, его лицо оставалось невозмутимым, но внутри нарастала тихая, беспричинная тревога. Он поднялся вновь на второй этаж, заглянул в комнату, которую Есан потихоньку обжил. Ноутбук был на месте, на столе лежали разбросанные флешки, но самого хозяина не было. Тревога, до этого дремавшая где-то на задворках сознания, проснулась и зашевелилась, начиная грызть его изнутри. Он спустился вниз, его шаги стали чуть быстрее, чуть менее бесшумными. Он нашёл того самого телохранителя. — Где Есан? Телохранитель, неподвижный, как скала, медленно повернул голову. Его лицо не выражало никаких эмоций. — В оранжерее, господин Чхве, — доложил он ровным, безразличным тоном, как будто сообщал о погоде. — Примерно час назад ушел. Напряжение в плечах мгновенно ослабло, сменившись легким удивлением. Не говоря ни слова, Чонхо развернулся и направился в дальний конец дома, в крыло, где через длинный коридор скрывалась стеклянная дверь. Ещё за несколько шагов до двери, ведущей в оранжерею, до него донесся звук. Негромкий, робкий, но отчётливый в гробовой тишине дома. Музыка. Чьи-то пальцы перебирали клавиши рояля. Он замер, его рука, уже потянувшаяся к ручке, застыла в воздухе. Он прислушался. Мелодия была простой, немного неуверенной, с паузами и случайными фальшивыми нотами, но в ней угадывалась знакомая структура — грустная, но полная света композиция, которую он не мог сразу опознать. Он медленно, бесшумно нажал на ручку и толкнул дверь. Воздух оранжереи встретил его влажным, тёплым и густым дыханием земли, зелени и цветов. Под высоким стеклянным куполом, сквозь который проглядывало тёмное бархатное небо, царил полумрак. Были включены лишь несколько точечных светильников, спрятанных в листве, их мягкий свет выхватывал из темноты причудливые формы тропических растений. И в центре этого зачарованного сада, под сенью огромного фикуса, сидел Есан за роялем. Он сидел спиной к двери, его плечи были слегка ссутулены под просторной тёмной толстовкой. Свет одного из спотов падал на его склонённую голову, выхватывая из полумрака тонкую линию шеи и светлые пряди волос. Чонхо смотрел на эту картину — одинокую фигуру в оазисе тишины и зелени, озарённую мягким светом. Он сделал бесшумный шаг вперёд, затем другой. Каменная дорожка под его ногами не издала ни звука. Он шёл по узкой тропе меж цветущих кустов, его тень скользила по листьям, и с каждым шагом музыка становилась чуть громче, чуть увереннее. Он подошёл почти вплотную, остановившись в паре шагов сзади. Есан, погружённый в музыку, не слышал его. Его пальцы нашли аккорд, задержались на нём, и мелодия оборвалась. Он вздохнул, и в этом вздохе слышалась досада. И тогда Чхве медленно, чтобы не испугать, поднял руки и положил свои ладони ему на плечи. Тот вздрогнул всем телом, его пальцы с силой ударили по клавишам, рождая резкий, диссонирующий звук. Он резко обернулся, глаза широко распахнулись от испуга, но, узнав Чонхо, мгновенно наполнились смущением. — Ой… Ты уже домой пришёл, — он запнулся, его взгляд метнулся к роялю, словно ища оправдания. Мужчина не убирал рук. Его тёплые ладони лежали на его плечах, слегка сжимая их, ощущая под тонкой тканью толстовки напряжение мышц. — Продолжай, — тихо сказал Чонхо. — Я уже всё забыл, — смущённо пробормотал Есан, отводя взгляд. — Учил давно. Сейчас только обрывки вспомнил. — Ничего, — он мягко надавил на его плечи, заставляя того снова повернуться к роялю. — Проиграй те обрывки. Кан неуверенно опустил пальцы на клавиши. Сначала они снова дрогнули, извлекая несколько фальшивых нот, но затем, почувствовав тепло и тяжесть рук на своих плечах, мелодия потекла снова, робко, с остановками. Чонхо стоял сзади, закрыв глаза. Он слушал эту неумелую, искреннюю музыку, вдыхал влажный, пряный воздух, чувствовал под ладонями живое тепло. Он не знал, сколько прошло времени. Мелодия снова оборвалась на полуслове. — Всё, — тихо сказал блондин. — Больше не помню. — Спасибо, — прошептал он. Он медленно провёл большими пальцами по его ключицам. Он убрал руки с его плеч, и Есан тут же обернулся, его лицо в полумраке было серьёзным. — У меня… есть кое-что для тебя. Чхве смотрел на него, и в его обычно холодных глазах плавился лёд, сменяясь тёплым, живым интересом. — Что? Он провёл Чонхо вглубь оранжереи, к небольшой каменной скамье, стоявшей у искусственного ручья. На ней лежал бумажный пакет. — Это… — Есан сделал рукой нерешительный жест, передавая пакет. — Я не знал, что выбрать. Надеюсь, тебе понравится хоть что-то. Мужчина взял пакет. Он был на удивление нелегким. Он заглянул внутрь и замер. Внутри лежала коробочка, упаковка с свечами, две виниловые пластинки в бумажных конвертах и пачка кофейных зерен. Он молча взял коробочку и открыл. На мягкой бархатной подкладке лежали карманные часы. Серебряные, с циферблатом из слоновой кости. Он взял часы. Они были прохладными и идеально гладкими на ощупь. Он щёлкнул крышкой — она открылась с тихим, упругим щелчком, обнажив циферблат с тонкими римскими цифрами. Он поднёс их к уху. — Продавец говорил, что коллекционной ценности в них мало, но зато они рабочие, — тихо сказал Есан, наблюдая за его реакцией. Чонхо перевёл взгляд на пластинки. «Kind of Blue». И… «Ultimate Sinatra». Его взгляд задержался на втором альбоме, и в глазах мелькнуло лёгкое удивление. Он не стал спрашивать, откуда он знает. Он просто смотрел на эти подарки, и каждый из них был не просто вещью. Каждый был ключиком, отпирающим потаённую дверь в его собственную душу. Он поднял взгляд на Есана. Тот стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел на него с таким напряжённым ожиданием, будто от его реакции зависела судьба вселенной. — Я… не умею дарить подарки, — пробормотал тот. — И не знаю, нужно ли тебе всё это… Чхве перебил его, положив часы обратно в коробку и сделав шаг вперёд. Он не сказал ни слова. Он просто обхватил его лицо ладонями, тёплыми, надёжными, и притянул к себе. Это был не стремительный, страстный поцелуй, а нечто гораздо большее. Медленный, глубокий, безмолвный. Он чувствовал, как под его губами замерли чужие губы, как-то напряжённое ожидание в его теле постепенно сменяется расслаблением, ответным движением. Когда они наконец разомкнули губы, Чонхо не отпустил его лицо. Он прижался лбом к его лбу, их дыхание смешалось в облачко пара в прохладном воздухе. — Спасибо, — тихо прошептал он. — Это многое значит для меня. Есан густо покраснел, отводя взгляд. Его пальцы нервно теребили край собственного рукава. — Это всё ерунда, — прошептал он — Ты сделал для меня гораздо больше. Тот не стал спорить. Вместо этого его лицо озарила мягкая, почти невесомая улыбка. Он снова притянул блондина к себе, но на этот раз не для поцелуя в губы. Он начал целовать его лицо — медленно, с нежностью, которая заставляла чужое сердце биться в горле частыми, трепетными ударами. Сначала его губы коснулись пылающей щеки, ощущая под собой жар смущения. Затем он перешёл к другой щеке, оставляя на коже лёгкие, тёплые прикосновения. Он поцеловал кончик его фактурного носа, заставив Есана непроизвольно фыркнуть от неожиданности. И наконец, его губы нашли маленькое родимое пятнышко на виске, сливавшееся с его уголком глаза. Кан зажмурился, его дыхание перехватило. Каждое прикосновение было как маленький электрический разряд, растворяющий в себе всё. — Перестань, — слабо попытался запротестовать он, но не сдерживая улыбку. Чонхо проигнорировал его, отстранившись всего на сантиметр. Его тёмные глаза сияли в полумраке оранжереи тёплым, глубоким светом. — Пойдём в кабинет, — сказал он тихо. Его пальцы мягко, но неотвратимо сплелись с чужими пальцами. — Я хочу послушать пластинки. Он не ждал ответа, уже поворачиваясь и увлекая Есана за собой из оранжереи. Его рука была тёплой и уверенной, а хватка — крепкой, не оставляющей сомнений в его намерениях. Тот позволил вести себя, его ноги бесшумно ступали по холодному каменному полу, затем по тёплому дереву паркета. Он не отпускал руку, чувствуя, как сквозь ладонь передаётся не только тепло, но и какая-то странная, умиротворяющая уверенность. Чонхо привёл его в свой кабинет. Комната, обычно пахнущая строгостью, старыми книгами и дорогим деревом, сейчас была погружена в уютный полумрак. Лишь один торшер у дивана отбрасывал тёплый круг света на тёмный ковёр. Он подвёл Есана к проигрывателю, стоявшему на полке рядом с коллекцией винила. Не отпуская его руку, он взял обе пластинки и протянул ему. — Выбирай. Кан посмотрел то на конверт с Майлзом Дэвисом, то на Синатру. Его пальцы дрогнули, а затем потянулись к Синатре. — Эту, — тихо сказал он, вручая её в руки. Тот принял пластинку с лёгкой бережностью. Когда он извлёк блестящий чёрный диск из конверта, он установил его на платформу и опустил иглу. И вот комнату наполнил тёплый, слегка потрескивающий звук. А затем зазвучал незабываемый, бархатный голос Фрэнка Синатры. Чхве отступил на шаг, его взгляд был прикован к мужчине, который стоял, заворожённо глядя на вращающуюся пластинку, словно видя в её чёрных витках отголоски собственных мыслей. Он медленно покачал головой, и на его губах появилась лёгкая, почти невесомая улыбка. — Ты знаешь, — начал он, его голос был тихим, чтобы не перекрывать музыку. — Когда я увидел эти подарки, у меня была лишь одна мысль. Есан встревоженно посмотрел на него, садясь на диван. — Я подумал, что, возможно, у меня дома завелся очень умелый шпион, — Чонхо продолжил, и в его глазах заплясали весёлые искорки. — Откуда, Есан? Кто твой информатор? Тот замер, не ожидав такого прямого вопроса. Щёки залились густым румянцем, и он потупил взгляд, разглядывая узоры на ковре. — Я спросил… у твоего телохранителя. — Невероятно, — прошептал он. — Они работают на меня семь лет. За эти семь лет мои телохранители не произнесли ни единого лишнего слова. Я сомневаюсь, что они вообще разговаривают с кем-либо, кроме как по служебной необходимости. А ты просто подошёл и спросил. Наконец Кан поднял на него взгляд, в его глазах читалась неуверенность. — Это… было неправильно с моей стороны? Я не должен был? — Нет, — быстро ответил Чонхо, и его взгляд снова стал мягким. — Нет, всё в порядке. Просто… — он снова покачал головой, — это так неожиданно. Ты постоянно меня поражаешь. Он отвернулся и медленно прошелся к своему массивному столу из тёмного дерева. Музыка Синатры продолжала литься, заполняя паузу. — Но часы и Майлза Дэвиса я понимаю, — он снова заговорил, скользя пальцами по полированной столешнице. — Это была прямая наводка. А это? — он кивнул в сторону проигрывателя. — Почему Синатра? Есан замолчал, прислушиваясь к словам песни. Казалось, он искал ответ в самой музыке. — Я увидел пластинку случайно. Подумал, что тебе очень подходит. — Он тебе нравится? — Я не знаю. Я не разбираюсь в музыке так, как ты. Но эта песня отозвалась в голове. Чонхо