На самом дне

Сонхва сидел в полумраке изысканного ресторана, за столиком в уединённой нише. Мягкий свет бра приглушённо освещал столешницу, отражаясь в хрустале бокалов и полированной поверхности столовых приборов. Рядом с ним бок о бок сидел Миндже. Парень устроился боком, уперевшись локтем в стол и подперев щеку ладонью. Его взгляд, полный безоговорочного обожания, не отрывался от психотерапевта. Казалось, он ловит каждое его слово, каждый жест, каждый вздох. Пак медленно вращал в длинных пальцах ножку бокала с недопитым красным вином. На нём был бежевый свитер, мягкий и на удивление простой, который делал его образ не таким недосягаемым, а почти что домашним, тёплым. Свет падал на него так, что выделял идеальные линии его скул, подчёркивал глубину глаз. — Тела в конечном счёте предают. Они болеют, стареют, умирают. Как бы искусно ты их ни чинил, это всегда будет борьба с неизбежным. А вот разум — это территория бесконечных возможностей. Лабиринт, который можно исследовать вечно. Иногда в нём заблудишься, иногда найдёшь потайную дверь, ведущую к исцелению. Не физическому, а гораздо более важному. К обретению себя. Он наконец отпил глоток вина, давая словам проникнуть в сознание юноши, удобрить почву его наивного восхищения. — Именно это меня и пленило, — продолжил он, ставя бокал с тихим изящным звоном. — Шанс помочь человеку не просто выжить, а зажить заново. Найти в себе силы, о которых он и не подозревал. — Вы… невероятный, доктор Пак. Честно. Я всегда это знал, но теперь я понимаю это еще лучше. Сонхва позволил себе смущенную, скромную улыбку, чуть опустив взгляд, будто ему было неловко от такой искренней похвалы. — Ну, я не сказал бы, что я невероятный, — он мягко парировал, отставив формальности. — Просто нашел то, что мне откликается. Как, я надеюсь, и ты скоро найдешь свое. — С вами — точно, — с жаром произнес Миндже, и на этот раз его рука все-таки дрогнула и легла на чужую ладонь. — Учиться у вас, работать рядом… Это уже огромная удача. Пак почувствовал, как всё его тело на мгновение застыло, сжалось в комок ледяного отторжения. Инстинктивно он захотел резко дернуть руку, оттолкнуть эту фамильярность, это вторжение в его личное пространство. Вместо этого его взгляд медленно поднялся от сцепленных рук к лицу. Юноша смотрел на него с таким обожанием, с такой надеждой, что это выглядело почти болезненно. Его глаза сияли, губы были приоткрыты в полуулыбке, и в этом наивном выражении читалась полная уверенность, что его жест желанен. Он заставил мышцы своей руки расслабиться. Затем, с почти незаметной, отрепетированной медлительностью, его пальцы шевельнулись и мягко переплелись с пальцами Миндже. Его прикосновение было нежным, но лишенным настоящего тепла. Парень вздрогнул от этого ответного жеста, и его лицо озарилось самоуверенной надеждой. — Я ценю твою поддержку, — продолжил Сонхва, его большой палец непроизвольно, почти машинально провел по костяшкам, наблюдая, как тот замирает от этого простого прикосновения. — Знаешь, глядя на твой энтузиазм, я не могу не думать… как же нам не хватает таких целеустремленных молодых людей в отделении. Скажи честно… Ты не думал о том, чтобы вернуться к нам на практику? Или даже на что-то более постоянное. Я уверен, что с моей рекомендацией администрация пойдет навстречу. Особенно если ты действительно этого хочешь. Энтузиазм в глазах Миндже померк, сменившись растерянностью и легкой досадой. Он опустил взгляд на их сплетенные пальцы. — Обратно? В клинику Хюн Су? — он неуверенно покачал головой. — Я не думаю, что это возможно, доктор Пак. После того как я так внезапно ушел… Думаю, меня вряд ли возьмут. Да и, честно говоря, я уже присматриваю другие варианты для практики. Ложь звучала в его голосе слишком громко, неуклюже, как фальшивая нота. Сонхва наклонился чуть ближе, его голос стал тише, доверительным. — Почему ты так уверен, что тебя не возьмут? — спросил он мягко, без давления. — Хюн Су ценит талантливых людей, а твое рвение было заметно. Если есть какая-то проблема… Может, я смогу помочь? Поговорить с ним? При упоминании имени главврача парень заметно напрягся. — Спасибо, но не стоит, наверное. Доктор Хюн Су… Он и так был очень недоволен моим внезапным уходом. Лучше не напоминать о себе. — Он был строг с тобой? — настойчиво, но все так же мягко продолжал Сонхва, его палец продолжал рисовать круги на руке юноши, успокаивая и развязывая язык. — Иногда руководители бывают слишком суровы к тем, в ком видят потенциал. Может, вы просто не сошлись характерами? Он явно метался между желанием выговориться своему кумиру и страхом сказать лишнее. — Нет, что вы… Доктор Хюн Су всегда был корректен. Просто он требовал полной отдачи. А я… — он, замявшись, потупился. — Я, наверное, не оправдал его ожиданий. Поэтому и ушел. Чтобы не подводить. В его голосе слышалась заученная, подобранная кем-то фраза. Именно в этот момент Сонхва накрыло волной острого, животного чувства — ощущение пристального, неотрывного взгляда. Кожу на затылке закололо, будто от разряда статического электричества. Инстинктивно, сохраняя на лице мягкую, участливую улыбку, он поднял взгляд и скользнул им по залу. И замер. У стойки бара, в тени арочного прохода, стоял человек. На нём был идеально сидящий чёрный костюм, непривычно строгий и дорогой. Его рыжие волосы, обычно растрёпанные, были теперь уложены с небрежной элегантностью, открывая лоб и острые скулы. В одной руке он держал бокал с алкоголем, медленно вращая его, а другой подпирал подбородок. И он не сводил глаз с Сонхва. Сквозь призму полумрака и мягкого света их взгляды встретились. Глаза Хонджуна были узкими щелочками, лишенными всяких эмоций. Пак почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он не ожидал, что Ким появится здесь, внутри, в нескольких шагах от них. Эта игра внезапно стала на порядок опаснее и реальнее. — Доктор Пак? — встревоженный голос Миндже вернул его к реальности. — С вами все в порядке? Сонхва заставил себя моргнуть, разорвать этот гипнотизирующий контакт через весь зал. Он медленно, чтобы не выдать внутренней дрожи, перевел взгляд обратно на юношу. — Прости, — он слабо улыбнулся, делая вид, что проводит рукой по лбу. — Просто немного устал. Не спал эту ночь, готовил отчет. Не обращай внимания. Парень, ободренный тем, что Пак не отнял руку и даже ссылается на усталость, такую человечную, такую понятную, воспрял духом. Его страх и осторожность начали таять под воздействием вина, интимной обстановки и, главное, внимания человека, которого он боготворил. Его большой палец начал отвечать на легкие движения пальца психотерапевта, но уже более смело, более настойчиво. Он не просто лежал под его прикосновениями, а начал водить им по его ладони, по нежной коже на внутренней стороне запястья, ощущая тонкую изящную кость. — Вам нужно больше отдыхать, — произнес Миндже, и его голос стал тише, интимнее, с легкой, поддельной заботливостью, за которой сквозило совсем иное желание. — Такая нагрузка… Вы же просто сгорите на работе. Нужно, чтобы кто-то о вас заботился. Его вторая рука, до этого лежавшая на столе, опустилась. Он потянулся к колену Пака, не отрывая взгляда от его лица. Это был откровенно флиртующий, вызывающий жест, нарушающий все границы. — Может, стоит сбросить скорость? — продолжил он, и его пальцы теперь уже не просто лежали на руке Сонхва, а начали подниматься выше, к манжете свитера, касаясь тонкой кожи на его запястье. Его прикосновение стало навязчивым, поглаживающим. — Найти кого-то, кто поможет расслабиться. Отвлечься от всех этих мыслей. Пак сидел неподвижно, как статуя. Внутри него всё кричало и рвалось наружу. Каждое прикосновение жгло кожу, словно раскаленным железом. Он чувствовал тошнотворную сладость духов, смешанную с запахом вина, и ему хотелось содрать с себя кожу, чтобы избавиться от этого ощущения. Но он не двигался. Его лицо оставалось маской спокойного, слегка уставшего внимания. Он даже позволил уголкам своих губ дрогнуть в слабой, поощрительной улыбке, увидев, как глаза Миндже загораются от этого мнимого знака одобрения. Тот наклонился еще ближе, так что его колено под столом коснулось ноги Сонхва. Его дыхание, согретое алкоголем, овевало шею. — Сонхва… — он начал говорить, и его голос стал совсем тихим, с придыханием, — я всегда думал, что у таких людей, как вы… должен быть кто-то особенный. Кто сможет оценить вас по достоинству. Не как врача, а как человека. Психотерапевт почувствовал, как по спине пробежала ледяная волна. Его собственные пальцы, все еще переплетенные с чужими пальцами, непроизвольно сжались, скорее от инстинктивного отвращения, чем от притворной нежности. Он повернул голову и посмотрел прямо на Миндже, позволив своему взгляду смягчиться, стать томным, заинтересованным. — А ты думаешь, — произнес Сонхва, и его голос прозвучал на удивление ровно, — что сможешь стать таким человеком? — Я бы очень хотел попробовать, — прошептал он, наклоняясь еще ближе. Его взгляд стал наглым. — Я могу быть очень внимательным. Он помолчал, облизнув губы, и его следующий вопрос прозвучал так тихо, что его едва можно было расслышать под тихую музыку, но для Пака он грянул как гром среди ясного неба. — А вам какая роль больше по душе? — парень застенчиво опустил глаза, играя в скромность, но в его тоне сквозило откровенное любопытство. — Вы больше любите контролировать? Или чтобы контролировали вас? Сонхва почувствовал, как вся кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щеки. Его собранность, его холодная расчетливость на мгновение дали трещину. Он не ожидал такого прямого, почти вульгарного вопроса здесь и сейчас. Его мозг, обычно работавший с безупречной точностью, на секунду завис в полной прострации, выдавая лишь белый шум. Он абсолютно искренне растерялся. — Я… — его голос, обычно такой уверенный и ровный, на мгновение сорвался на хрипоту. Он заставил себя сделать небольшой глоток вина, чтобы выиграть время. — Честно говоря, я никогда не задумывался об этом. У меня просто не было времени на подобные размышления. Искренность его ответа, видимо, была настолько очевидной и неловкой, что даже Миндже это поразило. Его наигранная застенчивость испарилась. — Правда? — он выдохнул, и его глаза загорелись азартом. Его пальцы уже не просто лежали на колене, а сжимали. — Тогда позвольте мне показать вам. Я хорошо умею брать инициативу на себя. Я могу сделать так, чтобы вы забыли обо всем. О всех этих бумагах, отчетах, усталости… Вы просто будете чувствовать только наслаждение. Я позабочусь о вас. Каждое его слово было как пощечина. Грубым, неприкрытым предложением, обернутым в фальшивую заботу. Сонхва чувствовал, как его тошнит от этой сладковатой настойчивости, от этого взгляда, который уже мысленно раздевал его. Его взгляд снова, почти против воли, метнулся к бару. Взгляд у Кима был пылающий, обещающий расправу. Он заставил себя расслабить мышцы бедра под навязчивой ладонью. Затем, движением медленным и нарочито томным, он опустил свою свободную руку и накрыл ею пальцы. Его прикосновение было прохладным и уверенным. Он не оттолкнул эту руку, а повел ее. Он провел ею чуть выше по своему бедру, позволяя ладони почувствовать плотную мышцу под тонкой тканью дорогих брюк. Это было молчаливое, недвусмысленное разрешение. — Ты прав, — произнес Сонхва, и его голос вдруг стал тихим, с легкой, искусно подделанной хрипотцой усталости. — Обо мне давно никто не заботился. Или, может, я просто не позволял этого никому. Миндже замер, его глаза расширились от восторга и победы. Он буквально впился в него. Ободренный этим потрясающим прорывом, он, не раздумывая, склонился вперед. Его губы, влажные и немного липкие от вина, прикоснулись к скуле. Прикосновение было быстрым, жадным, пахнущим сладким алкоголем и дерзостью. — Я позабочусь о вас, Сонхва, — прошептал он прямо ему в ухо, смазано и горячо. — Прямо сейчас. Мы можем уйти отсюда, и я отвезу вас к себе. Или поедем к вам. И я покажу вам всё, что вы так долго упускали. Он снова двинулся, на этот раз его целью были губы. Но рука Пака взметнулась с поразительной скоростью. Он не оттолкнул Миндже грубо, а мягко прижал свои пальцы к его губам, создавая барьер между ними. Тот замер в сантиметре от его лица, сбитый с толку. — Не так быстро, — тихо, но твердо произнес психотерапевт. — Я люблю терпение. Ценю медленность и предсказуемость. Он позволил своему большому пальцу мягко провести по нижней губе Миндже, заставляя того вздрогнуть. — Ты задал мне вопрос о контроле. Давай заключим сделку. Ты так хочешь обо мне позаботиться? Хочешь взять инициативу? Тогда заработай это. За каждый честный ответ на мой вопрос… ты получишь разрешение зайти чуть дальше. Так будет справедливо, не правда ли? И гораздо интереснее. Он смотрел на Миндже, наблюдая, как в его глазах борются страсть, тщеславие и осторожность. Страсть и тщеславие, подогретые вином и близостью к объекту обожания, победили. Тот медленно кивнул, его губы под пальцами Сонхва растянулись в жадную улыбку. — Хорошо, — выдохнул он. — Спрашивайте. Я ваш. Он замолчал на секунду, и в его глазах, затуманенных желанием, мелькнула хитрая искорка. — Но сначала докажите, что вы тоже играете честно. Я должен получить свой первый аванс. Чтобы знать, что игра стоит свеч. Его глаза блестели вызовом. Он явно наслаждался этой новой ролью, чувствуя себя ловким манипулятором. Сонхва почувствовал, как ледяная волна накатила изнутри. Он понимал, чего от него ждут. Любая задержка, любое колебание сейчас разрушит хрупкое доверие, которое он с таким трудом выстроил. Он медленно, будто движимый скрипящими шестеренками, убрал свою руку с чужих губ. Парень не заставил себя ждать. Он тут же наклонился, его рука легла на щеку Пака, грубо фиксируя его голову. Его губы, влажные и чересчур мягкие, с силой прижались к губам. Поцелуй был мокрым, жадным, неискусным и сладким от вина. Он был лишен всякой нежности. Язык настойчиво потребовал доступа, и Сонхва, чувствуя приступ тошноты, разжал зубы, позволяя ему войти. Его собственная рука сжалась в кулак на столе, костяшки побелели от напряжения, впиваясь в скатерть. Он не закрыл глаза. Вместо этого его отрешенный взгляд уставился поверх плеча парня туда, в угол бара. Прямо в глаза Хонджуна. Тот не шевелился. Он стоял все так же, скрестив руки на груди. Его взгляд из-под нахмуренных бровей был почти черным. Он видел все: и как рука Миндже сжимает щеку, и как его собственные пальцы впиваются в стол, и этот поцелуй, который длился мучительно долго. Пак не отводил взгляда. Он держал эту связь, этот безмолвный, болезненный контакт, пока губы двигались против его собственных. Он смотрел на Кима и чувствовал, как по его спине ползут мурашки, не от поцелуя, а от этого молчаливого, испепеляющего наблюдения. Наконец тот оторвался, тяжело дыша. Его лицо сияло торжеством. — Вот видите. Я же сказал, что могу взять инициативу. Теперь ваша очередь. Спрашивайте. Сонхва медленно отклонился назад, его движение было плавным, будто его вытащили из воды. Он поднял салфетку и промокнул губы, стараясь делать это небрежно, как будто стирая следы вина, а не отпечаток чужого прикосновения. — Хорошо, — сказал он, его пальцы легли на стол, будто успокаиваясь. — Тогда начнем с простого. Почему ты на самом деле ушел из клиники? Кто тебе велел это сделать? Воодушевление на лице парня померкло, сменившись настороженностью. Игра внезапно стала слишком реальной. Он отвел взгляд, его пальцы снова забегали по чужому колену, но теперь это было нервное, суетливое движение. — Я же говорил… Не справился с нагрузкой. Доктор Хюн Су был очень строг. — Неправда, — мягко, но неумолимо парировал Сонхва. Его рука накрыла его беспокойные пальцы, останавливая их. Прикосновение было не нежным, а твердым, обездвиживающим. — Ты справлялся лучше многих. Я видел. Тебя убрали. Зачем? Ты что-то увидел? Что-то узнал? Или ты выполнил свою задачу и стал не нужен? Он наклонился ближе, его голос стал шепотом, заговорщицким. — Ты можешь мне доверять. Я хочу тебе помочь. Но я должен знать правду. Миндже заглянул в его глаза — ясные, полные мнимого участия и понимания. Вино, адреналин от поцелуя и подавляющее обаяние кумира сделали свое дело. Защитные барьеры рухнули. — Вы правы. Мне сказали уйти. После того корпоратива. — Кто? — безжалостно настаивал он, не отпуская его руку. — Доктор Хюн Су лично. Он вызвал меня на следующий день. Сказал… что я привлек слишком много ненужного внимания к вам. Что мое поведение было непрофессиональным и ставит под угрозу проект. — Он проглотил комок в горле. — Он сказал, что если я тихо уйду и буду молчать, мне заплатят. Очень хорошо заплатят. Я испугался, просто взял деньги и ушел. Сонхва медленно кивнул, как врач, выслушивающий тяжелый диагноз. Внутри же все ликовало. Первая ниточка. Прямое указание на Хюн Су. Запугивание. Подкуп. — Насколько я помню, вы были в хороших отношениях с главврачом? — продолжил он, двигаясь дальше. — Он давал мне особые поручения не по медицинской части. Иногда я отвозил какие-то документы на складской комплекс, который принадлежит клинике. Никогда не в главное здание, всегда на заднюю площадку, в определенное время. Иногда передавал ключи или конверты людям, которых я не знал. Он говорил, что это вопросы логистики и что я оказываю неоценимую помощь проекту. — Он умолк, понимая, что сказал слишком много. Жажда выговориться боролась с привитым страхом. — Я ответил уже на несколько вопросов. Больше чем на один. Пора и мне получить награду. Давайте уйдем отсюда и поедем ко мне… — Его взгляд скользнул по залу, и в нем читалось желание поскорее оказаться наедине. Сонхва почувствовал, как леденит живот. Ехать в неизвестную квартиру к этому человеку? Это было бы чистейшим безумием. Он мягко, но твердо покачал головой, делая вид, что смущен. — Боюсь, я не могу вот так просто поехать к малознакомому человеку домой. Моя позиция… репутация. Ты же понимаешь. Это слишком опасно. Понимание мелькнуло в глазах Миндже, но не разочарование, а скорее азарт от того, что его бог так уязвим. — Тогда давайте здесь. Туалеты в этом ресторане как отдельные комнатки. Мы можем уединиться там. Никто не узнает. Сердце упало. Это было даже хуже. Ловушка захлопывалась. Спорить было бесполезно и опасно. Он заставил себя кивнуть, коротко и почти неслышно. На его губах появилась слабая, вымученная улыбка согласия. Восторг на лице парня был ослепляющим. Он тут же вскочил, стараясь делать это как можно менее заметно, и потянул Сонхва за руку. Тот позволил себя поднять. Его ноги были ватными. Краем глаза он снова метнул взгляд в сторону бара. У стойки было пусто. Хонджун исчез. Миндже, не отпуская его руки, быстро поволок его через зал, стараясь идти естественно, но его пальцы сжимали запястье так, что тому хотелось вырваться. Они миновали несколько столиков, свернули в короткий коридор, освещенный приглушенным светом. Дверь в мужской туалет была тяжелой, из темного дерева. Парень толкнул ее, втянул внутрь и тут же захлопнул за собой, щелкнув замком. Они оказались в тесной, но действительно просторной кабинке. Зеркало в позолоченной раме, раковина из черного мрамора, тусклый свет. Воздух был густой, пахнущий дорогим мылом и слабым ароматизатором. И прежде чем Сонхва успел что-либо сказать или сделать, Миндже прижал его к закрытой двери спиной. Его дыхание стало тяжелым и частым. — Наконец-то одни, — просипел он и снова приник к его губам, но теперь его движения были грубее, требовательнее. Его руки опустились на бедра Пака, сжимая их, пытаясь притянуть ближе. Психотерапевт отстранился, упираясь ладонями в его грудь. — Подожди. Ты сказал, что Хюн Су давал тебе поручения. Какие еще? Что ты отвозил на склад? — Он пытался выиграть время, оттянуть неизбежное. — Потом. Я отвечу на все потом, — он был уже не в том состоянии, чтобы вести переговоры. Его охватила единственная страсть. Он наклонился, чтобы прижать свои губы к шее мужчины. Кожа на затылке Сонхва заныла от холодного прикосновения двери. Чужие руки, цепкие и настойчивые, скользили по бокам, пытаясь проникнуть под свитер. Он почувствовал, как реальность начинает плыть, окрашиваясь в багровые, тревожные тона. Рука парня уже задрала край его свитера, и холодный воздух коснулся обнажившейся кожи спины. И в этот миг прозрение ударило, как обухом по голове. — Стой, — его голос прозвучал хрипло, но с такой неожиданной силой, что Миндже замер на мгновение. Пак резко вывернулся, прижимаясь плечом к двери, и оттолкнул его. — Что ты мне подсыпал тогда в мой бокал? На корпоративе. Вопрос повис в воздухе, острый и обезоруживающий. Вся игривость, вся наигранная страсть слетела с Миндже в одно мгновение. Его глаза округлились, в них мелькнул испуг, замешательство, а затем — странное, виноватое любопытство. — Я… — он попытался улыбнуться, сделать вид, что это шутка, но улыбка получилась кривой и нервной. — О чем ты? Мы просто выпили. — Это ложь, — голос сорвался на низкий, сдавленный шепот. — Я знаю, как действует алкоголь. Что это было? — Это была просто маленькая доза, — он пробормотал, опуская глаза, и его голос стал виноватым, почти детским. — Стимулятор. Слегка расслабляющий. Чтобы ты стал повеселее и раскрепощеннее. Доктор Хюн Су сказал, что ты слишком зажат, что нужно помочь тебе влиться в коллектив. Сонхва чувствовал, как его тошнит. Он оперся о дверь, чтобы не упасть. — Он дал тебе это? — прошипел он. — Лично вручил и приказал подсыпать мне? Тот кивнул, не поднимая головы, словно провинившийся школьник. — Он сказал, что это безвредно. Что это поможет тебе проявить ко мне интерес. Волна ярости, белой и слепой, накатила на Сонхва, смывая последние остатки самообладания. Он видел перед собой не просто глупого юнца — он видел орудие. Соучастника. И в этот миг Миндже, словно опомнившись от своего испуга, поднял на него взгляд. И в его глазах Пак прочитал не раскаяние, а нечто другое — вспыхнувшую вновь, извращенную надежду. Увидев боль и гнев на лице своего кумира, он, видимо, принял это за проявление страсти. — Но ведь сработало же, да? — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала наглая, жадная нотка. Он сделал шаг вперед, его рука снова потянулась к нему, уже не лаская, а требуя. — Ты же здесь. Со мной. Он даже не дал опомниться. Резким движением он схватил Пака за плечи, с силой развернул и прижал лицом к двери. Грубо, по-хозяйски задрал свитер до лопаток, обнажив спину. Холодный воздух и его взгляд обожгли кожу. — Ты получил свои ответы. Теперь моя очередь получать награду. Сонхва почувствовал, как по оголенной коже спины ползет горячее, влажное прикосновение. Не губы, а зубы. Тот впился в него с болезненной, исследующей жадностью, кусая и облизывая нежную кожу у основания лопаток. Психотерапевт зажмурился. Мир сузился до скрипа двери под его ладонями, до противного ощущения слюны на коже, до давящей тошноты, подкатывающей к горлу. — Хюн Су… — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, он едва узнал его. — Он говорил, что это было? Название? Откуда? — Он попытался повернуть голову. — Да не знаю я… — Его руки скользнули вниз, к ремню на брюках Сонхва. Пальцы нащупали пряжку. Щелчок. Ремень расстегнут. Миндже, не отрываясь от его шеи, потянулся к пуговице на брюках. Панический ужас, холодный и острый, пронзил психотерапевта насквозь, на миг протрезвив сознание. Его собственная рука рванулась вниз, накрывая чужую руку, сжимая ее с такой силой, что кости затрещали. — Стой. Я сказал, ответь на