медленно кивнул, словно ставя точку в каком-то внутреннем споре. Затем он повернулся к столу и потянул за ручку одного из ящиков. Ящик открылся с тихим щелчком. Он заглянул внутрь и начал что-то искать, перебирая бумаги и какие-то небольшие предметы. — Чем занимался в мое отсутствие? Кроме подготовки саботажа моей охраны. Кан, отвлекшись от созерцания вращающейся пластинки, пожал плечами. — Ничего особенного. Сидел с ноутбуком, проверял старые логи… — он потянулся к конверту с винилом, лежавшему рядом на диване, и взял его в руки, внимательно рассматривая ретро-дизайн. — Потом пошел в оранжерею. Там тихо и пахнет по-другому. Пока Есан говорил, его взгляд был прикован к конверту, пальцы скользили по шероховатой бумаге. Чонхо, тем временем, нашел в глубине ящика то, что искал. Он на мгновение задержал взгляд на этой вещице, затем бесшумно закрыл ящик и медленно, почти невесомо, подошел к дивану. — Продолжай, — мягко сказал он, опускаясь рядом с ним. Блондин, увлеченный рассказом, даже не вздрогнул. Он перевернул конверт, изучая трек-лист на обороте. — Я пытался вспомнить ту пьесу… ту, что играл. Учил ее давно, кажется, еще до… — он запнулся, не желая произносить лишнего, и махнул рукой. — В общем, неважно. Просто сидел и подбирал. В этот момент Чхве бережно взял его левую руку, ту, что не держала конверт, в свою. Есан, погруженный в свои мысли, лишь бессознательно расслабил ладонь, позволив погладить его руку пальцами. Он даже продолжил говорить, слегка поворачивая конверт под разными углами к свету. — Странно… Когда играешь, все остальное просто перестает существовать. Даже… Он не закончил фразу. Именно в этот момент его палец коснулся чего-то холодного и гладкого. Есан замолчал на полуслове. Его речь оборвалась, а взгляд, до этого рассеянно блуждавший по трек-листу, резко опустился на их руки. Он замер, не в силах пошевелиться. На его безымянном пальце левой руки теперь было надето кольцо. Простое, элегантное, из белого золота, без камней и сложной гравировки, лишь с едва заметным узором по ободу, напоминавшим тиснение на старых часах. Оно было идеально подобрано по размеру — не слишком туго, но и не слишком свободно. Кан был не в силах оторвать взгляд от кольца. Он перестал дышать. Его мозг, ещё секунду назад оперировавший алгоритмами и кодами, теперь был абсолютно пуст, заполненный только видом этого блестящего ободка на пальце. Есан поднял на Чонхо широко раскрытые глаза, в которых читались шок, непонимание и зарождающаяся буря эмоций. Его губы приоткрылись, но ни звука не вырвалось наружу. Тот не отпускал его руку. Взгляд был серьезным, но в уголках глаз таилась та самая, редкая и потому бесценная, мягкость. — Чтобы твой мир всегда оставался со мной, — тихо произнёс Чхве. Его голос был глухим, но каждое слово било прямо в сердце. — И чтобы ты всегда знал дорогу домой. — Это… — он сглотнул, пытаясь найти слова. — Это ведь не просто украшение, так?.. — Все верно, — подтвердил он тихо, его пальцы нежно поглаживали тыльную сторону ладони, чувствуя под кожей учащённый пульс. — Это не просто украшение. Он замолчал на мгновение, его взгляд стал отстранённым, будто он заглядывал вглубь себя, в те воспоминания, что редко тревожил. — Я давно хотел это сделать, — признался Чонхо. — Но всё не находил подходящего момента. Всё время что-то мешало — дела, совещания, работа… А сегодня, вернувшись домой, не найдя тебя сразу, я понял, что больше ждать не хочу. Есан всё ещё смотрел на него с широко раскрытыми глазами, его разум, обычно такой быстрый и цепкий, с трудом обрабатывал происходящее. — Но… Я ведь мужчина, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала не отторжение, а растерянность, смешанная с недоумением. — И мы… в Корее… Это же… — Он не смог договорить, снова опустив взгляд на кольцо. — Мне всё равно, — Чхве сказал это так просто и легко. Его пальцы слегка сжали его руку. — Нам не нужны никакие штампы в документах или разрешения от властей, чтобы быть вместе. Его взгляд опустился на их ладони. — Когда я был ребёнком, я часто видел обручальные кольца на руках у моих родителей. — Он на мгновение замолк, подбирая слова. — Мне нравилось это ощущение. Ощущение связи, которая не рвётся из-за пустяков. Которая напоминает, что ты не один. Что есть человек, который всегда будет твоим домом. Есан слушал, затаив дыхание. Его собственный цинизм и страх, выстроенные годами одиночества и недоверия, таяли под теплом этих слов, под тяжестью взгляда его объекта любви. — Я не могу предложить тебе официальный брак, — продолжал Чонхо, его голос снова притих, став почти шёпотом. — Но я могу предложить тебе это. Напоминание для тебя… и для меня. Что мой мир теперь — это ты. И что где бы ты ни был, ты всегда сможешь посмотреть на это кольцо и вспомнить, что тебя ждут. Что ты нужен. Он умолк, давая своим словам проникнуть в самое сердце. Музыка Синатры давно закончилась, и в кабинете воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Кан больше не смотрел на кольцо. Он смотрел в глаза. И в этих тёмных, глубоких глазах он видел искренность. Медленно, почти неверующим жестом, Есан поднял свою правую руку и кончиками пальцев коснулся кольца на своём пальце. Он ощущал его вес — лёгкий физически, но невероятно значительный по смыслу. Он повертел руку, наблюдая, как свет играет на гладкой поверхности. Затем его взгляд упал на бархатную коробку, которую Чонхо по-прежнему держал в другой руке. В ней лежало второе, точно такое же кольцо. Тот последовал за его взглядом. Он взял второе кольцо и молча протянул его на ладони. Понимание вспыхнуло в глазах Кана. Его пальцы, на этот раз чуть дрожащие, взяли кольцо. Он посмотрел на Чонхо, ища безмолвного разрешения. Тот в ответ лишь протянул ему свою левую руку. Он взял его руку — такую большую, сильную, с идеально ухоженными ногтями. Он почувствовал под пальцами твёрдые костяшки, тонкие шрамы, невидимые глазу. Он медленно, будто боясь сломать или сделать что-то не так, надел кольцо на безымянный палец. Оно встало на своё место так же идеально. Кан смотрел на их соединённые руки, на два одинаковых кольца, холодный материал, который уже начинал нагреваться от тепла их кожи. В его груди бушевала буря — неведомые до сих пор чувства, смесь страха, неверия и какой-то щемящей, всепоглощающей радости. Уголки его губ задрожали, а затем дрогнули, вытягиваясь в лёгкую, почти неуловимую улыбку. Он поднял взгляд на него, и в его глазах, обычно таких настороженных, играли озорные искорки. — А ты не забыл кое о чём спросить? — его голос прозвучал тихо, с лёгкой, едва слышной насмешкой, которая, однако, не была обидной. Чонхо, до этого момента сохранявший серьёзное, почти торжественное выражение лица, медленно поднял брови. В его тёмных глазах мелькнуло недоумение. — О чем? — Ну, как же, — Есан сделал вид, что задумался, нарочито наивно глядя на их руки. — Обычно в таких случаях, прежде чем надеть кольцо, спрашивают: «Согласен ли ты?» Или «Выйдешь за меня?». А ты… — он кивнул на свою руку, — просто взял и надел. Без предупреждения и без всяких церемоний. Как будто так и надо. Он не мог сдержать лёгкий смешок, который вырвался у него, похожий на тихий шелест листвы. Всё это было так на него не похоже, этот стремительный, почти импульсивный поступок, лишённый привычного контроля и выверенности. Чонхо замер на мгновение, глядя на его улыбку, на эти редкие искорки счастья в его глазах. И тогда его собственное лицо смягчилось, а губы тронула медленная, тёплая улыбка, в которой читалось и понимание, и лёгкая доля самоиронии. — Ты прав. Я действовал… несколько прямолинейно, — тихо произнёс Чхве. Он не отпускал его руку, а его большой палец начал медленно водить по его ладони у основания большого пальца. — Но ты уже здесь и живёшь в моём доме. Ты доверяешь мне своё тело и свои страхи. Ты подарил мне частичку своего собственного мира, о котором мало кто знает. — Он медленно поднял их сцепленные руки, чтобы они оба могли видеть кольца. — Ты уже давно дал свой ответ. Не словами. Каждым вздохом, каждой минутой, когда ты остаёшься здесь, рядом со мной. Каждым разом, когда ты позволяешь мне прикоснуться к тебе, когда засыпаешь в моей постели, когда возвращаешься в этот дом. Это и есть твой ответ. Есан замер, его ироничная улыбка медленно растаяла, сменяясь чем-то более хрупким. Чонхо говорил правду. Он не спрашивал, потому что между ними уже всё было решено — не договором, не клятвами, а молчаливым, безоговорочным согласием двух одиноких душ, нашедших друг в друге причал. Он не нашёл, что сказать в ответ. Слова казались слишком жалкими и ненужными. Вместо этого он медленно поднял руки. Его прохладные пальцы коснулись чужих висков, скользнули вверх, утопая в густых, ухоженных каштановых волосах, и сомкнулись на его затылке. Он потянул его к себе, но не для страстного поцелуя, а так, чтобы их лбы соприкоснулись. Он закрыл глаза, чувствуя под своими пальцами тёплую кожу этого всегда собранного, непробиваемого человека. — Оправдываешься тут перед мной, — его губы растянулись в новой, шаловливой улыбке, и он слегка ткнул лбом в лоб Чонхо. — Признавайся. Ты так торопился надеть на меня это кольцо, что все слова просто вылетели из головы. Да? Тот не стал сопротивляться, позволив тому держать его, позволив их лбам соприкасаться. Его собственные руки мягко обхватили его талию, притягивая его ближе. Он чувствовал, как смех, тихий и счастливый, вибрирует в точке их соприкосновения. — Возможно, ты прав, — тихо согласился он, и его голос прозвучал приглушенно, так близко были их лица. — Возможно, я действительно забыл. Но разве это имеет сейчас значение? — Нет, — выдохнул Есан. — Никакого. Просто я теперь буду всегда знать, что Чхве Чонхо, великий стратег, способен на спонтанные, необдуманные поступки. И что он ужасно оправдывается, когда его ловят на этом. Он снова тихо рассмеялся, и этот звук был самым дорогим подарком из всех, что Чонхо когда-либо получал. Это был смех человека, который чувствовал себя в безопасности. — Тогда я буду оправдываться перед тобой всегда, — пообещал он, и его губы в свою очередь тронули его нос. — Если это будет вызывать у тебя такой смех. Есан наконец разомкнул руки, отстранился всего на сантиметр, чтобы посмотреть ему в глаза. Его собственные глаза сияли влажным, счастливым блеском. — Согласен, — сказал он просто, и в этом одном слове был весь его ответ — и на предложение, и на все будущие оправдания. Он снова прижался к нему, на этот раз обвив руками его шею и уткнувшись лицом в его плечо. Чонхо ощутил на своей шее его тёплое дыхание. — Я его никогда не сниму, — сказал Кан, прижимаясь к нему. — Я тоже, — тихо ответил он. — Минги, — выдохнул он, и его губы дрогнули в попытке сдержать смех. — Он… просто помрёт на месте, когда увидит. — Не волнуйся. Переживёт как-нибудь.