вопрос. Что это было? Тот замер на мгновение, ошарашенный этой внезапной вспышкой сопротивления. Но затем его лицо исказила гримаса раздраженной досады. Он рванул свою руку, высвобождая ее из захвата, и в следующее мгновение его пальцы, сильные и цепкие, снова впились в запястья. С силой, которой Сонхва не ожидал от него, он заломил ему руки за спину, прижимая к позвоночнику. Боль резко и ярко пронзила плечо, заставив ахнуть. — Я устал от твоих вопросов, — он прошипел ему в самое ухо. Его свободная рука, та, что не держала его запястья, рванулась вперед. Пальцы впились в ткань брюк и нижнего белья, грубо проникая внутрь, к промежности, к ягодицам, сжимая плоть с исследующей, унизительной жадностью. Сонхва вздрогнул всем телом, как от удара током. Он зажмурился, пытаясь уйти в себя. Он должен был что-то сделать. Сейчас. На секунду хватка на запястьях ослабла и рука вынырнула из брюк. В этот миг отчаянный взгляд Пака упал на дозатор для жидкого мы, ла. Хромированный шарик. Не идеально, но лучше, чем ничего. Он мог ударить им по виску, попытаться оглушить… Но Миндже вернулся быстрее, чем он ожидал. Мокрые, холодные пальцы снова впились в него, но теперь не исследуя, а целеустремленно. Он рванул брюки и белье вниз, ниже ягодиц, обнажая кожу, и без всякого промедления, с грубой силой, ввел два скользких пальца внутрь. Ослепительная, разрывающая боль и унижение парализовали Сонхва на мгновение. Он издал сдавленный звук. Его тело напряглось, пытаясь вытолкнуть чужое, насильственное вторжение. Его пальцы не останавливались. Они двигались внутри с методичной, исследующей жадностью, сгибались, пытаясь найти тот самый чувствительный узелок, растянуть неподатливые мышцы. Он прижался всей грудью к спине психотерапевта, придавливая его еще сильнее к холодной двери. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало шею. Его губы снова нашли ухо Пака, кусая мочку, затем сползли к челюсти, оставляя влажные, липкие следы. Он пытался дотянуться до его губ, но тот отчаянно мотал головой, упираясь лбом в дерево. — Расслабься, — просипел Миндже ему в ухо, и его голос дрожал от возбуждения и нетерпения. — Я же обещал, что позабочусь. Дай мне это сделать. Он сильнее заломил ему руки, причиняя боль в плече, и его пальцы внутри сделали особенно резкое раздвигающее движение. Новый всплеск боли вырвал у Сонхва короткий, прерывистый стон. В этот миг Миндже воспользовался его приоткрытым от агонии ртом и грубо прижался к его губам. И тогда внутри что-то сорвалось с цепи. Он не думал. Он действовал. Его челюсти, до этого расслабленные в немом стоне, он сжал их что есть силы. Раздался приглушенный, влажный хруст. Во рту распространился теплый, медный, отвратительно знакомый вкус крови. Не своей. Чужой. Миндже взвыл — не крик, а именно высокий, пронзительный вопль боли и невероятного удивления. Чужая кровь запачкала подбородок и губы Сонхва. Хватка на запястьях ослабла. Пальцы, вторгнутые в него, выскользнули. Он отпрянул, схватившись за рот. Его глаза, широко раскрытые от шока и боли, смотрели на врача с немым вопросом и дикой яростью. По его подбородку струилась алая кровь, капая на белоснежную рубашку. — Ты… — он выдохнул хрипло, с трудом разжимая поврежденные губы. Вся его наигранная галантность, все томные взгляды испарились, обнажив звериную, уязвленную злобу. Ярость, внезапная и ослепляющая, исказила его черты. Он не стал ничего говорить. Просто с размаху и со всей дури ударил Пака раскрытой ладонью по лицу. Удар был оглушительным, тот не успел даже звука издать. Его голова с силой ударилась о дверь, и на мгновение сознание помутнело, мир поплыл и потемнел. Он оперся ладонями о поверхность. Пальцы, окровавленные и липкие, впились в горло Сонхва, сдавливая его с такой силой, что тот захрипел. Пятна поплыли перед глазами. Он пытался оторвать эти руки, но его собственные были слабы, а сознание уплывало от нехватки воздуха. Парень, обезумев от боли и злости, всей массой прижал его к стене, стараясь перекрыть дыхание окончательно. Деревянная панель затрещала под их весом. И в этот миг дверь кабинки с грохотом вылетела внутрь. Удар был настолько сильным и неожиданным, что Миндже отбросило вперед, и он едва не рухнул на Сонхва. Он обернулся с недоуменным взглядом, но не успел даже разглядеть, кто помешал. Из-за двери, словно материализовавшись из самой тьмы, возникла фигура. Невысокая, собранная, как пружина. Рука в черном пиджаке метнулась вперед, цепкие пальцы схватили его за шиворот и резко дернули на себя. Тот, захлебываясь руганью и кровью, отлетел и грузно шлепнулся на кафельный пол. Пак, сползая на закрытый унитаз и натягивая брюки, успел увидеть лишь мельком — острый, яростный профиль Хонджуна, его глаза, горящие холодным бешенством, и то, как его взгляд на секунду скользнул по нему. Ким сделал шаг назад, и в его руке, словно из ниоткуда, появился небольшой, но массивный огнетушитель. Он даже не прицелился. Просто с коротким, сокрушительным замахом опустил его на голову интерна. Глухой щелчок оглушительно прозвучал в маленьком помещении. Движения прекратились мгновенно. Он затих, раскинувшись в неестественной позе. Тишину нарушил легкий, почти веселый свист. Из-за спины Хонджуна послышался знакомый голос. — Опа! — произнес Минги, с любопытством разглядывая лежащее тело. — Сладких снов, малыш. — Забери его, — голос был низким, плоским, без единой нотки эмоций. Он бросил огнетушитель на пол, где тот с грохотом покатился под раковину. Он прикрыл створку кабинки, скрывая Сонхва от чужих глаз. — И убери отсюда. Проследи, чтобы отошел не скоро. — Будет сделано! — тот бодро кивнул, словно ему поручили вынести мусор, а не похитить человека. Он ловко подхватил Миндже под руки и потащил его к выходу из туалета, стараясь не запачкать дорогой пиджак кровью. Хонджун не стал ждать. Он шагнул в полуразрушенную кабинку и с силой прикрыл за собой дверь. Сломанный замок не защелкнулся, створка неровно висела, оставляя узкую щель. Он не двинулся с места. Не бросился к нему с криками или упреками. Он просто стоял и смотрел. Его глаза, обычно колючие и насмешливые, теперь были двумя узкими щелями льда. В них не было ни отвращения, ни жалости, ни даже привычной злобы. Только холодная, бездонная решимость, страшная в своем абсолютном спокойствии. Его взгляд, тяжелый и безжалостный, скользнул по каждой детали, будто сканируя повреждения на бесценной картине. Дорогой свитер съехал набок, обнажив плечо, на котором уже проступал багровый след от укуса. Щека пылала алым отпечатком ладони. Чужая кровь, размазанная у него по подбородку, губам, шее. Она запекалась на коже темными, липкими потеками. Ким провел ладонью по своим безупречно уложенным волосам, сминая их в беспорядочные рыжие пряди. Жест был резким, полным сдерживаемого напряжения. Горькая, беззвучная усмешка исказила его черты. — Ну что, доктор? — его голос прозвучал тихо, хрипло, почти без интонации, но каждое слово падало, как камень. — Доволен результатом своего расследования? Хорошо провел время? Его глаза горели холодным огнем. В них была не просто злость. Была какая-то странная, яростная боль. Как будто осквернили что-то, что принадлежало лично ему. — Стоило ради этого ломать себя? Ради того, чтобы какой-то щенок… — он кивнул в сторону двери, за которой исчез Минги с его ношей, — …использовал тебя, как дешевую шлюху в сортире дорогого ресторана? Сонхва не ответил, его пальцы потянулись к карману брюк. Он с трудом нащупал холодный корпус своего телефона, извлек его и неуверенно тыкал в экран, пока тот не засветился. Еще несколько касаний — и из динамика послышались их с Миндже голоса, приглушенные, но абсолютно разборчивые. Голоса лились в гробовой тишине кабинки, и с каждым словом напряжение в фигуре Хонджуна нарастало, как давление перед взрывом. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели, а по скуле пробежала нервная судорога. Когда запись дошла до признания, что наркотик дал лично Хюн Су, Ким резко, почти с ненавистью, провел ладонью по своему лицу, сминая кожу. Он сделал шаг вперед, и на мгновение Пак увидел в его глазах чистейшее, немое бешенство, направленное на него самого. — Блять, Сонхва… — прошипел он. — Блестяще. Золотая медаль тебе. Ты рисковал всем, позволил этому ублюдку… все это сделать, ради вот этой хероты? Он стремительным движением выхватил телефон из чужих пальцев. Его большой палец резко ткнул в экран, оборвав запись на полуслове. Он засунул телефон в карман своего пиджака. Ким снова шагнул ближе, врезаясь коленом в край унитаза. Его пальцы впились в подбородок Сонхва, задирая его голову. Он повернул его лицо из стороны в сторону. — Это твоя? — он намекал на кровь. — Он тебя ударил? Зубы не выбил? Тот не сопротивлялся. Он позволил держать себя, его глаза, холодные и пустые, встретились с горящими глазами. — Нет. Это не моя кровь. Зубы на месте. — Он сделал небольшую паузу, и в его взгляде промелькнуло что-то ледяное и отстраненное. — Я откусил ему губу. На секунду в кабинке повисла абсолютная тишина. Ярость на лице Кима не утихла, но в ней появилась новая, дикая и почти что одобрительная нота. Уголок рта дернулся в непроизвольном, жестком подобии улыбки. — Жаль, что не отхватил больше. Хонджун выдернул из держателя длинную полосу грубой белой бумаги, с силой намотал ее на ладонь, превратив в подобие салфетки. Он щелкнул краном, и ледяная вода хлынула струей, пропитывая бумагу, делая ее холодной и тяжелой. — Смотреть на тебя противно, — его голос прозвучал сдавленно, будто сквозь стиснутые зубы. Его пальцы придержали Сонхва за подбородок, фиксируя его голову. Вторая рука с мокрым, холодным комом поднеслась к его лицу. Тот непроизвольно вздрогнул, ожидая грубого, болезненного движения, желания стереть с него все это унижение вместе с кожей. Но прикосновение оказалось на удивление мягким. Хонджун не тер, а промокал. Он вел мокрую бумагу по линии губ, снимая липкие, запекшиеся капли, затем по подбородку, где кровь успела стечь тонкими ручейками. Он замер, позволив манипулировать собой. Его взгляд был прикован к лицу мужчины, к его опущенным, почти девичьим ресницам, скрывающим взгляд. Он видел, как напряжена его челюсть, как сведены брови, как губы поджаты в тонкую, белую от гнева полоску. В каждом движении сквозила не забота, а яростное, сдержанное бешенство, от которого замирало сердце. Пак чувствовал, как его собственное дыхание перехватывает. Не от боли, прикосновения были грубыми, но не причиняли новой боли. Его сжимало изнутри от этой странной, неистовой опеки. От того, что этот человек, который грозился его уничтожить, сейчас с такой животной яростью очищал его от следов другого. Хонджун отшвырнул мокрый, розовый от крови ком бумаги в раковину. Его пальцы снова впились в подбородок, заставляя того поднять взгляд. — Слушай сюда и вникни раз и навсегда, — его голос был низким, сиплым от сдержанной ярости, каждое слово падало, как отточенное лезвие. — Если у тебя вдруг проснется блядский зуд и захочется, чтобы тебя трахнули, выбирай партнеров с мозгами. А не вот таких подставных щенков, которых тебе подбрасывают, как приманку. — Он ткнул пальцем в лоб Сонхва, заставив того зажмуриться. — Смотри, что он с тобой за пять минут успел сделать. А представляешь, что было бы, доведись ему довести дело до конца? Тебя бы не просто поимели. Тебя бы сломали и выбросили в ближайший мусорный бак с анальными трещинами, разорванной кишкой и коктейлем из чужой спермы. Или вообще в черном мешке на свалке бы нашли. Понял меня, гениальный психотерапевт? Или тебе нужна наглядная анатомическая лекция? Его слова были грубыми, похабными, но в них не было насмешки. Была какая-то дикая, искренняя ярость, смешанная с чем-то, что Сонхва не решался назвать. Ким не ждал ответа. Резким движением он сдернул с себя пиджак, сминая дорогую ткань, и накинул его на чужие плечи, грубо запахнул полы, скрывая испачканный свитер и следы укуса. — Вставай. Уебываем, пока нас тут не накрыли. Он не предложил руку, не поддержал. Он просто развернулся и вышел из кабинки, ясно давая понять, что ожидает немедленного следования. Пак с трудом поднялся. Ноги плохо слушались, в голове гудело. Он сделал шаг, потом другой, опираясь о стены. Хонджун, не оборачиваясь, шел впереди, его невысокая, собранная фигура расчищала путь. Они вышли через служебный выход в темный, замусоренный переулок. Холодный ночной воздух ударил в лицо, и Сонхва глубоко вздохнул, пытаясь вытеснить из легких сладковато-тошный запах туалетного освежителя и крови. У стены, прислонившись к грузовой газели с потушенными фарами, курил Минги. Увидев их, он бросил окурок и широко улыбнулся. — Всё чисто! Мальчика укачало, сладко сопит на заднем сиденье. Куда прикажете доставить сие сокровище? — Отвези его на какой-нибудь заброшенный завод. Потом придумаю, что с ним будем делать. — Будет исполнено, кэп! — провозгласил он, затем его взгляд скользнул к Сонхва, стоящему в тени в чужом пиджаке. — А с вами, доктор Пак, хоть и при столь печальных обстоятельствах, но всё же чрезвычайно приятно познакомиться более… неформально. Рад, что вы теперь, видимо, с нами. Надеюсь, в более спокойной обстановке сможем побеседовать. У меня к вам миллион вопросов по поводу… Он не успел договорить. Хонджун резко развернулся к нему, и вся его сдерживаемая до этого ярость вырвалась наружу одним коротким звериным рыком. — Закрой свое ебало и делай, что сказано! — его голос прозвучал негромко, но с такой свинцовой, обжигающей злобой, что даже у Сонхва похолодело внутри. — Не для болтовни ты здесь! Убери этого ублюдка, чтобы духу его не было. Минги, словно получив удар хлыстом, мгновенно выпрямился, и вся его клоунская маска спала, обнажив вдруг серьезное, послушное лицо солдата. Он коротко кивнул, без единой шутки, развернулся, запрыгнул в машину, и через секунду газель с глухим урчанием двинулась с места, растворившись в темноте переулка. Ким стоял с выражением крайней усталости, провел ладонью по своему лицу. Его пальцы сжали переносицу, затем скользнули вверх, сминая укладку и оставляя в рыжих прядях взъерошенные дорожки. Он был без пиджака, и тонкая черная атласная рубашка, оставшаяся на нем, обтягивала массивную грудь. Она была расстегнута на две верхние пуговицы, обнажая ключицы и начало грудной клетки. Психотерапевт, кутаясь в чужой пиджак, который действительно был ему тесен в плечах, молча наблюдал за ним. Его собственное тело ныло и гудело от пережитого, но мозг, цепляясь за что-то незначительное, пытался вернуть себе хоть каплю контроля. — Никогда не видел тебя в костюме, — тихо, с некоторым усилием проговорил он. — И волосы уложены. Ты чего это так вырядился? Хонджун опустил руку и уставился на него как на идиота. В его глазах, еще секунду назад полных ярости, промелькнуло чистое, неподдельное изумление. — Серьезно? — наконец выдавил он, и в его голосе прозвучала смесь неверия и какой-то изможденной иронии. — Тебя чуть не затрахали до смерти, а у тебя хватает сил интересоваться моим гардеробом и прической? У тебя вообще в голове все на месте, Пак? Уголок рта Сонхва дрогнул в слабой, абсолютно безжизненной попытке улыбки. — Непривычно. — Он потянул полы чужого пиджака, который висел на нем мешковато, но в плечах сидел тесно, сковывая движения. — И пиджак твой, кстати, немного тесноват. Видимо, спина у меня все-таки шире. Хонджун продолжал смотреть на него с тем же немым изумлением, а затем из его груди вырвался короткий, хриплый, абсолютно бесчувственный звук, не то смешок, не то стон. Он снова провел рукой по лицу. — Неблагодарная сволочь, — пробормотал он, но уже без прежней злобы, с какой-то почти бытовой досадой. — Я тебя от позорного конца спасаю, а ты тычешься в мой гардероб. Он выдохнул, и его плечи слегка опустились под тяжестью происходящего. — Ладно. Где твоя машина? — У главного входа на парковке, — Сонхва кивнул в сторону выхода из переулка. — Топай, — бросил Ким, жестом указывая ему двигаться вперед. Пак шел, не оглядываясь, сконцентрировавшись лишь на том, чтобы не споткнуться. Идти было всего ничего. — Стой, — резко остановил его Хонджун. Он протянул руку, ожидая. — Давай ключи. Мне сегодня совсем не улыбается выковыривать тебя и твой дорогой автомобиль из-под грузовика. Пак на автоматизме потянулся во внутренний карман своего пальто… которого на нем не было. Его пальцы встретили только мягкую ткань чужого пиджака. Он замер, и по его лицу промелькнуло редкое выражение растерянности. — Ключи… — он произнес вслух, и голос его прозвучал глухо, отрешенно. — Они в кармане пальто. Я оставил его в ресторане в гардеробе. Хонджун застыл, уставившись на него. Глубокий, долгий вздох, всех его накопленных эмоций, поднял и опустил его грудь. Видимо, ему в тысячный раз за этот вечер пришла в голову мысль просто развернуться и уйти. — Стой здесь, — произнес он наконец, и его голос был плоским, безжизненным, словно все эмоции в нем уже выгорели дотла. — Я сейчас. Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал обратно в ресторан, его плечи были напряжены, а сжатые кулаки говорили красноречивее любых слов. Фигура в одной рубашке с засученными до локтей рукавами исчезла в темноте. Сонхва прислонился к холодному металлу своей же машины. Он сжал полы пиджака, втягивая в себя знакомый, чуть терпкий запах — табак и тяжелый парфюм. Через несколько минут, показавшихся вечностью, из двери снова появился Ким. В одной руке он сжимал свернутое длинное черное пальто. Он шел быстро, его шаги отдавались эхом из-за туфель. Подойдя, он молча воспользовался ключами, и машина радостно сверкнула фарами. Он открыл дверь машины и закинул пальто на заднее сиденье, садясь на водительское место. Пак медленно двинулся вперед, его движения были заторможенными, будто он плыл под водой. Он потянулся к ручке пассажирской двери и опустился на кожаное сиденье, его тело обмякло, приняв на себя всю тяжесть прошедшего вечера. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир и оставляя их в тесной, звуконепроницаемой капсуле салона. Запах дорогой кожи, чистящего средства и едва уловимого аромата его собственного парфюма, обычно успокаивающий, сейчас казался удушающим. Он уставился в темноту за лобовым стеклом, не видя ничего. Завелся мотор, ровный, почти бесшумный гул заполнил салон. Хонджун отрегулировал зеркало заднего вида. — Ты вообще умеешь водить? — голос Сонхва прозвучал глухо, безразлично. Он даже не повернул головы, продолжая смотреть в никуда. Из груди Кима вырвался короткий, сухой звук, нечто среднее между усмешкой и хриплым выдохом. — А что? — он не глядя включил передачу, и машина плавно тронулась с места, выезжая из переулка на пустынную ночную улицу. — Ты же всё равно помирать собрался. Какая разница, врежемся мы или нет? Салон наполнился густым, давящим молчанием, нарушаемым лишь ровным гулом мотора. Сонхва не ответил на его язвительность, продолжая смотреть в ночное стекло, в котором отражалось его собственное бледное, отрешенное лицо и огни города, плывущие мимо. Он медленно повернул голову, его взгляд упал на профиль мужчины, освещенный неоном светофоров. — Минги… — тихо начал он. — Он был там, в ресторане. Как? Ты его позвал? Хонджун, не отрывая глаз от дороги, лишь слегка повел плечом в едва уловимом пожимании. — Сам навязался. Услышал, куда и зачем я еду. Оказался полезен. Всё равно ему делать нечего, кроме как в своем подполье стволы паять. — Что вы теперь будете делать с ним? С Миндже. Вопрос повис в воздухе. Тот на несколько секунд задумался, его пальцы постукивали по рулю в такт какой-то внутренней, несуществующей музыке. Затем он медленно повернул голову. Его глаза, узкие щелочки во тьме салона, уставились на Сонхва. — А что ты хочешь, чтобы я с ним сделал? — В голосе была холодная, безразличная готовность исполнить любой приговор. — Раз уж ты начал с откушенной губы, я могу закончить начатое. Назови свой вариант. Твоя воля, Пак. Пак смотрел в эти холодные глаза и видел, что это не шутка. Тот действительно ждал ответа. Он чувствовал жгучую боль в щеке, унизительное прикосновение чужих пальцев на своей коже, внутри себя. Месть? Да. Он хотел ее всей душой. Но до какой степени? Чтобы Хонджун стал его палачом? — Я не знаю, — наконец выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, бесцветно, словно выжженная пустыня. Ким медленно кивнул, как будто получил ожидаемый ответ. Он перевел взгляд на дорогу, его профиль в неоновом свете был резким и непроницаемым. — Ну что ж, — протянул он. — Раз фантазия у тебя хромает. Ладно, я тогда свой вариант предложу. Он плавно обогнал фуру, его движения за рулем были почти что умелыми. — Видишь ли, — начал он, и его тон стал нарочито легкомысленным, — я, конечно, не буду его насиловать. Не в моих правилах совать свой член в первые попавшиеся дырки. Мало ли чем там этот щенок болен. Он бросил быстрый, колкий взгляд на Сонхва, оценивая эффект от своих слов. — Он хотел трахнуть тебя? Прекрасно. Получит то, что хотел. Только немного в другом масштабе и несколько иным инструментом. Думаю, кусок арматуры или монтировка, раскаленная добела, подойдут, — он задумчиво поводил пальцами по рулю, словно выбирая инструмент. — Ею можно аккуратно, не пачкаясь, разработать ему задний проход. Чтобы на всю оставшуюся, правда, очень короткую жизнь запомнил, что бывает с теми, кто не на тех зарится. Пак сидел не двигаясь, чувствуя, как по спине медленно ползет ледяная волна. Он не хотел этого слышать, но не мог заставить себя остановить его. — А чтобы ему не было скучно, можно занять его чем-то еще. Например, поотрывать ему пальцы. По одному. Пассатижами. Надолго запомнит, что чужие руки без приглашения трогать не стоит. Он замолчал, удовлетворительно вздохнув. Машина катилась по ночному городу, а в салоне пахло дорогой кожей, кровью и ледяным, бездушным насилием, которое витало в каждом его слове. — Вот такой мой вариант, — подвел он итог, возвращая все свое внимание дороге. — Если будут возражения — говори. Его лицо в полумраке было бледным и безжизненным, маской, под которой бушевали и тут же гасли отвратительные, мстительные образы, нарисованные словами Хонджуна. Он чувствовал, как по коже бегут мурашки — не от страха, а от какого-то темного, первобытного удовлетворения. Да. Именно так. Чтобы это дерьмо почувствовало боль. Унижение. Но мысль тут же наткнулась на стену леденящей безразличности. Он был пуст. Выпотрошен. Мысль о дальнейшем насилии, даже справедливом, даже желанном, вызывала лишь тошнотворную тяжесть во всем теле. Он медленно, с трудом повернул голову к окну, уставившись на мелькающие огни. — Делай что хочешь, — его голос прозвучал тихо, плоским, безразличным тоном, словно он отдавал распоряжение об утилизации мусора. — Мне всё равно. Он потянул полы пиджака, накинутого на плечи, и закутался в него глубже, подняв воротник, чтобы ткань касалась щеки. От него пахло сигаретами Хонджуна. Этот запах почему-то не вызывал отторжения. Он был резким, но честным. — Мне поскорее бы просто в ванну залезть и отдраить себя щеткой. Меня всего изнутри и снаружи облапали. Он произнес это без эмоций, просто констатируя мерзкий факт, но его пальцы, сжимавшие ткань пиджака, побелели от напряжения. Резкий, короткий скрип трения кожи о кожу раздался в салоне. Хонджун с такой силой сжал ладони на руле, что кожаный чехол затрещал под его пальцами. В тусклом свете приборной панели металлическое кольцо в его губе блеснуло тусклым серебром, подрагивая от едва сдерживаемого спазма скулы.