***

Сонхва припарковал свою машину в тени у входа в университетский кампус. Двигатель замолчал, оставив в салоне гробовую тишину, нарушаемую лишь тиканьем остывающего мотора. Он сидел, не двигаясь, пальцы всё ещё сжимали руль, впиваясь в кожаную оплётку. Перед ним раскинулся университет — огромный, из стекла и бетона, с расставленными лавочками и неторопливыми потоками студентов. Холодное солнце светило, отражаясь в стёклах, и всё здесь дышало спокойствием, порядком. Совершенно иной мир, отделённый от кровавых ночных драм непроницаемой стеной. Он вышел из машины, поправив полы своего длинного чёрного пальто. Войдя в главное здание, его обдало волной гула голосов, смеха, запаха кофе из ближайшей столовой и старой бумаги из библиотеки. Он прошёл к стойке информации, где девушка с радостно-безразличным лицом что-то печатала на компьютере. — Извините, — его голос прозвучал чуть хриплее, чем обычно. — Я ищу информацию об одном из ваших студентов. Парень по имени Миндже. Он проходил практику в клинике Хюн Су. Девушка подняла на него глаза, улыбка не сходила с её лица, но в глазах появилась лёгкая настороженность. — Миндже? Фамилию не подскажете? У нас много таких. Сонхва замер. Фамилия. Он не знал фамилии. В спешке, в стрессе, он даже не удосужился запомнить её. — К сожалению, нет, — он заставил себя улыбнуться, профессионально, вежливо. — Но он должен быть на одном из медицинских факультетов. Молодой человек, невысокий… Девушка покачала головой, её сочувствие было таким же безличным, как и улыбка. — Без фамилии или номера студенческого найти кого-то практически невозможно. Политика конфиденциальности. Может, обратитесь в деканат? Но сомневаюсь, что они вам помогут без точных данных. Он поблагодарил её тем же деревянным тоном и отошёл от стойки, чувствуя, как волна разочарования и злости накрывает его с головой. Он был так близок. Всего один шаг, одна справка, один адрес, и он мог бы вырвать ниточку, потянув за которую, возможно, распутался бы весь клубок. Он стоял посреди оживлённого холла, и студенты обтекали его, как вода камень. Он видел их лица — смеющиеся, озабоченные, уставшие. Когда-то он был таким же в их возрасте. Его взгляд упал на стенд с расписанием лекций. Факультет клинической медицины. 4 курс. 14:00 — анатомия. Он двинулся по указателям. Он не знал фамилии, но он знал его лицо. Он помнил эти наглые, слишком близко подходившие глаза, эту ухмылку, эти случайные прикосновения. Он замер у дверей большой аудитории. Лекция уже началась. Через стеклянную вставку в двери он видел ряды студентов, склонившихся над конспектами, и пожилого профессора у доски, рисующего мелом схемы. И тогда он его увидел. Миндже сидел на третьем ряду, у прохода. Он что-то быстро записывал в тетрадь, его лицо было сосредоточенным. Ни тени беспокойства, ни намёка на вину. Просто студент, поглощённый учёбой. Пак застыл, вцепившись пальцами в косяк двери. Рука сама потянулась к ручке двери. Но он не повернул её. Он стоял и смотрел. Смотрел на этого мальчишку, который едва не сломал ему жизнь, который был всего лишь мелким винтиком в чужой игре, и, возможно, уже отыграл свою роль и был выброшен за ненадобностью. Что он мог сделать? Ворваться в аудиторию и при всех устроить допрос? Поднять шум, привлечь внимание, чтобы они узнали, что он что-то заподозрил? Он медленно разжал пальцы. Дыхание его выравнивалось, злость оседала густым осадком на дне, сменяясь ледяной, трезвой ясностью. Он достал телефон. Он поймал в объектив лицо, его сосредоточенный профиль, и нажал на кнопку. Он сделал ещё несколько кадров, затем опустил телефон. Миндже обернулся, будто почувствовав на себе взгляд. Его глаза встретились с глазами Сонхва через стекло. На его лице на секунду отразилось недоумение, затем — узнавание. Пак не дрогнул. Вместо паники или гнева на его лицо легла мягкая, обволакивающая улыбка — та самая, что заставляла пациентов раскрывать душу, а коллег задерживать на нем взгляд на секунду дольше положенного. Она достигла его глаз, заставив их излучать доброе сияние. Вся его поза изменилась: плечи расслабились, голова слегка склонилась набок, выражая дружелюбный интерес. Он не стал стучать в стекло или делать резкие движения. Вместо этого он медленно поднял руку. Его пальцы сложились в понятный жест: указательный и средний палец, имитирующие шагающего человечка, направились от себя к Миндже, а затем он поднес два пальца к своим губам, словно поднося кофе, и мягко кивнул в сторону выхода из аудитории — универсальный и безошибочный знак «поговорим?». Эффект был мгновенным. Сначала парень не поверил своим глазам. Напряжение в его плечах слегка ослабло, сменившись недоумением. Но ступор был оттеснен обманчивым обаянием этой картинки: идеальный доктор Пак, его кумир с обложки медицинских журналов, стоял за дверью и лично приглашал его на приватную беседу. Он неуверенно, почти машинально кивнул, его губы шевельнулись, беззвучно выдавая «хорошо». Сонхва ответил лёгким кивающим поклоном головы, полным благодарности. И только тогда, развернувшись и сделав первый шаг прочь от двери, он позволил улыбке мгновенно исчезнуть с своего лица, словно её и не было. Он чувствовал на себе взгляды. Десятки взглядов. Студенты, слоняющиеся по коридору в ожидании следующей пары, замирали на мгновение, замечая его. Девушки перешёптывались за его спиной, пряча улыбки за учебниками, парни оценивающе скользили глазами по его безупречному пальто и дорогой обуви. Он был инородным телом в этом храме знаний — слишком отполированным, слишком взрослым. Психотерапевт не подавал вида. Он уставился в экран своего телефона, делая вид, что поглощён чтением, но на самом деле видел лишь размытые буквы. Каждый смешок, каждый шорох за спиной заставлял его мышцы непроизвольно напрягаться. Он ловил обрывки фраз: «…это тот самый…», «…из клиники…», «…какой красивый…». Его пальцы сжали корпус телефона так, что стекло затрещало под давлением. Наконец за дверью аудитории послышались громкие голоса, скрип перемещаемых стульев, смех — лекция закончилась. Дверь распахнулась, и в коридор хлынула толпа студентов. Сонхва выпрямился, отрываясь от телефона, и его взгляд, холодный и цепкий, как скальпель, мгновенно выхватил из потока нужное лицо. Миндже вышел одним из последних, неся сумку. Он выглядел нервным, его глаза беспокойно бегали по коридору, пока не нашли психотерапевта. Он замер на месте, словно вкопанный, и Пак увидел, как юноша сглатывает комок в горле. Сонхва сделал шаг навстречу, и всё его существо преобразилось. Напряжение растворилось, на губах расцвела обволакивающая улыбка, которая была его главным оружием. Он выглядел как раскаявшийся ангел. — Здравствуй, — его голос прозвучал тепло и немного виновато. — Прости, что оторвал тебя от занятий. Тот неуверенно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы беспомощно теребили корешок учебника. — У тебя ещё есть пары? — осведомился Сонхва, вежливо склонив голову набок. — Нет… Всё на сегодня, — выдавил наконец парень. — Отлично, — улыбка стала ещё лучезарнее. Он сделал паузу, позволив лёгкой тени смущения пробежать по его лицу. — Я пришёл извиниться. За тот вечер на корпоративе. Миндже заморгал, явно не понимая, к чему это ведёт. — Я вёл себя неподобающе, — продолжил он, его голос стал тише, искреннее. — Ты проявил беспокойство, пытался помочь, а я отреагировал грубо. Угрожал. Я был не в себе, плохо почувствовал себя, но это не оправдание. Он опустил глаза, демонстрируя подлинное, как казалось, раскаяние. — С тех пор меня мучает совесть, — добавил он, снова поднимая на юношу ясный, чистый взгляд. — И я хотел бы загладить свою вину. Позволь купить тебе чашку кофе. Как коллега коллеге. Чтобы исправить это недоразумение. Парень колебался. Страх в его глазах боролся с лестью и любопытством. Доктор Пак извиняется перед ним, простым интерном? Это было сюрреалистично и невероятно польстило его самолюбию. — Конечно… — наконец прошептал он, краснея. — Я не против. — Прекрасно, — Сонхва мягко улыбнулся и жестом пригласил следовать за собой. — Я видел неплохое кафе через дорогу. Мне кажется, там мы сможем спокойно поговорить. Он повернулся и пошёл по коридору, чувствуя, как за спиной замирают взгляды и как по пятам за ним семенит сбитый с толку парень. Улыбка не сходила с его лица, но до глаз она так и не дошла. Они шли по широкому коридору, залитому ровным светом люминесцентных ламп. Студенческая толпа постепенно редела, растворяясь в боковых ответвлениях и дверях аудиторий. Шаги их отдавались эхом по пустеющему пространству. — Нравится здесь учиться? — голос звучал мягко, задушевно, заполняя лёгкую неловкость между ними. — Да, конечно, — ответил тот, слишком поспешно. — Очень. Это же престижный университет. Пак мягко кивнул, его взгляд скользнул по высоким потолкам, по портретам учёных на стенах. — Престиж — это хорошо. Но важно ведь и другое. Чувствуешь ли ты призвание? Медицина — это ведь не просто профессия. Не каждый способен на это. — Ну… Я ещё не совсем решил, — пробормотал он. — Но да, вроде нравится. Особенно практические занятия. — Это уже хорошо, — ободряюще улыбнулся мужчина. Он распахнул тяжёлую стеклянную дверь, пропуская юношу вперёд. Они пересекли оживлённую улицу, и Пак ловко увернулся от велосипедиста, слегка коснувшись локтя Миндже, чтобы отвести и его. Прикосновение было лёгким, профессионально-нейтральным, но парень снова напрягся. Кафе оказалось небольшим, уютным, с приглушённым светом и запахом свежемолотого кофе. Сонхва выбрал столик в дальнем углу, у стены, подальше от окон и посторонних глаз. — Присаживайся, пожалуйста, — вежливо указал он на кресло. — Что бы ты хотел? Все за мой счет. Не стесняйся. — Капучино, пожалуйста… Пак легко поймал взгляд официантки и сделал заказ: — Капучино и латте, пожалуйста. Он лишь кивнул, давая официантке знак, что на этом всё. Он снял пальто и аккуратно повесил его на спинку стула, оставаясь в идеально сидящей тёмной водолазке. Когда кофе принесли, он первым делом протянул официантке свою карту, не дожидаясь завершения встречи, чтобы счёт был закрыт немедленно. Он сделал небольшой глоток своего латте, затем поставил чашку на блюдце с тихим, изящным звоном. Он сложил руки на столе, приняв открытую, но не навязчивую позу. — Знаешь, — начал он, его голос был мягким, располагающим к доверию, — я не мог не заметить, что ты выглядишь немного напряженным. С тех пор как мы встретились