***

Дверь открылась почти сразу после того, как Сонхва нажал кнопку звонка, словно его уже ждали. На пороге стоял Хонджун. Выцветшие рыжие волосы падали на лоб, черная безрукавка, потертые штаны. Ни следа от того ухоженного человека в костюме из ресторана. — Заходи, — буркнул он, отступая и пропуская внутрь. Пак переступил порог, и его обдало знакомой атмосферой квартиры — запахом красок, старого дерева и чего-то неуловимого, что было уникальной подписью Хонджуна. Воздух был прохладным, а свет — приглушенным. Именно тогда он его заметил. В дверном проеме гостиной, прислонившись к косяку, стоял Минги. Присутствие его было неожиданностью, но в контексте последних событий — логичным. Ким провел его не на чердак, а в ту самую комнату с ярким ковром и аппаратурой, дверь в которую была распахнута. Внутри царил мягкий полумрак, освещенный лишь голубоватой подсветкой стойки с микшерами. Воздух был густым от запаха пластика, металла и пыли. Комната оказалась просторнее, чем казалось с первого взгляда. Вдоль одной стены тянулся массивный диван угловой формы, обтянутый черной, слегка потрепанной кожей. Перед ним стоял низкий столик, заваленный проводами и пультами. Повсюду стояли, лежали и висели на стенах гитары, несколько синтезаторов, барабанная установка была собрана в углу. На стеллажах ровными рядами лежали пластинки и кассеты. Это было настоящее логово музыканта и звукоинженера, одновременно творческое и техническое. Хонджун уже стоял у стола, бесцеремонно сгребая часть хлама в кучу, чтобы освободить место. Он повернулся к Сонхва, его лицо в голубоватом свете казалось осунувшимся и резким. — Пока ты отмокал, мы кое-что прояснили с твоим соплежуем, — начал он без предисловий, уставившись на него. Минги, устроившись на краю дивана, нервно потер ладонь о колено. — Да, мы попытались его немного… простимулировать к откровенности, — сказал он, избегая прямых формулировок. — Но из этого нихуя путного не вышло. — Он с силой провел рукой по волосам. — Сопли, слезы, истерика, как только прижали — сразу развалился. Информация такая себе. Ким уперся руками в стол. — Этот наркотик называется «Акафист». Сонхва замер, прислонившись к дверному косяку. Слово прозвучало чуждо и нелепо, выбиваясь из ряда привычных, почти технических названий. Оно дышало чем-то церковным, сакральным, и эта богохульная дисгармония с его сутью вызвала приступ тошноты, холодной и липкой. — Это не просто стимулятор, — продолжил Хонджун, его взгляд был прикован к психотерапевту, словно он вбивал в него каждое слово. — Это медленный, накопительный яд. Он не убивает сразу. Он перестраивает мозг. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Начальные эффекты — эйфория, раскрепощенность, обострение восприятия. То, что ты почувствовал, но это только цветочки. — Уголок его рта дернулся в сухой, беззвучной усмешке. — Потом начинается основное. Человек начинает видеть то, чего нет. Тени в углу зрения. Глаза, которые следят за ним из темноты. Постоянное, неотвязное чувство, что за тобой наблюдают. Сонхва медленно выдохнул. Он вспомнил свое состояние после корпоратива — не просто странное возбуждение, а смутное, липкое беспокойство, ощущение невидимого присутствия в своей же собственной квартире. Описание немного отличается от того, что он получал в письме. Формула поменялась. — Либидо зашкаливает. Возбуждение становится навязчивым, как зубная боль, постоянным и изматывающим. И мозг, чтобы как-то справиться с этим, ищет точку опоры. Он сделал шаг вперед, выходя из тени в полосу света. Его глаза горели холодным, неумолимым огнем. — Он находит себе «бога». Конкретного человека. Тот, кто оказался рядом в момент первого трипа, или просто кто-то значимый. И всё это дерьмо — и паранойя, и возбуждение — фокусируется на нем. Человек под «Акафистом» начинает поклоняться своему богу. Буквально испытывать извращённую, болезненную, фанатичную преданность. Смесь животного влечения, поклонения и готовности на всё. Именно поэтому тот ублюдок так на тебя запал. И он был готов на всё, чтобы получить свою порцию «благодати». В воздухе повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением аппаратуры. Сонхва стоял неподвижно, переваривая услышанное. Вся картина складывалась в жуткую, отвратительную мозаику. Его использовали не просто как мишень. Его готовили стать объектом извращенного культа. — Они подсадили его на меня. — Не совсем, — вмешался Минги, ерзая на диване. — Скорее всего, они просто усилили его детский восторг до одержимости. Судя по тому, что он там бормотал, Хюн Су сам вколол ему первую дозу прямо перед корпоративом и отправил к тебе. — А потом, когда щенок стал опасен и мог проболтаться, его просто отсекли. Заплатили и выкинули. — Хонджун фыркнул. Пак медленно провел рукой по лицу. Он чувствовал себя грязным. Не только физически, после прикосновений, но и изнутри. Его разум, его сущность — всё это стало ареной для чьих-то коварных, отравляющих опытов. — Что теперь с ним будет? — спросил он, имея в виду Миндже. — С ним? — переспросил Ким, и его голос был ровным, без единого колебания. — Всё уже. Дело закрыто. Он произнес это так просто, будто сообщал о том, что вынес мусор. Минги, сидевший на диване, резко скривился, будто съел что-то кислое. Он, избегая взгляда Сонхва, начал бормотать себе под нос. — Лучше бы тебе не знать деталей, мозгоправ, честно. — Он нервно кашлянул. — Процесс был… неэстетичным. — Сон сделал паузу, его глаза метнулись в сторону Хонджуна, а затем обратно к полу. — Скажу так… теперь голова того ублюдка ну никак не прирастёт обратно к телу. Если ты понимаешь, о чём я. Ни одна мышца на лице Пака не дрогнула. Не было ни ужаса, ни отвращения, ни облегчения. — Понятно, — тихо произнёс он. Он оттолкнулся от дверного косяка и, не глядя ни на кого, прошёл несколько шагов вглубь комнаты. Его взгляд упал на массивное кожаное кресло, стоявшее чуть поодаль от дивана. Он опустился в него, его тело обмякло, приняв на себя всю тяжесть ночи, признаний и теперь вот этого холодного, безличного убийства, совершённого ради него… Или из-за него. Хонджун пожал плечами, и в этом жесте была ледяная, безразличная жестокость. — Думаю, мне нет смысла говорить, что случается с человеком без постоянной дозы. Жесткая ломка, да такая, что психика, скорее всего, не выдержит. Какое-то время человек будет метаться между агрессией и полной апатией, а потом либо сломается окончательно, либо его мозг просто откажет. — Он посмотрел на Сонхва. — Они не оставляют свидетелей. Даже таких жалких. Он был расходным материалом с самого начала. — Мальчишка не знал деталей формулы, — подключился Минги, понизив голос. — Но он слышал, как Хюн Су обсуждал с кем-то по телефону «полевые испытания». И говорил о каких-то партнерах, которые очень ждут результат. Пак сидел в кресле, его пальцы медленно сжимали и разжимали подлокотники. Он чувствовал, как тяжесть каждого нового факта вдавливает его глубже в кожаную обивку. — Партнеры… — тихо, словно размышляя вслух, повторил он. Его взгляд был пустым, уставшим от постоянной необходимости анализировать, вычислять, подозревать. — У меня нет ни малейшего понятия, кто это мог бы быть. Все официальные инвесторы и спонсоры входят в проект через легальные каналы. Чон Хенсок подписал все документы на финансирование реабилитационного центра. Чхве Чонхо… дал своё согласие на спонсорство. На бумаге всё чисто. Внезапно Минги, до этого сидевший сгорбившись, резко выпрямился. Его лицо, обычно такое насмешливое и беспечное, стало серьезным. — Нет, ребята, Чонхо тут точно ни при чем. Он точно не враг. В комнате повисла напряженная тишина. Хонджун, до этого молча наблюдавший, медленно повернул голову к нему. Его взгляд, тяжелый и подозрительный, впился в того, будто пытаясь прочитать скрытый текст между строк. — И откуда у тебя такая уверенность? — голос прозвучал низко. — Ты же вроде как просто вольный стрелок и поставщик стволов. Или я что-то упустил? Тот заметно заерзал. Он отвел взгляд, его пальцы снова забегали по колену, сминая ткань штанов. Он явно не хотел развивать эту тему, но понимал, что сейчас не время для умалчиваний. — Э-э… — он начал, кашлянув для храбрости. — Дело в том, что я не совсем вольный стрелок. Он замолчал, собираясь с духом, чувствуя на себе вес обоих взглядов — колючий, давящий взгляд Хонджуна и заинтересованный взгляд Сонхва. — Он мой… основной работодатель. Я много лет работаю на него. Выполняю особые поручения. Ликвидация неугодных, силовое давление, устранение проблем, которые нельзя решить легальным путем. Он рискнул поднять взгляд и встретился с глазами Джуна. Тот буквально пилил его глазами. — И мы… давно знакомы. Не только как начальник и подчиненный. Мы… — Минги сглотнул, ему было явно неловко. — В общем, мы друзья. Хорошие друзья. Я знаю его достаточно хорошо. Он не святой, конечно, но вот это не его уровень и не его методы. Травля людей, наркотики, которые ломают психику… Он презирает такое. Для него есть понятия чести. И уж тем более его искренне колбасит за Есана, он его чуть ли не на трон хочет посадить. Так что Чонхо — не ваш враг. Вычеркните его из списка подозреваемых. Признание повисло в воздухе, густое и неудобное. Сон, обычно такой болтливый и развязный, теперь сидел, избегая прямых взглядов, как пойманный с поличным школьник, выдавший секрет. Хонджун переваривал это с медлительной яростью. Он не двигался, но всё его тело излучало такое напряжение, что казалось, вот-вот раздастся хруст костей. — И сколько еще таких секретов ты от нас скрываешь? — его голос прозвучал ровно. — Я не скрывал! Это личное и не связанное с делом. — Всё, что касается людей, впутанных в эту паутину, связано с делом, — парировал Ким, не повышая тона. Его пальцы постукивали по столу, отбивая тиканье невидимых часов. — Если я не могу быть уверен, что ты говоришь мне всю правду… То я не намерен тебе доверять. Говори всё, что знаешь, или мы заканчиваем эту игру в дружбу. — Хонджун, — тихо начал Сонхва, пытаясь снять накал. Но тот резко взмахнул рукой, не глядя на него, безмолвно приказывая замолчать. Его взгляд не отрывался от Минги. — Ладно-ладно… Вы правы. — Он посмотрел на Пака. — Вы обсуждали Чон Юнхо? Сына Хенсока? Психотерапевт кивнул, слегка удивленный. — Да. На том ужине. Мне показалось, что у него есть сомнения насчёт проекта. Мы подумали, что на этом можно сыграть. Горькая, беззвучная усмешка исказила губы Минги. — Забудь. Выбрось эту мысль из головы. Играть с Юнхо — всё равно что пытаться приручить голодного пса. Он не тот, кем кажется. Но дело не в этом. Он замолчал, подбирая слова, его взгляд уставился в узор на ковре, словно он видел там далеко не линии. — Мы с Юнхо… не просто знакомы. Мы росли вместе, пока его семья не разлучила нас. Он поднял глаза, и в них впервые за весь вечер вспыхнул настоящий, неконтролируемый огонь — огонь старой, глубокой ненависти. — Эта ублюдочная семья сломала его. — Он мотнул головой, не в силах подобрать слова. — Юнхо не имеет к бизнесу отца никакого отношения. Его держат в ежовых рукавицах, как ценный актив. Он ненавидит их. Он выдохнул, и из него будто вышла вся ярость, оставив лишь горькую, выстраданную усталость. — Да, я знаком с Чонхо и Юнхо. И я могу вас заверить: они не имеют к этому никакого отношения. Они находятся по другую сторону конфликта. У каждого из них своя позиция. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Гнетущая напряженность сменилась тяжелым раздумьем. Хонджун, всё так же стоя у стола, больше не сверлил того взглядом. Он смотрел куда-то в пространство, переваривая услышанное. Его ярость отступила, уступив место холодной, расчетливой оценке. Сонхва медленно кивнул, в его глазах читалось понимание и новая, более сложная картина происходящего. Пазл всё ещё был далек от завершения, но несколько ключевых деталей, наконец, встали на свои места. Пусть и окрашенные в мрачные, личные тона. — Тогда ситуация еще проще, — произнес Ким, и его голос снова обрёл привычную, почти ленивую уверенность. Он сделал шаг и завалился в стул у рабочего стола. — У нас есть возможность напрямую повлиять на сына главного инвестора. Ты можешь поговорить с Юнхо и открыть ему глаза. Рассказать, чем на самом деле занимается его дорогой папочка, какую грязь он финансирует под видом благотворительности. Он повернулся, и его взгляд скользнул по лицам. — Это убьёт двух зайцев одним выстрелом. С одной стороны — крах репутации семьи Чон. Сын, узнав правду, станет нашим союзником или, как минимум, выведет из игры своего отца. С другой — мы получим доступ к информации. Он говорил логично, безжалостно, видя в сложной, многослойной человеческой трагедии лишь чистую эффективность. Юнхо в его схеме был не человеком, а рычагом, который нужно нажать, чтобы обрушить всю конструкцию. Но Минги уже качал головой. Вся его недавняя развязность испарилась, сменившись тяжёлой, неподдельной серьёзностью. — Нет. Я не буду его втягивать в это. Хонджун замер, его брови поползли вверх. Он явно не ожидал отказа. — Он уже в этом по уши, просто не знает, — прошипел он, но в его голосе было лишь раздражение от непонятого сопротивления. — Он даже не знает, кто я на самом деле. — Голос Минги дрогнул. — Он думает, что я просто механик и старый друг, который чинит все подряд. Он не знает, что я… наёмный убийца. Что я работаю на Чонхо. Он глубоко вздохнул, и его плечи опустились под тяжестью. — Если я приду к нему и вывалю на него всю эту правду… правду о наркотиках и заодно о себе… это не сломает его семью. Это сломает его. Он и так едва держится, и я не могу стать тем, кто добьёт его. Я не могу использовать его таким образом. Это была не логика солдата или стратега. Это была логика сердца, абсолютно иррациональная и, в глазах Хонджуна, совершенно безумная. Но оспаривать её в тот момент было бесполезно. Он несколько секунд молча смотрел на Сона, а потом из его груди вырвался низкий, раздраженный звук. Он откинулся на спинку стула, запрокинул голову и с силой провел ладонями по лицу, так что кожа растянулась, обнажая напряжение на скулах. — Боже правый, — его голос прозвучал приглушенно из-под ладоней. — Так сколько же ты собираешься продолжать этот цирк? Играть в невинную овечку перед своим любимым другом? — Он резко опустил руки, и его глаза, горящие холодным огнем, впились в него. — Ты думаешь, он такой дурак, что ничего не подозревает? Или ты просто боишься увидеть разочарование в его глазах, когда он поймет, что его старый добрый друг — не просто механик, а киллер с руками по локоть в крови? Напряжение в комнате нарастало, грозя снова перейти в открытый конфликт. Сонхва, до этого молча наблюдавший за разговором, медленно переменил позу. Он откинулся на спинку кожаного кресла и с изящной, почти небрежной грацией закинул ногу на ногу. — У нас есть и другие варианты. — Спокойно сказал Пак, переводя взгляд на Минги. — Если Чонхо в курсе происходящего. Насколько мы можем на него рассчитывать? Ты уверен, что он не станет препятствовать Есану, если узнает, что тот копает под клинику? — Да, я ему всё рассказал. Про больницу, про подозрения Есана, про наркотики. Всё. — Он посмотрел прямо на психотерапевта. — Он специально даёт им деньги и своё имя, чтобы получить доступ ко всей их кухне. Чтобы ударить наверняка, когда придёт время. Он знает, что Есан копает, и он не против. Наоборот. Он хочет помочь ему докопать до конца. Хонджун, все еще кипящий от предыдущего обмена репликами, резко фыркнул. Он оттолкнулся от стола и встал, его движения были резкими, полными нерастраченной энергии. — Ну, раз у нас такой могущественный и осведомленный союзник в стане врага, — его голос звенел ядовитой насмешкой, — тогда, может, хватит уже жевать сопли и играть в подполье? Пора переходить к решительным действиям. Устраиваем встречу и переговоры. Посмотрим, на что действительно способен этот ваш Чонхо. — Я с тобой согласен. Встреча необходима. — Сонхва сделал небольшую паузу, давая словам прозвучать со всем весом. — Но я поговорю с Чонхо сам. — Ты? — выдавил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление, смешанное с презрением. — И с чего это вдруг? Думаешь, твои психоаналитические приемы сработают на матером волке вроде него? — Я думаю, что подход, основанный на взаимном уважении и поиске взаимовыгодного решения, будет более продуктивен, чем… — Пак на мгновение запнулся, подбирая слово, и его взгляд скользнул по фигуре Хонджуна, с головы до ног, — …чем агрессивная конфронтация. Особенно когда мы просим человека пойти на огромный риск, бросив вызов могущественной организации. Нужна дипломатия, а не ультиматумы. Он не сказал это прямо, но каждый слог его фразы кричал: «Потому что ты — психованный мудак, который всё испортит». Минги, наблюдавший за этим обменом мнениями, с облегчением закивал. — Да, лучше пускай мозгоправ беседует с ним, — выпалил он, с энтузиазмом глядя на Сонхва. — Чонхо… Он ценит тонкость и умные разговоры. Он не любит, когда на него давят. С тобой он точно найдёт общий язык быстрее, ты же умеешь людей располагать к себе. А Хонджун… — он бросил осторожный взгляд на рыжеволосого, который стоял, словно грозовая туча, и тут же поспешил добавить: — Ну, он, конечно, силён в других… э… областях. Но для переговоров с Чонхо ты подходишь лучше, доктор. Однозначно. Ким медленно перевел взгляд на Сонхва. Его глаза, обычно такие колючие и насмешливые, теперь были подобны двум кускам льда, под которыми тлели угли бешенства. — Знаешь, что, Пак? — прошипел он, и слова повисли в воздухе, густые и ядовитые. — Закрой свое ебало. Серьёзно. Ты был куда симпатичнее, когда сидел молчаливый и без эмоций. А это твоё внезапно прорвавшееся самомнение… — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по лицу с таким презрением, что того будто обдали кипятком, — …оно вызывает у меня непреодолимое желание врезать тебе по лицу. Сонхва улыбнулся. Это не была его обычная вежливая или холодная улыбка. Это была улыбка откровенно ехидная, язвительная, полная осознания своего превосходства и явного издевательства. — Мне показалось, или совсем недавно кто-то жаловался, что ему скучно? Что от меня «нет раздражения, одна сплошная усталость»? Что «даже издеваться неинтересно над побитой собакой, которая всё в себя впитывает»? — Он повторил его же слова, точно выстреливая каждую фразу. — Я же всего лишь стараюсь соответствовать твоим пожеланиям и наконец-то проявить хоть какую-то эмоцию. Хоть и не самую приятную для тебя. Не угодишь, видимо. Минги, глядящий за этой перепалкой, застыл с открытым ртом. Его взгляд метнулся с Хонджуна, который, казалось, вот-вот взорвется, на Сонхва, который с изящной жестокостью нажимал на все больные кнопки. Ким смотрел на врача, на эту его язвительную, прекрасную улыбку, и в его глазах читалась не просто ярость. Читалось нечто смутное, сложное и опасное — признание равного противника, чья колкость била в самые больные места. Он резко развернулся, отбрасывая тень на стену с гитарами. — Делай что хочешь. Сон с нарастающим восторгом не выдержал. Он свистнул, коротко и восхищенно, и развёл руками, словно перед ним только что завершился великий спортивный поединок. — Вау! — воскликнул он, его глаза прыгали с одного «бойца» на другого. — Прямое попадание в самооценку! Объявляю счёт: ноль-один в пользу нашего дорогого психотерапевта! Грозный Хонджун повержен острым языком и отправлен в нокаут! Ким, чья спина и без того была напряжена до предела, от такого комментария взорвался. Его взгляд метнулся по сторонам в поисках подходящего метательного снаряда. Он схватил первую попавшуюся под руку вещь — потрёпанную, зачитанную книгу в мягкой обложке, лежавшую на столе среди прочего хлама, и со всей силы швырнул её в Минги. Но тот, несмотря на свою неуклюжесть, иногда проявлял поразительную ловкость. Он не стал уворачиваться. Наоборот, его рука взметнулась вверх, и пальцы уверенно поймали книгу прямо перед своим лицом, с глухим шлепком. Он даже не пошатнулся. — Ой-ой-ой, полегче, кэп! — тут же отозвался он преувеличенно вежливо и прижал книгу к груди, делая вид, что это драгоценность. — Агрессия — признак слабости, дружище! Дыши глубже! Вдох-выдох! Сонхва смотрел за этой перепалкой, и странное чувство тепла разлилось у него в груди, на миг оттесняя ледяную тяжесть. Эта картина — взбешенный Хонджун, сминающий в бессильной ярости свои рыжие волосы, и неунывающий Минги, ловко уворачивающийся от летящих в него предметов и сыплющий шутками, — была на удивление… живой. Простой. Почти что домашней. В этой хаотичной, но искренней динамике он увидел отголосок чего-то знакомого, той легкости, что бывала в его собственной гостиной, когда Уен, бывало, заводил свою безудержную болтовню, пытаясь развеять его мрачное настроение. Только здесь всё было грубее, острее, пахло не домашним печеньем, а порохом и краской, но суть была той же: два этих человека, такие разные, существовали в своем странном, но прочном единстве. Пока Ким, бормоча ругательства под нос, отступил к своему рабочему столу и с силой принялся настраивать какой-то синтезатор, словно пытаясь выжать из него ответы на все вопросы, Минги воспользовался моментом. Его шутливая ухмылка сползла с лица, сменившись редкой серьезностью. Он повернулся к Сонхва. — Док, — начал он, понизив голос. — Пока Джун остывает, я бы хотел поговорить насчёт Есана. Пак насторожился. Он кивнул, давая понять, что слушает. Тот вздохнул, запустил пальцы в свои непослушные волосы и посмотрел на Сонхва прямо, без привычной шутовской ухмылки. — Я буду с тобой предельно честен, ладно? — Он перевел взгляд на свои ботинки, потом снова поднял его на мужчину. — Я тебе не доверяю. Он выдержал паузу, давая этим словам прозвучать со всей тяжестью. — Ты для меня — тёмная лошадка. Сидишь по уши в этой истории с клиникой. Ты — их ключевая фигура в этом новом проекте. А теперь выясняется, что там замешаны наркотики, подставные лица и чёрт знает что ещё. И при этом ты лечащий врач человека, которого Чонхо, да и я, если честно, считаем семьёй… Эта ситуация меня напрягает. И знаешь что? Чонхо тоже этим обеспокоен. Очень. Из угла комнаты, где Хонджун якобы возился с синтезатором, не донеслось ни звука. Он стоял, отвернувшись, но его спина была неестественно напряжена, а пальцы замерли на клавишах, не нажимая их. Он слушал предельно внимательно. Сонхва не отводил взгляда, его лицо было спокойным, открытым для диалога. Он молча кивнул, давая тому продолжать. — Но, — он пристально посмотрел на психотерапевта, словно пытаясь прочитать на его бесстрастном лице ответ на главный вопрос, — Есан… Он тебя хвалит. Говорит, что ты ему реально помогаешь. Что после сеансов у него в голове как будто порядок наводится. Что он лучше спит. И… — Минги даже улыбнулся уголком губ, — …что он старается не уходить в себя, не запираться, как раньше. Говорит, ты его учишь с этим справляться. Минги тяжко вздохнул и потер затылок. — Вот и пойми тут, — развёл руками он, и в его голосе зазвучало настоящее смятение. — С одной стороны — потенциальная угроза. С другой — человек, который помогает Есану. Так что да, я в растерянности, док. Я не знаю, кто ты на самом деле. Хороший мозгоправ, который случайно оказался в плохой компании? Или талантливый актёр, который играет в долгую игру? В комнате воцарилась тишина. Даже притворная возня Хонджуна с аппаратурой прекратилась. Он ловил каждое слово, каждую интонацию, оценивая не только Сонхва, но и самого Минги, его искренность и его страх. — И теперь, когда ты лезешь на рожон, хочешь встретиться с Чонхо один на один… — он покачал головой, — …у меня внутри всё сжимается в комок. Потому что если это ловушка, или если ты на этой встрече облажаешься и Чонхо решит, что ты угроза… — Он не договорил, но последствия висели в воздухе, тяжёлые и невысказанные. — Для Есана это будет катастрофа. Он сломается окончательно. Промолчу про то, что этот мишка может с тобой сделать в случае, если ты окажешься угрозой… Он закончил и уставился на него, словно ожидая ответа, который наконец расставит всё по местам. Вся комната, казалось, затаила дыхание в ожидании того, что скажет Пак. — Я не знаю, как доказать свои благие намерения. Да, я работаю в этой клинике. Да, мое имя фигурирует в их проектах. И я прекрасно понимаю твои опасения. Они абсолютно логичны. Он перевел взгляд с Минги на свои собственные руки, лежащие на коленях, будто ища на них ответа. — Я не святой и не герой. В своей жизни я… наделал много ошибок. Но я против лжи, в которую завернули яд. И я заодно с вами, хотите вы того или нет, потому что другого выхода у меня просто нет. Я стал врачом, чтобы помогать, а не калечить. Он поднял взгляд и встретился с его глазами, и в его обычно скрытом взгляде читалась не защита, а усталая, горькая откровенность. — Что касается Есана… — имя прозвучало тише, с какой-то особой, бережной интонацией. — Я его лечащий врач, и да, я получаю за это деньги. Но где-то по ходу этой работы… он перестал быть просто пациентом. Диагнозом в моём