в коридоре. Я все еще надеюсь, что моё поведение на корпоративе не стало тому причиной? — Нет-нет! Всё в порядке, доктор Пак. Просто… Не ожидал вас увидеть. — Понимаю, — кивнул Сонхва. Он позволил лёгкой, дружелюбной улыбке тронуть свои губы. — Давай начнем с начала, чтобы стереть тот неприятный осадок. Сколько тебе лет, Миндже? Если, конечно, не секрет. Ты производишь впечатление очень целеустремленного студента. — Двадцать, — почти выпалил парень и снова сглотнул, опустив взгляд на свой капучино. — Недавно исполнилось. Двадцать. Цифра отозвалась в сознании Сонхвы глухим, металлическим ударом. Всего двадцать. Он старше этого мальчишки на семь лет. Целых семь лет. Этот юнец, этот ребенок, с его наглым, плохо скрываемым восхищением и случайными прикосновениями, флиртовал с ним, с мужчиной, который был старше его. Мысль была отвратительной. Это не было кокетством на равных. Это пахло чей-то поставленной задачей. Его использовали. — Двадцать… — протянул он. — Прекрасный возраст. Вся жизнь впереди. А мне скоро тридцать стукнет. Чувствую себя древним рядом с тобой. — Он позволил себе лёгкий, самоироничный смешок, давая Миндже расслабиться, почувствовать себя на равных. — Молодые практиканты впечатляют в последнее время. Честно говоря, я был удивлен, когда больше не увидел тебя на практике. Ты так хорошо справлялся. Может, коллектив не пришелся по вкусу? — Нет! Коллектив… коллектив прекрасный, — затараторил он, наконец найдя в себе силы поднять взгляд. В его глазах читался неподдельный испуг при мысли раскритиковать клинику. — И задачи были интересными. Очень. — Но ты ушел. И так внезапно. Это и вызвало моё беспокойство. Я подумал, что, возможно, лично я сделал что-то, что заставило тебя принять такое решение. Моё неадекватное поведение на корпоративе… Он искусно направил вектор вины на себя, сняв защитные барьеры с собеседника. Миндже снова затряс головой, теперь уже с отчаянной решимостью. — Нет! Клянусь, доктор Пак, вы ни при чем! Просто… — он замолчал, его взгляд заметался, ища убежища в пене своего капучино. — Просто семейные обстоятельства. Внезапно… Пришлось уехать. Вернуться домой. В другой город. Ложь. Грубая, топорная, детская ложь. Он не стал давить. Вместо этого он откинулся на спинку стула, приняв его «объяснение» с благородной снисходительностью. — Семья — это самое главное. — Он вздохнул, полный понимания. — Как твои родители сейчас? Все хорошо? Никаких проблем со здоровьем, надеюсь? — Всё хорошо. Спасибо… Сонхва молча кивнул, его палец медленно водил по ободку блюдца. Он достиг того, чего хотел. Он подтвердил свои подозрения. Этот мальчик был пешкой. Давить на него дальше было бессмысленно и опасно — он мог просто замкнуться или, что хуже, побежать с жалобой к своим настоящим хозяевам. Он уже мысленно выстраивал элегантное отступление, лёгкую, ни к чему не обязывающую фразу для прощания, как вдруг Миндже заговорил снова. Его голос стал тише, сдавленным, полным искреннего юношеского смущения. — Доктор Пак… — он запустил пальцы в свои волосы, смотря куда-то в сторону, — мне тоже тоже ужасно стыдно за тот вечер. Я вёл себя неподобающе. Слишком навязчиво. — Он сглотнул, наконец подняв на психотерапевта виноватый взгляд, — я просто не знал, как ещё привлечь ваше внимание. Вы для меня как кумир. Я читал все ваши статьи, следил за вашими выступлениями на конференциях. Вы — тот специалист, которым я мечтаю стать. И когда я увидел вас на корпоративе таким… доступным… я просто потерял голову. Он смотрел на Сонхва с таким обожанием и искренним раскаянием, что это на мгновение обезоружило самого психотерапевта. Эта детская, почти собачья преданность была так далека от того образа подставного злодея, который он начал выстраивать в своей голове. Прежде чем он смог найти что ответить, Миндже, ободренный его молчанием, осмелел. Он облокотился на стол чуть ближе, его глаза загорелись любопытством, смешанным с застенчивостью. — И ещё… Я слышал сплетни в клинике. Всегда интересно было… — он, замявшись, покраснел ещё сильнее, — это правда, что вы не женаты? Вопрос повис в воздухе, наивный, бестактный и откровенно личный. Он сам начал эту тему. Это не было частью сценария, это было искреннее, глупое, юношеское любопытство. Значит, его первоначальная подозрительность была не совсем верна. Да, парня могли использовать, но его интерес, его восхищение — это было реально. И этим можно было воспользоваться. Губы медленно растянулись в теплую, обезоруживающую улыбку, которая достигла глаз, сделав их мягкими и немного грустными. Он слегка наклонился вперед, сокращая дистанцию, как будто доверяя особый секрет. — Сплетни, как правило, редко бывают правдой, — начал он, его голос стал тише. — Но в этом случае они не врут. Я не женат. Он произнёс это с такой лёгкой самоиронией, с таким намёком на то, что он тоже всего лишь человек со своими слабостями, что это должно было сработать безотказно. Он видел, как взгляд напротив загорелся надеждой и обожанием, как тот буквально впился в него, ловя каждое слово. — Работа, как ты, наверное, уже понимаешь, редко оставляет время для чего-то более серьёзного. А я всегда считал, что если уж брать на себя такую ответственность, то нужно быть готовым отдавать себя полностью. Как в медицине. Но, признаю, иногда бывает одиноко. Особенно после долгих дней на работе. — Правда? — выдохнул парень, и его голос дрогнул от переполнявших его эмоций. — Я просто не могу поверить. Честно, доктор Пак, для всех нас, студентов, вы… как недосягаемая звезда. Такой блестящий, успешный, идеальный во всем. Слова лились из него водопадом, сбивчивые и горячие. — Мой интерес к вам… Он всегда был искренним. Да, я перегибал палку на корпоративе, я веду себя как полный идиот сейчас, но это только потому, что я не знал, как ещё до вас достучаться. — Он глубоко вдохнул, собираясь с духом. — Я бы очень хотел… Если вы, конечно, не против… Может, мы могли бы иногда вот так встречаться? Не как коллеги. А… Иначе. Я могу вас пригласить? На свидание? Куда-нибудь? Только если вы не против. Прямолинейность и скорость, с которой это было высказано, заставили Сонхва на мгновение остолбенеть. Он медленно, почти театрально, приподнял одну идеально очерченную бровь. — Миндже… — начал он мягко, положив чашку на блюдце с тихим звонком. — Это очень мило и лестно. Но ты же понимаешь, я значительно старше тебя. Твои двадцать и мои… почти тридцать. Это не просто цифры. Он произнёс это не как отказ, а как разумное, взвешенное сомнение, давая тому возможность отступить с достоинством. Но тот лишь яростно затряс головой, его глаза горели решимостью. — Нет! Меня не отталкивает! Совсем наоборот! — Он снова понизил голос. — Для меня это плюс. Вы умны, состоялись, вы знаете, чего хотите от жизни. Рядом с вами я чувствую, что могу стать лучше. Мне есть чему у вас поучиться. И не только в медицине. Он произнёс последнюю фразу с таким намёкающим взглядом, что Сонхва внутренне поморщился. Эта детская прямота была одновременно отталкивающей и полезной. Она подтверждала его главную догадку: этим мальчиком двигал не злой умысел, а слепая, наивная, инфантильная влюблённость, которой кто-то умело воспользовался. Он отодвинул от себя пустую чашку и потянулся к своей кожаной сумке, стоявшей на соседнем стуле. Медленно, не торопясь, он расстегнул замок. Внутри, среди аккуратно разложенных документов, он нашел белый блокнот и шариковую ручку. Миндже замер, затаив дыхание, его взгляд прилип к рукам Пака. Он открыл блокнот. С тихим шелестом оторвал лист и положил на стол перед собой, тщательно разгладил его ладонью, устраняя невидимые складки. Сонхва снял колпачок ручки с тихим щелчком, обнажив тонкий блестящий наконечник. Его пальцы, длинные и ухоженные, обхватили корпус с привычной уверенностью. Цифры на бумаге складывались в номер, который он знал наизусть — тот самый чистый телефон, что дал ему Хонджун. Закончив, он ещё секунду смотрел на написанное, будто проверяя себя. Затем, не поднимая глаз, он мягко подтолкнул листок через стол в сторону парня. Бумага скользнула по гладкой поверхности и остановилась прямо перед потрясённым парнем. — Я всё ещё считаю, что разница в возрасте — это серьёзно. Но… — он сделал лёгкую паузу, позволяя надежде загореться в глазах юноши ещё ярче, — я не против интересной беседы. Возможно, ты сможешь убедить меня, что я ошибаюсь. Или, по крайней мере, мы сможем хорошо провести время. Я могу рассказать тебе многое из того, чему меня научила практика. То, о чём не пишут в учебниках. Он произнёс это с такой лёгкой улыбкой, что она казалась и приглашением, и обещанием чего-то большего. В его словах не было ни кокетства, ни вульгарности — лишь интеллигентная заинтересованность и готовность к диалогу. Миндже с благоговением смотрел на белый листок, на эти идеальные цифры, выведенные рукой его кумира. Его пальцы дрожали, когда он осторожно, как святыню, взял листок. — Спасибо… Огромное спасибо, доктор Пак. Я вам обязательно позвоню. — Я буду ждать, — мягко кивнул Сонхва. Его миссия была выполнена. Крючок был заброшен, приманка проглочена. Он посмотрел на часы на своем запястье с едва заметной досадой. — Мне пора. Было очень приятно пообщаться в более спокойной обстановке, Миндже. Он поднялся, снова надел своё пальто, движения его были плавными и уверенными. — До связи, — сказал он на прощание, кивнув парню, который всё ещё сидел, заворожённо глядя на листок с номером. Пак вышел из кафе, и дверь с тихим звоном закрылась за его спиной, отсекая тёплый, сладковатый воздух, пахнущий кофе и притворной легкостью. Он сделал несколько шагов по тротуару, и его лицо, только что излучавшее тёплую, понимающую улыбку, внезапно превратилось в холодное выражение лица без эмоций. Он никогда не был хорошим актёром. Его инструментом всегда была правда — холодная, неудобная, но правда. А сейчас он опустился до дешёвого флирта, до игры в заинтересованность с этим… ребёнком. Романтический опыт. У него его не было. Ни с женщинами, ни с мужчинами — ни с кем. Его жизнь всегда была выстроена как безупречно чистый лабораторный стенд: работа, карьера, профессиональное признание. Он наблюдал за чужими драмами, анализировал их, лечил последствия, но сам всегда оставался по ту сторону стекла — бесстрастным наблюдателем. Но что оставалось делать? Холодный голос в голове попытался взять верх над отвращением. Нужно играть по-честному с теми, кто травит тебя.

***

Его взгляд скользнул по поверхности двери. Гладкий, бездушный, матовый чёрный прямоугольник. Дверь была похожа на самого хозяина — закрытая, непроницаемая, не предлагающая никаких намёков на то, что скрывается внутри. Он поднял руку, пальцы сами собой приблизились к дверному звонку, готовые позвонить, но замерли в сантиметре от поверхности. Что он скажет? «Пришёл забрать ключ»? Звучало до глупости банально. Сонхва провёл свободной рукой по лицу, чувствуя, как подушечки пальцев скользят по коже, холодной от вечернего воздуха. Он был уставшим. Он чувствовал себя утомлённым, но не физически, хотя день был насыщенным, а скорее морально. Он боялся. Признаться в этом даже самому себе было унизительно, но это была правда. Он боялся снова увидеть тот взгляд — тяжёлый, изучающий, видящий насквозь. Боялся очередной колкости, которая попадет точно в цель. Боялся той странной, магнитной тяги, которую он чувствовал к этому хаосу, воплощённому в человеческом облике. Он закрыл глаза, сделав ещё один глубокий вдох. Воздух в подъезде пах старым камнем, влажной штукатуркой и чужими жизнями. Его палец нажал на кнопку звонка. Резкий, пронзительный звук разорвал тишину подъезда, показавшийся ему невероятно громким. Дверь открылась не сразу. Секунду, другую ничего не происходило, и Пак уже подумал, что ошибся этажом или Хонджун просто не дома. Но потом послышались тихие, уверенные шаги изнутри, щелчок замка, и тяжёлая дверь отъехала в сторону. В проёме, подсвеченный тусклым светом из глубины квартиры, стоял Ким. Его выцветшие рыжие волосы, обычно падающие на лицо беспорядочными прядями, были уложены по бокам. На нём была чёрная футболка без рукавов, обнажающая плечи и руки. Ткань была старая, мятая, с выцветшим принтом какой-то неизвестной метал-группы. Он не просто стоял — он непринужденно прислонился плечом к косяку, перекрывая проход своим телом. Его глаза, холодные и насмешливые, медленно, с преувеличенной оценкой, проползли по Сонхва с ног до головы, от идеально отполированных туфель до растрепанных на ветру светлых волос. Уголок его рта дрогнул и пополз вверх, образуя знакомую едкую ухмылку. — А я уж думал, ты передумал. Что испугался моего логова и решил, что ключ — не такая уж и большая потеря. Он скрестил руки на груди, и мышцы на его плечах плавно перекатились. Татуировка шевельнулась, будто живая. — Отдай мне мои ключи. — Ни тени любопытства, ни капли вежливости. Дай, отдай, принеси. Даже в гости не зайдёшь? Его ухмылка застыла на мгновение, когда Сонхва, не проронив ни слова, сделал чёткий шаг вперёд. Движение было настолько уверенным и безразличным, что Ким инстинктивно отлип от косяка, пропуская его внутрь. Дверь закрылась за ними с глухим щелчком. Квартира оказалась неожиданно… чистой. И не в том стерильном, выхолощенном смысле, как его собственная, а в ином. Воздух пах не кровью, порохом и псиной, как он почему-то ожидал, а слабым ароматом красок и чем-то непонятным, похожим на запах резины. Свет был приглушённым, исходящим от нескольких настенных светильников, отбрасывающими на стены причудливые тени. Стены были выкрашены в глубокий, насыщенный цвет — не чёрный, а скорее тёмный грифельно-серый. Мебели было минимум. Несколько открытых стеллажей из тёмного дерева, заставленных книгами, пластинками, кассетами в аккуратных коробочках. Ни пылинки, ни соринки. Но самое сильное впечатление производила комната прямо напротив входа. Дверь в неё была распахнута настежь, и оттуда лился мягкий, разноцветный свет. За спиной Хонджуна, в проёме той самой комнаты, простиралось настоящее логово творческого хаоса, резко контрастирующее со сдержанной минималистичностью прихожей. Помещение было заставлено аппаратурой, всё было опутано гирляндами проводов, которые, впрочем, не висели беспорядочно, а были аккуратно собраны в жгуты и закреплены. А на полу лежал ковёр, явно винтажный, с густым, длинным ворсом и сложным, ярким восточным узором — синими и изумрудными завитками на тёмно-красном фоне. Ким, всё ещё стоявший у двери, проследил за его взглядом и фыркнул: — Не ожидал, что ты так легко сдашься, — его глаза сузились, изучая невозмутимое лицо гостя. — Видимо, тяжёлый день выдался. Или моё общество стало вдруг таким притягательным? Сонхва повернулся к нему, засунув руки в карманы пальто. Его поза была расслабленной, но взгляд — ледяным и прямым. — Ключ, Хонджун. Не заставляй меня повторять. Тот проигнорировал его слова с преувеличенной беспечностью. Он сделал ленивый, раскачивающийся шаг вперёд, сокращая и без того небольшое расстояние между ними в тесной прихожей. Он шёл прямо на Пака, явно ожидая, что тот отступит. Но психотерапевт не сдвинулся с места. Он лишь сузил глаза, наблюдая, как Хонджун приближается, нарушая его личное пространство. Они оказались так близко, что он чувствовал исходящий от него слабый запах табака и кофе. Ким не стал его обходить. Он просто продолжил движение, и его плечо легко, почти невесомо столкнулось с чужим. Сонхва лишь чуть сильнее вжался в пол подошвами своих туфель, но не дрогнул. Не глядя на него, хозяин квартиры протянул руку прямо через чужое личное пространство, его пальцы скользнули по воздуху у его щеки и нащупали кожаную куртку, висевшую на крючке за его спиной. Он порылся во внутреннем кармане, не смущаясь близости, и вытащил пачку сигарет с зажигалкой. Отступив на полшага, он постучал пачкой по груди Пака, прямо над сердцем. Жест был не грубым, а скорее фамильярным. — Составишь компанию? Раз уж приполз ко мне в логово, будь любезен соблюдать местные правила. Сонхва медленно опустил взгляд на пачку сигарет, прижатую к его груди. Его идеально очерченная бровь плавно поползла вверх, выражая не столько удивление, сколько холодную, почти скучающую оценку. — Ты уже исчерпал этот трюк на балконе. Хонджун фыркнул, но не стал настаивать. Он ловко перебросил пачку сигарет в другую руку. Затем, с преувеличенной медлительностью, порылся в другом кармане и вытащил тот самый ключ. Он болтался на простом стальном кольце, ничем не примечательный. — Как жестоко, — протянул он, но уже без привычной ярости, скорее с лёгкой усталой насмешкой над самим собой. Он протянул ключ владельцу. — Лишаешь меня последних развлечений. Пак забрал ключ, не глядя, пальцы сжали холодный металл. Он почувствовал странное разочарование — встреча, которой он одновременно боялся и ждал, оказалась такой… обыденной. Никаких истерик, никаких откровений, только эти вечные колкости и игра в одни ворота. Он посмотрел на ключ в своей ладони, потом поднял взгляд на Хонджуна. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него с привычной насмешкой, но в глубине его глаз читалось что-то ещё — любопытство, может быть, или та же самая усталость, что грызла и его самого. И внезапно, почти против своей воли, Сонхва сдался. Он начал снимать своё пальто. Он сбросил его на тот же крючок, где висела чужая куртка, и теперь они висели рядом — дорогое чёрное кашемировое пальто и поношенная, в пятнах краски кожаная куртка. Ким на мгновение замер, его брови поползли вверх от искреннего удивления. — У меня есть что рассказать, — произнёс психотерапевт, его голос прозвучал ровно, но в нём появилась новая, деловая нота. Он потоптался, наклоняясь к своим туфлям. — Насчёт того интерна. Взгляд хозяина упал на руки гостя, которые тот протянул к шнуркам своих безупречно чистых, дорогих туфель. — Эй, стой, — его голос прозвучал резко, почти командно. Он сделал шаг назад, указывая подбородком на пол в прихожей. — Не разувайся. Сонхва замер в неловком полуприседе, его пальцы уже касались шнурков. Он медленно выпрямился, недоуменно подняв брови. — Тут везде грязь. Следы от краски, ошмётки бог знает чего. Я уже давно не убирался. — Ладно, — он кивнул, опуская руки. Ему показалось, будто по щиколоткам уже ползёт невидимая грязь, но спорить он не стал. — Здесь не покуришь нормально. Вентиляция хреновая, потом вонять будет неделю. Поднимемся наверх. Там можно. — Хонджун развернулся и двинулся вглубь квартиры короткими, уверенными шагами. Пак молча последовал за ним, его туфли глухо стучали по паркету, резко контрастируя с бесшумными шагами в тапках. Они прошли мимо той комнаты с аппаратурой и ярким ковром, Пак увидел мельком синтезатор и гитару. В конце коридора, почти скрытая в тени, виднелась узкая, крутая лестница, ведущая наверх. Деревянные ступени, не покрытые краской или лаком, поскрипывали под тяжестью их шагов. Хонджун шёл первым, его силуэт вырисовывался на фоне тусклого света, льющегося сверху. Они поднялись, и Сонхва замер на последней ступеньке, его дыхание перехватило. Чердак. Огромное пространство под самой крышей, освещённое несколькими лампами на длинных подвесах. Воздух был густым, насыщенным запахами — древесной пыли, льняного масла, скипидара и старого дерева. И повсюду — холсты. Прислонённые к грубо сколоченным стеллажам из некрашеных досок, к балкам, к стенам. Большие и маленькие, на подрамниках и просто на картоне. Но все они были скрыты. У стены стоял большой деревянный стол, весь испещрённый потёками краски, царапинами и следами от резака. На нём были разложены тюбики с краской, банки с кистями, палитры, мастихины, какие-то коробочки с нитками и иголками. Всё было чисто, вымыто, готово к работе, но сам стол был памятником тысячам часов творческого хаоса. Рядом стоял голый манекен туловища. Сонхва медленно сделал шаг вперёд, его туфли поскрипывали на деревянных половицах. Его взгляд скользил по задрапированным силуэтам, пытаясь угадать очертания под тканями. Он чувствовал себя так, будто пришел в самое святилище, в место, куда никто не должен был иметь доступа. Хонджун, не оглядываясь, прошёл вглубь этого царства, его силуэт растворялся среди теней и скрытых полотен. Он подошёл к единственному большому окну в дальнем конце чердака, с силой дернул за ржавую ручку, и створка со скрипом отъехала, впуская внутрь поток холодного ночного воздуха и тусклый свет уличных фонарей. Он сел на подоконник, уже доставая сигарету. И только тогда повернул голову к Сонхва, всё ещё стоявшему у входа, как заворожённый. Он вынул из пачки сигарету и зажал ее в зубах. Зажигалка щелкнула один раз, озарив его лицо на мгновение оранжевым светом, прежде чем он затянулся, выпуская струйку дыма в прохладный воздух чердака. Затем он медленно, почти лениво, поднял руку и поманил психотерапевта указательным пальцем. Туфли Пака глухо постукивали по половицам, нарушая звенящую тишину чердака. Он подошел к подоконнику, остановившись в шаге от мужчины, чувствуя, как холодный воздух с улицы смешивается с теплым, насыщенным запахом краски и табака. Хонджун вынул сигарету изо рта, держа ее между пальцами. Он протянул ее в сторону Сонхва, не выпуская дыма. — Как будем? — спросил он, взглянув на него. — Одну на двоих, если, конечно, твоя брезгливость позволяет? Или капризный принц требует отдельную? Тот молча смотрел на него несколько секунд. Он не стал отвечать. Вместо этого его рука двинулась вперед, он не взял ту самую, уже примятую сигарету из чужих пальцев. Его пальцы обхватили саму пачку, лежащую на подоконнике. Он вытащил одну целую, нетронутую сигарету и так же молча поднес ее к губам. Затем он поднял взгляд на Кима, и в его глазах читался ясный, недвусмысленный ответ. Взгляд того на мгновение вспыхнул — то ли от досады, то ли от неподдельного восхищения этой демонстрацией независимости. Ухмылка тронула его губы. Он фыркнул, но подчинился, щёлкнул зажигалкой и поднёс огонёк к кончику сигареты Сонхва. Пак прислонился спиной к прохладной стене рядом с окном, чувствуя шероховатость необработанного дерева даже сквозь ткань водолазки. Он сделал глубокую затяжку, выпуская дым медленной, ровной струёй, которая тут же подхватывалась и развеивалась ночным бризом. Его взгляд скользил по задрапированным холстам. — Что рисуешь? — он не смотрел на Кима, а продолжал изучать скрытые формы. Хонджун, сидевший на подоконнике, усмехнулся — коротко, сухо. Он стряхнул пепел с сигареты в щель между рамой и створкой окна. — Сначала делись информацией, а потом уже получай право на экскурсию. Рассказывай про своего интерна уже. Что там такого важного, что ты аж сюда приполз? — Его зовут Миндже. Двадцать лет. Практикант. Тот самый, что подливал мне в бокал на корпоративе. Слишком пуганный для простого студента, который просто «передумал» и ушел с практики. Он лжет про семейные обстоятельства, но видно, что он не знает ничего глобального. Он пешка, и его использовали. Подсунули мне как приманку. Дали