блокноте. Я вижу в нём… — он снова запнулся, и губы его дрогнули в слабой, печальной улыбке, — …одного человека. И я искренне, до самых глубин моей, возможно, испорченной души, не желаю ему зла. Напротив. Его выздоровление, его душевное равновесие, для меня они стали чем-то личным. Чем-то более важным, чем просто профессиональный успех. Минги слушал, не сводя с него глаз. Его собственное напряжённое выражение понемногу смягчалось, сменяясь сложной гаммой эмоций — сомнением, надеждой. Он тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу. — Знаешь, я бы тоже хотел это обсудить. Всю эту… хрень с доверием и близкими. — Он посмотрел на Сонхва прямо, и в его взгляде уже не было прежней подозрительности, а было нечто иное — понимание, даже доля сочувствия. — И, док… не надо избегать имени Уена. Мне известно о твоём друге. Тот вздрогнул, будто от внезапного удара током. Его безупречно собранное лицо на мгновение исказилось вспышкой испуга. Тишину разрезал спокойный голос Хонджуна. Без единой нотки ярости, которая бушевала в нем минуту назад. — С какого хрена ты вообще знаешь Уена? Минги вздрогнул, пойманный на месте преступления. Он перевел взгляд с Сонхва на неподвижную спину. Он сглотнул и, повинуясь приказу говорить всю правду, выпалил, обращаясь больше к доктору, пытаясь оправдаться. — Он сам пришел! На днях. Вломился ко мне в мастерскую с какой-то старой визиткой, которую я ему, по глупости, когда-то в клубе сунул. Пак медленно выпрямился в кресле, его глаза выдали шок. — Что? — Да! Ясен пень, я попытался сделать вид, что не знаю его, что он все перепутал! — Он заерзал, его руки забегали, рисуя в воздухе немые оправдания. — Но парень, надо отдать ему должное, не из робкого десятка. Уперся, как баран. Сказал, что видел, как я забираю Есана у кофейни, и начал допытываться, кто я такой и что связывает меня с ним. Минги замолчал, собираясь с мыслями, и его тон невольно стал чуть более уважительным. — И знаешь, док, он не такой глупый, как может показаться. Наивный — да, еще как. Но наблюдательный. Он выстроил целую цепочку: подпольный клуб — я — Есан — ты. И приперся ко мне, потому что боится за тебя. Спрашивал, не замешан ли Есан в чем-то опасном. Он посмотрел на Сонхва, пытаясь донести всю серьезность ситуации. — А что Есан? — тихо спросил Пак. — Он знает? — Есан? — он уткнулся подбородком в свою ладонь. — Моя обязанность — оберегать его, поэтому я сообщил ему о своих подозрениях насчёт этих двоих. Но он хорошо отзывается о Уене. Говорит, что он добрый, веселый, что с ним… спокойно. А тот его молчаливый друг, Сан… — Минги бросил быстрый взгляд в сторону. — Есан говорит, что он, конечно, производит впечатление, будто может разорвать тебя на куски взглядом, но… Уену он, видимо, доверяет. А раз Уен с ним, значит, и Сан, вероятно, не опасен. Но лично у меня, — он выдохнул, и его лицо снова стало серьезным, — доверия к этому бойцу нет. Ни капли. Вид у него непредсказуемый. — Вот и замечательно, — тихо произнес Хонджун. — Теперь, когда все карты на столе, давайте наконец решим, что мы будем делать с этим цирком. Сонхва медленно поднял голову. Его лицо, только что отражавшее усталую откровенность, вновь стало закрытым и твердым. — Нет, — сказал он тихо, но так, что слово прозвучало четко и не допускало возражений. — Делать ничего не нужно. Уен и Сан не имеют к этому никакого отношения. Я не позволю втягивать их. Ким, до этого стоявший спиной, медленно повернулся. На его лице не было ни прежней ярости, ни насмешки. — Уен — не часть этого уравнения. Он студент. У него своя жизнь, свои проблемы. И его любопытство — это всего лишь следствие его характера и… беспокойства обо мне. Но это не значит, что он должен быть посвящен в детали. — Сонхва, — произнес он, измученно проводя ладонью по своим волосам. Его начинало бесить, что эти двое так слепо оберегают своих друзей. — Давай посмотрим правде в глаза. Он сделал паузу, давая словам достигнуть сознания Пака. — Ты сам только что услышал, он пришёл к Минги самостоятельно, сам начал копать и связал все точки. Он не глуп и видит, что ты скрываешь от него что-то серьёзное. Оставь его в неведении — и он пойдет копать дальше в одиночку. Без понимания реальных рисков. — Голос Хонджуна стал еще тише, но от этого еще более весомым. — И однажды он докопается до такого, с чем не справится. Сонхва хотел что-то возразить, но тот поднял руку, мягко, но решительно останавливая его. — Я не предлагаю заставлять его работать с нами. А дать ему ровно столько, чтобы его любопытство было удовлетворено, а его шило в заднице — направлено в безопасное русло. Чтобы он понял, что копать дальше — опасно. Потому что одному ему сейчас и правда ходить не стоит. Минги, до этого молча наблюдавший за диалогом, кивнул, на его лице читалось редкое согласие с Хонджуном. — Джун прав. Парень упрямый и, кажется, очень к тебе привязан. Если ты ему не объяснишь, он сам додумает. А додумает он, скорее всего, самое худшее и полезет в самое дерьмо. Лучше уж пусть знает, куда не стоит совать свой любопытный нос. Пак медленно выдохнул и поднял голову. Решение далось ему тяжело. — Хорошо, — тихо сказал он. — Я поговорю с ним. Но только я. И я сам решу, что и сколько ему сказать. Ким кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. — Разумный компромисс. Главное, чтобы он перестал играть в сыщика в одиночку. Остальное — твоя забота. Минги, почёсывая затылок, вдруг оживился. Его лицо озарилось идеей, наивной и простой, как все его затеи. — А знаете что? — начал он, оглядывая Сонхва и спину Хонджуна. — Может, вообще всех собрать? Я, Есан, Чонхо… И ваш Уен с этим его… Саном. Обсудим всё как взрослые люди, без этих шпионских игр. Он ухмыльнулся, явно довольный своим предложением, но его энтузиазм был мгновенно сметён двумя голосами, прозвучавшими в идеальном, леденящем унисоне. — Нет. Они сказали это одновременно, повернувшись к Минги. Их лица выражали абсолютную, несокрушимую уверенность в абсурдности этой затеи. Пак даже на мгновение отвлёкся от собственного возражения, с лёгким удивлением посмотрев на Хонджуна. Он не ожидал, что их мнения когда-либо совпадут. Сон замер с глупой улыбкой на лице, которая медленно сползла, сменившись обидой и недоумением. Он развёл руками в театральном жесте капитуляции. — Ладно, ладно! Я понял! Идея так себе, — пробормотал он, потирая шею. — Просто подумал, что меньше секретов — меньше проблем. Хонджун резко фыркнул и с раздражением махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Собрание окончено. Валите отсюда. Мне нужно подумать, а с вами тут никакой ясности в голове не добьёшься. Одни сантименты. Минги, выглядевший слегка ошарашенным таким резким завершением беседы, неуверенно поднялся с дивана. Сонхва тоже медленно встал, его лицо сохраняло спокойствие. Он понимал, что дальнейшие разговоры сейчас бесполезны — Хонджун достиг своего предела. — Минги, — кивнул он в сторону выхода, — пойдем. Тот лишь пожал плечами и направился к двери, бросив на спину Кима последний неуверенный взгляд. Пак последовал за ним, оставляя мужчину одного в его логове, среди гитар, синтезаторов и тяжёлых мыслей. Дверь закрылась за ними с тихим, но окончательным щелчком. Ночь встретила их прохладным, влажным воздухом, пахнущим асфальтом и далеким дымом. Фонарь над входом в подъезд отбрасывал на тротуар неровный желтый круг, в котором кружились мошки. Дверь с глухим стуком закрылась за спиной, отсекая звуки из квартиры Хонджуна — гул аппаратуры и напряженную тишину, оставшуюся после их ухода. Минги, ступив на тротуар, задержался на секунду, встряхнул головой, будто отряхиваясь от тяжелого разговора, и засунул руки в карманы своих потертых штанов. Он сделал несколько шагов вперед, затем замедлил ход, позволяя психотерапевту поравняться с ним. Они шли молча, их шаги отдавались глухим эхом в спящем переулке. Он украдкой посмотрел на Сонхва, который шел рядом, прямой и собранный, его темное пальто казалось частью ночи. — Док… — начал он, и его голос прозвучал хрипло и неуверенно в ночной тишине. Пак мягко, но твердо перебил его, не останавливаясь и не поворачивая головы. — Сонхва, — поправил он тихо. — Если мы будем работать вместе, давай обойдемся без формальностей. Называй меня по имени. Сон замер на полуслове, его рот остался приоткрытым. Он кивнул, больше для себя, и снова тронулся с места, догоняя его. — Сонхва, — начал он, и его голос, лишённый привычной хрипотцы и бравады, звучал непривычно тихо, почти беззвучно. — Ты же… психотерапевт. Я хочу спросить. — Его взгляд был прикован к асфальту, будто он искал ответа в трещинах на тротуаре. — Память после амнезии. Она… возвращается? Пак замедлил шаг и повернул голову к Минги. В его глазах читалось неподдельное удивление, смешанное с профессиональным интересом. Вопрос прозвучал так неожиданно и выбивался из общего контекста их мрачного разговора, что на секунду он сбил его с толку. — Память — вещь сложная и непредсказуемая, — начал он, подбирая слова. — После амнезии, что длится годами… полное восстановление — редкость. Мозг выстраивает новые нейронные связи, человек живёт в новой реальности, и старая может навсегда остаться для него закрытой книгой. Он видел, как плечи под тёмной курткой безнадёжно опустились. Сонхва сделал паузу, давая ему переварить это, и затем продолжил, вкладывая в голос осторожную надежду. — Но иногда память возвращается обрывками. Чаще всего это не логичная последовательность событий, а что-то очень эмоциональное. Запах. Звук. Тактильное ощущение. Что-то, что напрямую связано с тем, что было вытеснено. Он посмотрел на Минги, стараясь поймать его хмурый взгляд. — Это может быть болезненно. Это может быть один-единственный эпизод, который не складывается в общую картину. Он может помнить чьё-то лицо, но не помнить имени. Или наоборот. Сонхва замолчал, дав своим словам просочиться в сознание. Он понимал, что не даёт утешительного ответа. Он давал реальный, тяжёлый и неопределённый. Но в этой неопределённости была и доля надежды. — У Юнхо… амнезия, — он начал и замолчал, сжав кулаки в карманах. — Он не помнит почти ничего из детства. Он не помнит меня. Вообще. Психотерапевт не удивился. Он просто слушал, всем своим существом показывая, что его уши — это исповедальня. — Мы были лучшими друзьями и росли вместе. А теперь… Для него я просто навязчивый незнакомец, который появился из ниоткуда и ведёт себя так, будто мы всю жизнь бок о бок прошли. — Голос дрогнул, и он с силой провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль. — Когда я нашёл его, он был совсем другим. Холодным и пустым. Как будто кто-то вынул из него всё самое светлое и живое и оставил только эту ледяную скорлупку. — И как ты поступил? — Я стал влезать в его жизнь. Тащить его в те места, где мы бывали. Говорить о том, что мы делали. Названивать, приходить, шутить… Наверное, я действовал ему на нервы. Он посмотрел на Сонхва, и в его глазах читалась надежда. — И знаешь, что самое странное? Он уже привык. Не к воспоминаниям — они так и не возвращаются. А ко мне и к моему присутствию. Мужчина молчал, давая ему выговориться. Он видел перед собой не наёмника, не грубого механика, а человека с огромным, израненным, но не сломленным сердцем. — Ты поступаешь правильно, — наконец сказал Пак. — Эмоциональная память глубже, чем факты. Возможно, его память помнит только малую часть эмоций, которые он испытывал только с конкретным человеком. Минги слушал, не дыша, и постепенно напряжение в его плечах стало спадать. Он смотрел на Сонхва, на это спокойное, умное лицо, и в его глазах зажглась искра не просто уважения, а настоящего, глубокого признания. Тот замедлил шаг, его взгляд стал более сосредоточенным. Он внимательно изучал лицо Сона, освещенное тусклым светом уличных фонарей. — Минги, — начал он мягко, — ты сказал, что его семья сломала его. Можешь рассказать подробнее? Что именно они сделали с Юнхо? Мужчина тяжело вздохнул, его пальцы нервно постукивали по бедрам. — Его отец — холодный, расчетливый ублюдок, который видит в сыне не человека, а инструмент для укрепления своей власти. — Он покачал головой. — С детства Юнхо был под постоянным контролем. Каждое его действие, каждый шаг — всё должно было соответствовать их представлениям о достойном наследнике. — А мать? — Мать? — Минги горько усмехнулся. — Она — идеальная жена для такого мужчины. Холодная, безупречная, и абсолютно равнодушная к собственному сыну. Её главная забота — сохранение фасада благополучия. Он