задание… Сблизиться, флиртовать, возможно, выведать что-то или просто отвлечь. А теперь его убрали с доски, чтобы не путался под ногами. Ким слушал, не перебивая, лишь изредка затягиваясь сигаретой. Его лицо было каменной маской, но в глазах горел острый, хищный интерес. — И самое интересное, — продолжил Сонхва, — он будто помешан на мне. Искренне. Считает меня каким-то идеалом. Его интерес, его флирт на корпоративе — это была не только поставленная задача, но и его собственная глупая влюблённость. Я дал ему номер. Телефон, что ты мне дал. Сказал, что он может позвонить, что я открыт к общению. Хонджун замер с сигаретой на полпути ко рту, его глаза расширились на долю секунды, а затем из его груди вырвался хриплый, откровенный смех. Он запрокинул голову, и звук, грубый и неожиданно громкий, эхом разнёсся по пустому чердаку, спугнув тишину. — Двадцать лет! Да ты ж его старше чуть ли не на десять лет. Он из-под юбки матери, наверное, недавно вылез, а ты ему уже всю голову свернул своим обаянием. Он покачал головой, его плечи всё ещё слегка вздрагивали от смеха, но в глазах, помимо насмешки, читалось лёгкое недоумение. Ухмылка не сходила с его лица. — Должно быть, невыносимо тяжело быть таким желанным недотрогой, да? — он сделал глубокую затяжку, выпуская дым колечками. — Все бегают, вздыхают, а ты даже не знаешь, куда от них деваться. Бедняжка. Сонхва лишь поднял бровь, медленно почесывая тыльной стороной пальцев с зажатой сигаретой свою щёку. — Я же просил подождать, пока я более-менее встану на ноги, чтобы вместе посмотреть на этого твоего студента, — напомнил он, и в его голосе прокралась лёгкая укоризна, приправленная всё той же издёвкой. — А ты что делаешь? Уже свидания ему назначаешь? Уже собираешься лезть в постель к молоденьким мальчишкам, чтобы выведать секреты? Он замолчал, давая вопросу повиснуть в воздухе, густом от красок и табачного дыма. Его взгляд скользнул по лицу психотерапевта, не находя ни одной эмоции, даже становилось как-то скучно, что тот привык к его издевательствам. — Или, может, тебе это и без дела нравится? — он склонил голову набок. — Скажи честно, у тебя вообще был опыт с мужчинами? Или только мечты в своих чистеньких фантазиях? Вопрос висел в воздухе, острый и неудобный. Внешне Хонджун сохранял позу насмешливого безразличия, развалившись на подоконнике, но внутри по нему прокатилась волна раздражения — горячего, внезапного и иррационального. Мысль о том, что этот выхоленный, правильный доктор может использовать свою привлекательность таким образом, почему-то задела его за живое, вызвав неприятное, едкое чувство, которое он тут же попытался задавить очередной язвительной шпилькой. Сонхва медленно выдохнул струйку дыма, наблюдая, как она растворяется в холодном воздухе чердака. Уголки его губ дрогнули, сложившись в слабую усмешку, лишенную всякой радости. — Опыт? — его голос прозвучал тихо, почти задумчиво, словно он размышлял вслух. Он перевел взгляд с задрапированных холстов на Хонджуна. — Нет, не было. Ни с мужчинами, ни с женщинами. Моим единственным опытом всегда были учебники, пациенты и бессонные ночи за отчетами. Довольно скучно, да? Он сделал еще одну затяжку, давая словам повиснуть в напряженной тишине и отложиться в навостренных ушах Кима. — Разве не выгоднее иметь своего человека, готового на всё? Даже если для этого придется играть в игры, к которым я не привык. Лесть, флирт… Постель, в конце концов. Если это поможет вытащить наружу ту гниль, что копилась годами, то почему бы и нет? Я уже переступил через слишком многое. Еще один шаг — не такая уж и большая цена. Ким одеревенел. Его насмешливый фасад дал трещину. Ухмылка сползла с его лица, сменившись редким выражением неподдельного, почти шокированного удивления. Он смотрел на Сонхва, как будто видел его впервые — этого человека с безупречной внешностью и ледяным спокойствием, который только что признался в своей абсолютной, почти монашеской отрешенности от чего-то столь базового. — Держи себя в руках, идеалист, — наконец выдавил он, и его голос звучал хриплее, чем обычно, без привычной язвительности. — Не стоит лезть в постель к первым встречным ради сомнительной идеи. Ты же не знаешь, чем он болен. Он резко отвёл взгляд в сторону города, будто находя внезапный интерес в огоньках. — И не верится мне, что у тебя не было никакого опыта, — добавил он уже тише, почти бормоча себе под нос. — Звучит как-то… нелепо. С такой-то внешностью. Сонхва, казалось, не услышал его последних слов. Его внимание привлекла высокая фигура, скрытая под простынёй и стоящая на мольберте в центре чердака. Он медленно подошёл к ней, его туфли глухо стучали по деревянным половицам. Он протянул руку и неспешно ухватился за край грубой ткани. Полотно открылось с лёгким шелестом. На холсте, написанном маслом густыми, яростными мазками, бушевала тьма. Глубокое, почти чёрное озеро, больше похожее на пустоту, отражало кроваво-багровое небо. И посреди этого хаоса, на самой грани погружения в тёмную воду, был лебедь. Белоснежный, идеальный, с выгнутой в предсмертной агонии шеей. Его перья, тщательно выписанные, казалось, светились изнутри, контрастируя с алым пятном на груди, от которого в воду стекали тонкие, почти чёрные струйки. Вода вокруг него была не просто красной — она была живой, плотной, словно сваренная из крови и теней. Это была не просто картина. Это была боль, отчаяние и извращённая красота, застывшая на грани уничтожения. Он видел не просто картину — он видел душу человека, который её создал. Ту самую душу, что сейчас наблюдала за ним с подоконника. Хонджун молча смотрел на него. На его спину, на затылок, на пальцы, всё ещё сжимающие ткань. В голове у него царил полный диссонанс. Девственник. Слово отдавалось в его сознании глухим, нелепым эхом. Этот человек, с его безупречной внешностью, с его холодной, почти надменной уверенностью… Никогда. Ни с кем. Он вспомнил ту ночь в ванной. Горячее, податливое тело в его руках, предательски откликавшееся на каждое прикосновение, несмотря на страх и ненависть. Стыдливую, дикую реакцию на грубую помощь. И свой собственный, циничный, почти научный интерес к тому, как выглядит и ведёт себя искусство, доведённое до предела. Он поморщился, словно от внезапной физической боли, и грубо потер ладонью затылок, будто пытаясь стереть навязчивые образы. Его пальцы впились в короткие волосы. А ещё эти дурацкие любовные романы в мягкой обложке, зачитанные до дыр. Эта наивная, спрятанная ото всех романтика. И этот же человек сейчас спокойно рассуждал о том, чтобы переспать с мальчишкой ради информации. Безумие. Абсурд. И почему-то от этой мысли у Хонджуна свело скулы. — Нравится? — его собственный голос прозвучал хрипло и неожиданно громко, нарушая тяжёлое молчание. Сонхва не ответил сразу. Его пальцы разжали край простыни, и ткань мягко упала обратно, скрывая лебедя в его агонии. Он повернулся к нему, и в его глазах не было ни насмешки, ни осуждения, ни даже обычной ледяной маски. Было что-то редкое и неуловимое — чистое понимание. — Да, — сказал он тихо, выкидывая тлеющую сигарету в окно. — Она красивая. Он сделал паузу, его взгляд снова на мгновение скользнул к скрытому холсту, будто он все еще видел сквозь ткань тот самый пронзительный образ. — И очень грустная, — добавил он, и слова повисли в воздухе, тяжелые и точные, как мазки на том холсте. — Такую красоту нельзя придумать. Ее можно только выстрадать. Хонджун усмехнулся — коротко, сухо, больше похоже на выдох. Звук был грубым и неприятным, как скрежет ржавого металла. — Опять за своё? — его голос прозвучал устало, без прежней ядовитой энергии. Он снова затянулся, наблюдая, как дым смешивается с холодным воздухом, идущим с улицы. — Снова пытаешься копаться в моей голове через мои картины? Искать в каждом мазке скрытый смысл и детские травмы? Пак медленно перевёл взгляд с холста на свободный край широкого подоконника напротив Кима. Он подошёл и, развернувшись, сел, прислонившись плечом к раме. Он подтянул колени к себе, обхватив их руками, и уставился в ночной город. Его дорогие туфли едва касались грубых досок окна. Ким наблюдал за ним несколько секунд, его острый взгляд скользил по идеальной линии плеч. — Даже издеваться над тобой сейчас неинтересно, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые за весь вечер была почти раздражённая досада. — Сидишь тут, как побитая собака, и всё в себя впитываешь. Можно подумать, это тебя чуть не прикончили, а не меня. Он швырнул окурок в щель окна и тут же достал новую сигарету, просто засовывая ее за ухо. — Минги вот тут недавно был, — вдруг сказал Ким, закинув затылок на стену. — Топал по всему чердаку, как слон в посудной лавке, трогал всё руками, задавал идиотские вопросы. Бесил так, как сто лет не бесил никто. Но он хотя бы шумел. Он посмотрел на молчаливую фигуру Сонхва, на его профиль, освещённый светом города. Безмолвный, уставший, отрешённый. Как тот самый лебедь на картине — прекрасный, но с подрезанными крыльями и истекающий кровью посреди чужого, безразличного хаоса. — А ты… просто сидишь и молчишь. От тебя даже раздражения нет. Одна сплошная усталость. Прохладный ветерок с улицы забирался в распахнутое окно, лаская лицо, шею, запястья. Сонхва чувствовал, как мелкие мурашки пробегают по коже, и это было почти болезненно-приятно. Он устал. Не физически — тело его было тренированным и послушным, — а изнутри, до самых костей, до самой глубины души, которую он так тщательно скрывал. Он медленно, почти против воли, прикрыл глаза. Сквозь тонкие веки пробивался тусклый свет ночного города, окрашивая всё в багровые и синие пятна. Ветерок играл с его светлыми прядями, отбрасывая их со лба, касаясь висков, и Пак позволил себе на мгновение расслабиться. Позволил этому чужому, прохладному прикосновению смыть хоть на секунду тяжёлый налёт сегодняшнего дня — лицо Миндже, его восторженный и жалкий взгляд, собственную низость, на которую он пошёл. Он глубоко вдохнул, вбирая в себя запахи чердака — краски, дерева, пыли и лёгкий, едва уловимый шлейф табака. Это был запах чужой жизни, чужого творчества и чужой боли, но почему-то именно здесь, в этом хаосе, ему стало чуть легче дышать. Он не открывал глаз, когда заговорил. Его голос прозвучал тихо, глухо, без всякой интонации, почти шёпотом, который едва перекрывал шум города за окном. — Когда всё это закончится, когда мы разберёмся с больницей, с этими людьми. Убей меня. Он сделал небольшую паузу, давая словам повиснуть в прохладном воздухе. Где-то внизу просигналила машина, и звук донёсся до них приглушённым, далёким. —Ты начал со мной с угрозы, так и закончи. Всё равно ведь ты этого хочешь. И ты умеешь это делать красиво. Ты же сам так говорил. Хонджун застыл, глядя на его профиль, на закрытые глаза с тёмными ресницами, отбрасывающими тени на скулы, на расслабленные, но всё равно сохраняющие изящную линию плечи. Впервые в жизни его просили об этом. Умоляли — да, часто. Проклинали, пытались вырваться, рыдали, обещали всё на свете. Но никогда не просили об этом с такой спокойной обречённостью. Как о милосердной услуге. Как о логичном завершении чего-то. Он чувствовал, как что-то тяжёлое и холодное переворачивается у него в груди. Это было не похоже на привычную ярость или презрение. Это было что-то новое, неузнаваемое и оттого ещё более неприятное. Его пальцы сжали сигарету так, что та с хрустом смялась, рассыпая табак. Он видел перед собой не того холодного, надменного психотерапевта, который мог часами терпеть его издевки и отвечать ледяной учтивостью. Он видел человека, который только что признался в своей пустоте. В своей невинности, которая вдруг показалась не чистотой, а какой-то жуткой, неестественной пустотой. И теперь этот человек, его муза, его навязчивая идея, его самый интересный и раздражающий проект, просил его об окончательном уничтожении. Он ждал усмешки. Остроты. Какого-нибудь едкого комментария о том, что, наконец-то, доктор нашёл в себе хоть каплю здравого смысла. Но слова не шли. Горло внезапно сжалось, будто перехваченное чьей-то невидимой рукой. Он откашлялся, и звук вышел грубым, сиплым. — Ты что, выпил? — его голос прозвучал непривычно глухо, без привычной металлической нотки. Он сам удивился этому звуку. — Говоришь такие вещи… Или тебя уже настолько перекосило от всей этой истории с больницей? Он отвёл взгляд в сторону, в тёмный угол чердака, где прятались его задрапированные демоны. Впервые за долгое время ему не хотелось ни рисовать Сонхва, ни разбирать его на составные части, ни убивать. Ему вдруг, до острой физической боли, захотелось понять, что же такого должно было случиться, чтобы человек, имеющий всё: лицо, тело, ум, карьеру, так легко, так спокойно просил о небытии. Пак медленно открыл глаза, но не повернул головы, продолжая смотреть в ночное окно. Его голос прозвучал ровно, почти монотонно, но в этой ровности сквозила такая бездна, что стало физически тяжело. — После всего того, что я уже сделал и что мне ещё предстоит сделать. Как я смогу снова смотреть в зеркало? Как я смогу снова зайти в свой кабинет, надеть белый халат и делать вид, что всё в порядке? И дело не только в этом. Это началось не сейчас. Я уже давно не чувствовал себя уверенно. Не тем, кем должен был быть. Хонджун молчал, и эта тишина была красноречивее любых слов. Он не перебивал, не язвил, просто слушал, и впервые его слушание не было похоже на выжидательную паузу хищника. — Ты хотел знать, кто я такой. Почему переехал. Всё просто — я сбежал. Он наконец повернулся и посмотрел на него. Его глаза в полумраке казались бездонными и пустыми. — До Сеула я работал в другой больнице, в другом городе. Моей младшей сестре нужна была операция. Сложная, но рутинная. Её оперировал один из хирургов — мой коллега. Человек, с которым я пил кофе в одной столовой. Он вышел на операцию в нетрезвом виде. Сделал ошибку. Она умерла на столе. Ким не шевелился, затаив дыхание. Начиная понимать всю спрятанную боль в его монотонных словах. — А через год, — продолжил он, и в его голосе появились стальные нотки, — этот самый хирург попал в жуткую аварию. Его привезли к нам с многочисленными травмами, в критическом состоянии. И знаешь, что я почувствовал? Надежду. Я смотрел на его показатели, на мониторы, и внутри я желал, чтобы он умер. Так бы было справедливо. — Ну и что? — произнёс Хонджун. — Желать смерти ублюдку, который убил твою сестру по своей пьяной глупости? В этом нет ничего криминального. Это по-человечески. Я бы на твоём месте самолично перерезал ему глотку, пока он на койке лежал. И спасибо бы сказал за возможность. — Прогнозы были плохие, но шанс выкарабкаться у него был. Я одурачил всех врачей и сам вколол ему анестетик. В тройной, смертельной дозе. Я не чувствовал ничего. Ни вины, ни ужаса. Только спокойствие. Справедливость восторжествовала. И мне это понравилось. — Он зачесал свои волосы назад, опустив взгляд на свои ноги. — Я врач. Человек, давший клятву Гиппократа. В тот момент я стал другим человеком. Я собрал вещи и уехал, сбежал от себя самого. Начал всё с чистого листа. Пытался быть тем идеальным, безупречным доктором, каким меня все здесь знают. Снисходительный фасад Хонджуна треснул и рассыпался в прах. Его глаза, широко раскрытые, впивались в Пака с немым, почти детским изумлением. Он видел перед собой не жертву, не надломленного идеалиста, а холодного, расчётливого убийцу. Своего рода родственную душу, но прошедшую совершенно иной, чудовищно извращённый путь. И тогда в памяти всплыл образ. Тот самый, что преследовал его все эти дни. Чёрный дым, тянущийся к небу из-за контейнера. Три обугленных трупа. И Сонхва, стоящий рядом. Его безупречное лицо, освещённое адским пламенем и его взгляд. Не ужас, не отвращение. А безразличие. Пазл с громким, почти слышным щелчком сложился в его голове. — Вот почему… — прошептал Ким, и его голос был полон не ужаса, а странного, леденящего восхищения, — ты так спокойно смотрел как сгорают трупы и как вонзается нож в горло перед твоим лицом. А я-то думал, что ты невинный агнец, которого затянуло в мясорубку. Ким откинулся назад и запрокинул голову, уставившись в потолок. Его грудь вздымалась от беззвучного смеха. — Ну что ж… — он выдохнул, и смех постепенно стих, сменившись тяжёлой тишиной. — Теперь многое стало на свои места. Спасибо за доверие, Пак. Теперь я понимаю, почему ты так уверенно орудуешь скальпелем. Рука натренирована. — Да, — тихо согласился он. — Рука натренирована. Хонджун долго смотрел на него — на этот сгорбленный силуэт на подоконнике, на человека, который только что признался в самом чудовищном и самом человечном одновременно. — Знаешь что? — начал он, отталкиваясь от своего подоконника. Он подполз на нем чтобы сократить расстояние между ними. — Злой, мстительный, готовый на всё Сонхва… Он мне нравится куда больше, чем тот наивный идиот, который верил, что можно остаться чистым в этом дерьмовом мире. Он медленно, почти неуверенно, протянул руки и положил их поверх колен мужчины. Затем он наклонился вперёд и опустил лоб на свои же сложенные руки, скрывая лицо. — Тот хирург заслужил свою смерть. Тысячу раз заслужил. Он не заслуживал милосердия, прощения или второго шанса. Он заслужил только холодный конец от руки того, кому причинил самое большое горе. Ты сделал то, что должен был. Они замерли так на несколько долгих секунд. Сонхва, сидящий неподвижно, и Хонджун, склонившийся у его ног в немой, неловкой попытке непонятного утешения. Это было так неестественно для него, так странно, что от этого сжималось сердце. Потом Ким повернул голову набок, так что его щека легла на руки. — Только давай без соплей, а то совсем скучно станет, — просипел он, и в его голосе снова пробилась знакомая едкая нотка. — Сидишь тут, как моль, пережёванная и бесцветная. Надо бы тебя позлить и вернуть тебя в чувство. А то никакого удовольствия. Пак не ответил сразу. Он смотрел на его макушку, на его яркие, растрепавшиеся волосы, на его руки, лежащие на его коленях. Это прикосновение не было ни угрозой, ни провокацией. Оно было… странным. Грубым и неловким, но почти искренним. — Мне незачем злиться. Гнев требует энергии. А я, кажется, исчерпал весь ее запас на сегодня. Да и… в этом нет смысла. Хонджун приподнял голову, убрав ее с рук. Его глаза, узкие и колючие, впились в Сонхва с привычным ему вызовом, но теперь в них читалось и недоумение. — Неужели тебя вообще ничего не бесит? — он не отнимал рук с его колен, лишь слегка сжал их, будто проверяя реакцию. — Я тут распластался у тебя на ногах, разве это не должно бесить? Или тебе это нравится? Психотерапевт медленно, почти незаметно покачал головой. Его взгляд был отрешенным, будто он смотрел сквозь него, на что-то далекое и невидимое. Ким искал хоть крупицу притворства, хоть намек на смущение или раздражение. Не находил ничего, кроме той самой леденящей, исчерпывающей пустоты, в которую сам же и загнал этого человека. Уголок его рта дрогнул, и на губах появилась та самая ехидная, знакомая ухмылка. Он приподнялся, опираясь на его колени, и его лицо оказалось совсем близко. — Ну что ж, раз уж тебе так нравятся мои картины… — он протянул эти слова, наслаждаясь моментом, его голос стал низким, нарочито-сладким, ядовитым. — …Может, тогда позировать будешь? А? В качестве платы за моё гостеприимство и выслушивание твоих душевных терзаний. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Скинешь всю эту свою дорогую, скучную одежду. Ляжешь на тот старый диван, вон там, в пыли. Я буду рисовать тебя. Таким, какой ты есть на самом деле. Голого. Сломленного. Красивого. Он произнес это с вызовом, ожидая вздрагивания, отпора, хоть какой-то искры в этих потухших глазах. Готовый к тому, что Сонхва наконец оттолкнет его, вскочит и уйдет, хлопнув дверью. Но тот лишь медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни страха, ни гнева, ни даже удивления. Он молчал так долго, что Хонджун уже начал думать, не оглох ли он. — Здесь холодно, — наконец произнес Пак, и его голос прозвучал глухо, без интонации. Он провел ладонью по собственному предплечью, словно уже ощущая мурашки на коже. — И я не умею позировать. Хонджун замер, его ухмылка сползла с лица, сменившись выражением полного, неподдельного недоумения. Он ждал чего угодно — хлесткой отповеди, ледяного отказа, попытки сбежать. Но не этого. — Серьезно? — просипел он, его глаза сузились до щелочек, выискивая подвох. — Только это тебя беспокоит? Сонхва лишь пожал плечами, едва заметное движение под тонкой тканью водолазки. Он выглядел искренне озадаченным собственными приоритетами. Ким смотрел на него еще несколько секунд, пытаясь понять, не издевается ли он. С тихим звуком недовольства он рванулся вперед. Его пальцы впились в тонкую ткань дорогих брюк, сжали ее чуть выше колен и дернули на себя с такой силой, что Пак непроизвольно подался вперед. — Ну так я тебя согрею! — проскрежетал он, и в его голосе снова зазвучала знакомая ярость, но теперь в ней чувствовалась какая-то отчаянная, почти истеричная нота. — Блять, Сонхва, я щас сам сниму с тебя эти твои штаны и оставлю тут в чем мать родила. Прекращай уже сопли размазывать. Сонхва не оттолкнул его. Он не дрогнул и не отпрянул. Вместо этого из его груди вырвался звук, которого Хонджун никогда раньше не слышал — тихий, хриплый, совершенно искренний смех. Он был коротким, почти неузнаваемым, но от этого еще более поразительным. Тот запрокинул голову, и его глаза, до этого пустые и потухшие, вдруг сощурились, собравшись у внешних уголков в лучики тонких морщинок. Его губы, обычно поджатые в тугую ниточку, растянулись в самой что ни на есть настоящей, нежной улыбке, обнажив ровные белые зубы. Весь его вид, всегда такой собранный и строгий, внезапно смягчился, помолодел и наполнился каким-то теплым, живым светом. Ким замер как вкопанный. Его пальцы, все еще вцепившиеся в ткань брюк, разжались сами собой. Он смотрел на это преображение с немым изумлением. Он видел его улыбки — вежливые, холодные, профессиональные, саркастичные. Но эту — простую, красивую, почти счастливую — он видел впервые. — Что? — выдохнул он, и его собственный голос прозвучал сипло и сдавленно, словно его горло перехватили тисками. — Что тут смешного? Сонхва медленно открыл глаза. Смех стих, но улыбка еще не совсем сошла с его губ, делая их удивительно мягкими и пухлыми. — Ты, — тихо сказал он, и в его голосе все еще звенели отголоски того смеха. — Самый противоречивый и невыносимый человек, которого я когда-либо встречал. И, кажется, именно это меня в тебе и бесит, и… забавляет одновременно. В самый неподходящий момент. Хонджун не находил слов. Он все еще сидел перед ним, уставившись на его лицо, на эту новую, незнакомую мягкость. Его собственная ярость куда-то испарилась, оставив после себя лишь странную, смутную пустоту и щемящее чувство, которое он отказался бы назвать по имени. Он медленно выпрямился, отодвигаясь от мужчины, и снова прислонился к своему подоконнику, стараясь придать своему лицу привычное насмешливое выражение. — Ну наконец-то, — пробормотал он, отводя взгляд. — А то я уж думал, ты вообще лишился дара речи. Хоть какая-то эмоция. Пак откинул голову на прохладную стену, и свет уличных фонарей выхватил из полумрака плавную линию его шеи, напряжение в расслабленных мышцах. Его улыбка, та самая, редкая и настоящая, стала немного горьковатой, но не исчезла. — Не хочу идти домой. Не хочу идти на работу. — Он запнулся, будто ища нужное слово в густом воздухе чердака, и нашел его, простое и грубое. — Я бы убил за любой алкоголь сейчас. Хонджун, все еще оправляясь от неожиданности улыбки, фыркнул. Предложение родилось мгновенно, подхваченное его собственным желанием заглушить странную, новую неловкость между ними. Он оттолкнулся от подоконника. — Сейчас принесу. Буду твой алкоголизм всячески поощрять. Может, размякнешь окончательно и, наконец, согласишься позировать. И согреешься. Он не стал ждать ответа, развернулся и заковылял к лестнице, его шаги гулко отдавались по деревянным ступеням, постепенно затихая внизу. Сонхва остался один в огромном, залитом призрачным светом пространстве. Он закрыл глаза, снова уронив голову на стену. Где-то внизу, в квартире, слышались приглушенные звуки — скрип ящика, звон стекла. Привычные звуки чужого быта, которые почему-то казались сейчас удивительно умиротворяющими. Он не думал ни о больнице, ни о Миндже, ни о том, что натворил. Была только эта тишина, прохлада стены и смутное ожидание того самого спиртного, который должен был окончательно стереть границы этого странного вечера. Скрип ступеней возвестил о возвращении. Хонджун поднимался медленнее, бережно неся два массивных бокала из толстого стекла, в каждом из которых плескалась темно-янтарная жидкость. Он протянул один из бокалов Сонхва и поставил бутылку на пол. — Держи. Трави свою печень. Делай мне приятное, — буркнул он, его пальцы на мгновение коснулись пальцев Пака, передавая бокал. Он взял бокал, почувствовав приятную тяжесть в руке. Не говоря ни слова, не чокаясь, он поднес его к губам и сделал большой, обжигающий глоток. Алкоголь разлился по жилам волной немедленного тепла, согревая изнутри, смягчая острые углы действительности. Он зажмурился, чувствуя, как по телу разливается долгожданное тепло. Ким, пристально наблюдавший, как он залпом осушает половину бокала, резко кашлянул. — Эй, полегче там, — его голос прозвучал резко, почти по-хозяйски. — Это не твой чай с бергамотом. Если ты тут же отрубишься, я тебя по лестнице не потащу. Оставлю тут гнить среди моих картин. Испортишь мне весь антураж своим благоухающим присутствием. Сонхва медленно опустил бокал, на его губах играла та самая уставшая, горьковатая улыбка. Он не ответил. Вместо этого он развернулся спиной к комнате и высунул ноги в открытое окно. Ноги повисли в прохладном ночном воздухе над огнями города. Затем он откинулся назад, лёг спиной на широкий деревянный подоконник, упираясь ступнями в наружный отлив. Его голова оказалась запрокинутой, светлые волосы касались грубых досок. Он лежал, глядя вверх, в тёмные балки потолка, и его грудь тяжело вздымалась после того глотка. Тишина повисла густая, нарушаемая лишь далёким гулом города. Виски медленно делал своё дело, размягчая острые края реальности, смывая последние остатки осторожности. — А у тебя были отношения? — голос Сонхва прозвучал неожиданно громко в этой тишине, его вопрос повис в воздухе, прямой и лишённый всяких предисловий. Он не поворачивал головы, продолжая смотреть вверх. — Не просто секс, а именно отношения. Хонджун, собиравшийся сделать свой глоток, замер с бокалом на полпути ко рту. Он фыркнул, коротко и беззвучно, больше похоже на выдох. — Вот как? Уже до личных вопросов добрались? — Он отпил, не спеша смакуя. — Видимо, собственная девственность так тебя допекла, что аж помереть от моей руки захотелось. Решил узнать, как живут нормальные, грешные люди? Пак не отреагировал на колкость. Он просто лежал и ждал, его лицо было обращено к потолку, и только легкое движение кадыка выдавало напряжение. Тот вздохнул, поставив бокал на подоконник рядом с собой. — Отношения — это для тех, кто верит в сказки и хочет привязать к себе другого человека, чтобы было не так одиноко скулить по ночам. У меня такого не было. — Он провёл рукой по своему затылку. — Секс? Да, бывало. С разными мужчинами, с женщинами… Не важно. Просто физиология. Разрядка. Он посмотрел на неподвижную фигуру Сонхва, на его горло, обнажённое в таком уязвимом положении. — А почему спрашиваешь? — его голос снова приобрёл едкий, ядовитый оттенок. — Мечтаешь наконец-то получить свой первый опыт? Составить компанию тому мальчишке-интерну? Психотерапевт медленно повернул голову набок, чтобы посмотреть на него. Его глаза в полумраке казались огромными и тёмными. — Просто интересно, — тихо сказал он. — Что движет людьми. Одни ищут привязанность и любовь… Другие — просто используют тела друг друга как инструменты. Для удовольствия или для чего-то ещё. — Любовь, — Хонджун с отвращением повторил это слово, будто пробуя на вкус что-то сладкое и приторное. — Выдумка для слабаков. Всё, что у нас есть, — это взаимовыгодный обмен. Он снова взял свой бокал, но не пил, а просто крутил его в руках, наблюдая, как жидкость колышется, отражая тусклый свет. — А тебя что двигает, Пак? — он перевёл разговор на него. — Кроме жажды мести и запоздалого раскаяния? Что заставляет такого идеального человека вдруг захотеть переспать с кем-то ради информации? Любопытство? Жажда новых ощущений? Или ты просто настолько засох, что готов на всё, чтобы почувствовать хоть что-то? Сонхва закрыл глаза. Виски грел изнутри, делая мысли вязкими, а язык — более развязанным. — Я не знаю, — признался он шёпотом. — Иногда мне кажется, что я вообще ничего не чувствую. Просто действую. Делаю то, что должно быть сделано. А потом смотрю на себя со стороны и не узнаю. Может, ты и прав. Может, я просто хочу почувствовать что-то настоящее. Даже если это будет больно. Или грязно. Хонджун наблюдал за ним, за его растрёпанными волосами, раскинувшимися по тёмному дереву, за бледной линией шеи, за полуприкрытыми глазами. Скрип дерева под стеклом был единственным звуком, нарушающим тишину. Он приподнялся со своего места, и его бедро почти касалось светлых прядей. Он не лёг, а сел, подтянув одну ногу, и наклонился над распластавшимся телом. Его тень накрыла Сонхва, отрезав от тусклого света комнаты. — Раз уж тебе всё равно, — проскрежетал он, и его голос прозвучал низко, без привычной язвительности, почти что серьёзно, — раз уж ты так хочешь чего-то настоящего, даже если это будет больно и грязно. — Он наклонился ещё ниже. — Тогда переспи со мной. Глаза Пака приоткрылись, наткнувшись на лицо прямо над головой. Он не дышал. — Со мной точно не будет ни любви, ни сказок, — продолжил Хонджун. — Одна только физиология. Грязная, честная, взаимная ненависть и животная жажда. Как ты и хотел. Я научу тебя чувствовать. Так, что ты забудешь и про своего интерна, и про больницу, и про всё на свете. Он замолчал, давая словам повиснуть в густом, спёртом воздухе между ними. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, и он ненавидел себя за эту внезапную, непрошенную уязвимость. Сонхва лежал неподвижно, его тело напряглось в одну струну. Он чувствовал тепло, исходящее от Хонджуна, слышал его голос, ощущал на себе его тяжёлый, изучающий взгляд. Его губы дрогнули. Сначала почти незаметно, потом растянулись в медленную, усталую, до краёв наполненную сарказмом усмешку. Звук, который вырвался из его груди, был низким, хриплым и совершенно лишённым веселья. — Иди к чёрту, Хонджун, — выдохнул он, и его голос звучал спокойно, почти лаконично. — У меня и так достаточно проблем. Мне не нужен ещё и раненый психопат в моей постели, который на утро первым делом попытается меня прикончить. Он приподнялся на локтях, чтобы выпить еще один наполненный бокал, и его лицо оказалось всего в паре сантиметров от чужого лица. От него пахло дорогим виски, холодным ночным воздухом и той самой ледяной, не пробиваемой ничем уверенностью. — Твое предложение очаровательно в своем идиотизме, — продолжил он, и его слова были острыми, как скальпель. — Но я предпочту сохранить то немногое, что осталось от моего самоуважения. И свои внутренние органы на своих местах. — Твоя потеря, — фыркнул он, отворачиваясь и снова хватая свой бокал. Он залпом осушил остатки виски, но напиток внезапно показался ему горьким и противным. — Сиди дальше со своей девственностью и самосожалением. Сонхва не ответил, он просто опустился обратно на дерево подоконника, снова закрыл глаза и повернулся лицом к прохладному ночному воздуху, будто только что отмахнулся от назойливой мухи. Но уголки его губ всё ещё хранили след той самой уставшей, язвительной усмешки. Ким помолчал, глядя в потолок, вспоминая тот визит. Мысль, давно сидевшая в нем, сама сорвалась с языка, подогретая виски и странной атмосферой этой ночи. — Когда тут Минги был. Топал, трогал мои вещи, глазами всё пожирал. И я подумал… — Хонджун фыркнул, проводя пальцем по ободку своего бокала. — Решил, что все его дурацкие потуги подружиться, втереться в доверие — это потому что он хочет потрахаться или что-то от меня нужно. Сонхва медленно приоткрыл глаза, повернув голову, чтобы посмотреть на него. Он молчал, слушая. — Я подумал… А чего тянуть? — он усмехнулся. — Решил дать ему то, что, как я думал, он хочет. Просто взял и поцеловал без предупреждения. Чтоб быстрее этот фарс закончился. А он, блять, аж подпрыгнул, глаза по пять вон, как у ошарашенного хомяка. Весь растерянный начинает бормотать, что он «не из таких» и что его намерения были «искренними и чисто дружескими». — Он покачал головой. — Такой абсурд. Я аж растерялся. В глазах Пака мелькнула искорка чего-то — то ли жалости к Минги, то ли привычного понимания человеческой натуры. Уголок его рта дрогнул в слабой, почти невесомой усмешке. — Удивительно. Не думал, что ты раздаёшь поцелуи направо и налево, просто чтобы проверить реакцию. Широкий у тебя спектр применения. Хонджун оторвал взгляд от потолка и уставился на него. Виски развязал ему не только язык, но и какую-то дерзость. Насмешка Сонхва его не задела, а, наоборот, подстегнула. — А что? — он наклонился чуть ближе, его голос стал низким и нарочито невинным. — Я могу и тебя поцеловать. Воздух между ними снова наэлектризовался. Психотерапевт замер, его улыбка медленно сползла с лица. Он отвел глаза в сторону, к темным балкам потолка, и Сонхва мог поклясться, что по щекам расползлась предательская краска. — Нет, — тихо, но очень чётко сказал он. Он перевел взгляд обратно на Хонджуна, и в его глазах читалась уже не усталость, а холодная, стальная решимость. — Целовать меня ты будешь только в одном случае. После того, как убьешь. Ким усмехнулся одними уголками губ. Это был не его привычный едкий, ядовитый смех, а скорее короткий, почти восхищенный выдох, полный горьковатого признания. — Упертый, — просипел он, качая головой. Сонхва не ответил на это. Вместо этого он медленно, с некоторым усилием, приподнялся на локтях. Его движения были чуть заторможенными от виски, но взгляд, который он устремил в темноту чердака, был кристально ясным и холодным, как лезвие. — Послезавтра, — произнес он ровно, без колебаний в голосе. — Я напишу этому студенту. Приглашу на ужин в какой-нибудь ресторан. Там, где тихо и можно поговорить. Где он почувствует себя особенным. Хонджун замер, его пальцы непроизвольно сжали пустой бокал так, что костяшки побелели. — Ты спятил окончательно? — слова вырвались у него хриплым, раздраженным шепотом. — Ужин в ресторане? Ты хочешь устроить ему романтическое свидание, чтобы он совсем потерял голову? — Это самый эффективный способ. Он уже готов на всё. Нужно лишь дать ему почувствовать себя избранным. Уединенная обстановка, алкоголь, мое внимание… Он раскроется. — Где именно? — спросил он, и его голос прозвучал неестественно ровно. — Ещё не решил. Где-нибудь в центре. — Ладно, — он откашлялся. — Напишешь мне адрес и время. Я буду рядом. В зале или снаружи. На случай, если твой влюблённый щенок окажется не таким уж и безобидным. — Я справлюсь один. — Ты совсем ебанулся? — голос сорвался на низкий, ядовитый шепот. Он отставил бокал, с силой ткнув им в подоконник. — Тебя могут просто вывезти с того ресторана в багажнике. — И что? — Сонхва повернул к нему лицо. Его глаза были пустыми. — Что мне сделают? Убьют? Это не самое страшное, что может случиться. В его голосе была лишь леденящая душу уверенность в своих силах и полное безразличие к собственной безопасности. Он шел ва-банк, и ставкой была его жизнь, которую он, как выяснилось, не особо и ценил. — Ах да, я и забыл. Ты же контролируешь всё. Идеален во всем. — Он откинулся назад, упираясь затылком в стену, и уставился в потолок. — Наверное, тебе даже нравится эта перспектива. Может, ты подсознательно ждешь, что он попытается взять силой то, что ты так дразняще предлагаешь? Он произнес это с откровенной грубостью, пытаясь спровоцировать, задеть, выбить почву из-под ног этой ледяной уверенности. Но внутри его самого скребли кошки. Его бесила эта простота, с которой Сонхва был готов использовать себя как приманку. Бесило то, что этот наивный, невинный в некоторых вещах человек, был готов на такую грязную, циничную игру, и играл в нее с таким холодным, пугающим мастерством. Он поднялся с подоконника, скрывая легкую хромоту, и взял с пола бутылку. В ней еще оставалось немного виски. — На сегодня душеспасительных бесед, я считаю, достаточно. — Он отхлебнул прямо из горлышка, морщась от крепости. — А тебе пора валить. У тебя же завтра, небось, приемы, пациенты и прочая ерунда. Или ты уже и на работу забил, решив посвятить себя исключительно ролевым играм и соблазнению студентов? Сонхва медленно спустил ноги с подоконника и встал. Он немного пошатнулся, сказывались и усталость, и алкоголь, но быстро восстановил равновесие. Он прошел к лестнице, и Хонджун молча последовал за ним вниз, в темноту коридора, освещая путь светом телефона. У входной двери они замерли. Пак повернулся к нему, надевая пальто. — Спасибо за… гостеприимство, — произнес он, и в его голосе не было ни иронии, ни насмешки. Тот лишь хмыкнул, отводя взгляд. — Давай, вали уже. И дверь закрой плотно, а то сквозняк. Психотерапевт кивнул, повернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Хонджун остался стоять в темноте прихожей, прислушиваясь к удаляющимся шагам в подъезде. Он сжал кулаки, потом резко разжал их.