на мгновение замолчал, собираясь с мыслями. — Юнхо всегда был тихим и добрым. Мечтал стать ювелиром. А отец… Видел его продолжателем империи. Холодным, безжалостным оружием в его руках. И он его переделывал. Ломал с самого детства. — Как? — спросил Сонхва, хотя боялся услышать ответ. — Изолировали его от всего, что он любил. Запретили со мной видеться. Потом давление и постоянные унижения. Он выдохнул, и его дыхание превратилось в облачко пара в холодном воздухе. — Юнхо сказал, что отец устроил его в особое подразделение в армии. Не для призывников. Для тех, кого готовили на самые грязные дела. Его там сломали окончательно. Минги остановился, повернулся к Сонхва. Его лицо в свете уличного фонаря было искажено гримасой боли и ярости. — Он ни разу не пожаловался. Но я же вижу… Какая у него боль в глазах. — Голос сорвался. Он с силой сжал кулаки. — Он чуть руки там не потерял в этой ебаной армии, а его отец… Сказал, что он наконец-то стал мужиком… Тишина, наступившая после этих слов, была густой и тяжёлой, как свинец. Сонхва стоял, переваривая услышанное. Перед ним выстраивалась картина методичного, хладнокровного уничтожения человеческой души. Не вспышкой жестокости, а многолетнего давления, пыток и эмоционального садизма. Он на секунду задумался. — Амнезия, вызванная психологической травмой, — это защитный механизм. Когда реальность становится невыносимой, мозг просто… стирает её. — Это был последний подарок от отца, я уверен, — прошептал Минги. — Он не помнит меня, но помнит всю эту ядовитую хуйню, которую они в него вбили. Он — идеальный солдат своей семьи. Просто… без прошлого и без души. И я не знаю, смогу ли я… когда-нибудь вернуть ему того мальчика, который смеялся на солнце и собирал красивые камушки. — Раз он позволяет тебе быть рядом, значит, что-то живое в нём ещё осталось. Сон замедлил шаг, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то вглубь себя. Они свернули в более тихий переулок, где свет фонарей был тусклее, а их шаги отдавались громче. — Мне кажется, с ним не всё в порядке. Не в смысле физически… А внутри. Что-то похерилось. Сонхва шёл рядом, внимательно слушая, его руки были засунуты в карманы пальто. — Недавно… — он сглотнул, ему было трудно выговорить это вслух. — Он сказал мне, что хочет, чтобы их не стало. Его родителей. Чтобы их империя, их правила… просто исчезли. — Он посмотрел на психотерапевта, и в его глазах читался немой ужас. — Он так просто об этом сказал, будто это совсем ничего не значит. Он замолчал, давая осознать тяжесть своих слов. — Я отчитал его тогда, — продолжил Минги, понизив голос до шёпота. — Сказал, чтобы он выбросил эту мысль из головы. Что это билет в один конец в ад. Что он не должен опускаться до их уровня. — Он провёл рукой по лицу. — И вроде бы он отступил, согласился… Но этот разговор… Он меня преследует. Я вижу в его глазах эту пустоту, и в ней живёт что-то очень тёмное. Что-то, что я не могу достать и выбросить нахуй. — Желание смерти тем, кто причинил невыносимую боль… Это, к сожалению, не такая уж редкость в случаях глубокой психологической травмы, — заговорил Сонхва наконец, его голос был ровным и аналитическим, но без осуждения. — Особенно когда жертва чувствует себя в ловушке и не видит другого выхода. Он посмотрел на Минги. — То, что он озвучил это тебе, с одной стороны, это тревожный знак. С другой — это крик о помощи. Он показал тебе самую тёмную часть себя, зная, что ты не осудишь и не предашь. В каком-то смысле… это даже хорошо. — Хорошо? — он фыркнул. — Слышать, как лучший друг рассуждает об убийстве своих родителей? — Нет, — мягко поправил Пак. — Хорошо, что у него есть ты. Ты тот, кто напоминает ему, что есть другой путь. Тот, кто сказал ему «нет» и он тебя послушался. Это говорит о многом. — А что, если в следующий раз он меня не послушает? Что, если эта тьма внутри него пересилит? — Он не хочет быть монстром. Он хочет, чтобы боль прекратилась. Твоя задача — показывать ему другие способы остановить эту боль без саморазрушения. Минги шёл, задумчиво шаркая подошвами по асфальту. Тяжёлый разговор о Юнхо, казалось, исчерпал его, но в голове, видимо, продолжали крутиться другие беспокойные мысли. Он бросил быстрый косой взгляд на Пака, шедшего рядом с невозмутимым отстранённым видом. — Слушай, Сонхва, — начал он, снова нарушая тишину, на этот раз с ноткой неуверенного любопытства. — Скажи честно… Как ты думаешь, что там у Хонджуна в башке творится? Психотерапевт слегка повернул голову, одинокая бровь поползла вверх. — В каком смысле? — Как ты думаешь, что такое приключилось с ним, что он вот такой… — Минги крутанул пальцем у виска, — …психованный? Ну, в смысле, какой у него диагноз? — Если судить поверхностно, по внешним проявлениям… Синдром хронической невыносимости бытия, осложненный острой аллергией на здравый смысл. Также наблюдается запущенный случай гиперактивности миндалевидного тела на фоне глубоко засевшей травмы от того, что в детстве ему не купили желаемый набор фломастеров, — Сонхва говорил абсолютно серьезным, лекторским тоном, выдумывая термины на ходу. — Основной симптом — патологическая потребность провоцировать конфликты для компенсации глубоко скрытого комплекса неполноценности, вызванного, вероятно, недостаточным вниманием. Или, возможно, — он притворно задумался, — это редкое генетическое заболевание — синдром вечно насупленного мудака. Обычно такие пациенты доживают до глубокой старости, отравляя жизнь всем вокруг и получая от этого садистское удовольствие. В любом случае, клиническая картина весьма… живописна. Он произнёс это своим ровным, врачебным тоном, с абсолютно невозмутимым лицом, но каждый слог был пропитан отточенной язвительностью. Минги сначала смотрел на него с полной серьезностью, широко раскрыв глаза, пытаясь вникнуть в услышанный бред. Но по мере того как тот продолжал, его лицо начало меняться. Брови поползли вверх, губы задрожали, и наконец из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук, который тут же перерос в оглушительный, раскатистый хохот. Он схватился за живот, буквально складываясь пополам. — Ахахаха! Боже ж ты мой! — он выдохнул, вытирая слезу с глаза. — «Синдром вечно насупленного мудака»! Точно! Попадание в десятку! Я бы ему этот диагноз в рамочке на стену повесил. Пак смотрел на него, и на душе стало чуть теплее. В этой абсурдной шутке, в этом совместном, пусть и язвительном, высмеивании общего «друга» было что-то странно… объединяющее. Сон, всё ещё давящийся от смеха, выпрямился и взглянул на мужчину, ожидая увидеть хотя бы намёк на улыбку, на подмигивание, что угодно, что подтвердило бы шутку. Но лицо Сонхва оставалось абсолютно бесстрастным, гладким, как поверхность озера в безветренную ночь. Его глаза смотрели на Минги с тем же холодным интересом, с каким он, вероятно, изучал диаграммы мозговой активности. Смех застрял у него в горле, превратившись в короткий, неуверенный кашель. Он заморгал, его ухмылка медленно сползла с лица, сменяясь настороженным, почти испуганным недоумением. — Погоди… — просипел он, пристально вглядываясь в его лицо. — Это… что, честный диагноз? Правда? Ты сейчас не шутил? — В Международной классификации болезней такого диагноза, разумеется, нет, — ответил он своим ровным тоном, наблюдая, как глаза округляются ещё больше. — Это скорее… профессиональный жаргон. Для описания особо сложных случаев. — Блять… — выдохнул Сон, и в его голосе прозвучала неподдельная жалость и ужас. — Так это… лечится вообще? Это же пиздец, да? Там же в голове всё сломалось нахуй, наверное. Таблетками можно это исправить? Или… уже поздно? Он же совсем ебнувшийся, если это правда. Уголок губ Сонхва дрогнул. Всего на миллиметр. Быстрое, почти невидимое движение, которое Минги, уставившийся на него в ожидании приговора, скорее всего, не заметил. Психотерапевт выдержал паузу, наслаждаясь моментом полного, абсолютного замешательства на лице. Он видел, как тот уже мысленно примеряет на Хонджуна смирительную рубашку и представляет его в палате для буйных. — Я пошутил, — произнес он, и его голос, наконец, потерял врачебную монотонность, окрасившись теплой, живой интонацией. — Выдумал всё это на ходу. Он мягко рассмеялся — тихим, бархатным смехом, который был так же неожидан, как и его улыбка. — Хотя, — добавил он, снова делая задумчивое лицо, но уже с лукавым блеском в глазах, — определение «синдром вечно насупленного мудака» подходит ему на удивление точно. Минги застыл с открытым ртом, его мозг, казалось, с трудом перезагружался. Секунду он просто молчал, переваривая, а потом снова, ещё громче, расхохотался, на этот раз с чувством полного облегчения. — Да я же чуть не поверил! Говорил так серьёзно, будто лекцию читаешь! Я уж думал, с ним всё кончено, прямая дорога в психушку. — В психушке ему было бы, наверное, скучно, — с лёгкой усмешкой заметил он. — Не для его натуры это место. Они снова зашагали по ночному переулку, но атмосфера между ними теперь была совершенно иной. Лёд растаял, сменившись тёплым, почти дружеским взаимопониманием. Минги то и дело поглядывал на Сонхва с новым, неподдельным уважением, смешанным с восхищением. — Все понятно, — произнес он тихо, и его голос прозвучал глубже, задушевнее. Он покачал головой, словно разгадал наконец сложную загадку. — Теперь-то я вижу, что Хонджун в тебе нашёл. Пак, который секунду назад повеселел, замер. Его безупречное спокойствие на мгновение дрогнуло. Он медленно повернул голову, его брови слегка поползли вверх в немом вопросе. — Что? — это единственное, что он смог выжать из себя, и его голос прозвучал чуть выше обычного. Он слегка отвёл взгляд, его пальцы непроизвольно поправили прядь волос, которую унесло ветром. Сон, видя его замешательство, лишь мягко усмехнулся, но не стал развивать тему. — Ничего, забей, — отмахнулся он. — Я не думал, что… В общем, спасибо, что выслушал всю эту муть и не послал меня куда подальше. — Все в порядке. Ты делаешь важное дело для своего друга. — Да у меня от одной мысли, что он может снова скатиться в эту пустоту, сердце в пятки уходит. Но ты как-то всё разложил по полочкам. С тобой как-то… спокойнее становится. Даже с учётом всей этой ебанутости, в которую мы все вляпались. Они дошли до угла переулка, где улица расходилась в две стороны. Машина Сонхва была припаркована в противоположном направлении. — Я налево, — кивнул Пак, останавливаясь. — А я прямо, — Минги ткнул большим пальцем вперед. — Значит, так и решили? Ты поговоришь с Чонхо? — Да. Не знаю когда, но обязательно. — Ладно… Держи ухо востро, Сонхва. И… спасибо ещё раз. Пак в ответ лишь коротко кивнул. Больше ничего и не нужно было говорить. Минги развернулся и зашагал прочь, его силуэт быстро растворился в темноте. Он смотрел ему вслед, всё ещё чувствуя тёплое чувство в груди, которое никак не вязалось с холодным рационализмом, которым он обычно руководствовался.

***

Юнхо стоял в полумраке гаража, припаркованной черной машины без опознавательных знаков. Воздух пах маслом, холодным металлом и сладковатым ароматом оружейной смазки. Рядом, прислонившись к багажнику и лениво перебирая затвор своей винтовки, болтал его напарник по сегодняшней ночной вылазке. — …И представляешь, эта дура так и не поняла, что я подменил документы прямо у нее под носом! — Он беззвучно смеялся. — Сидит, пьет свой латте, строит глазки бариста, а я уже в соседнем кафе с ее паспортом и билетами в Бали. Жаль, отменять пришлось, задание же было. Чон не отвечал. Его движения были выверенными, ритуальными. Он начал с нижнего слоя — обтягивающего терморегулирующего костюма черного цвета, который сидел на нем как вторая кожа, не стесняя движений. Затем — тактические штаны с системой, куда он быстрыми, автоматическими движениями начал крепить подсумки. — Кстати, насчет Бали, — напарник, не дожидаясь ответа, продолжал свой монолог, вскидывая винтовку к плечу и проверяя прицел. — Я там однажды был по работе. Не по нашей, так, мелкий заказ. Клиент попался… Скажем так, с причудами. Заставил меня пронести контрабанду в статуе Будды. Говорил, что так надежнее. В итоге таможня чуть всю статую на куски не разобрала, искала наркоту. А там, блять, бриллианты! Юнхо натянул черную водолазку с высоким горлом. Его пальцы в черных перчатках взяли бронежилет. Он застегнул боковые стропы, проверил посадку — плотно, но не сковывает дыхание. Вес распределился равномерно, привычно. — Так вот, — мужчина опустил винтовку. — После всей этой возни с Буддой я решил отдохнуть. Сижу в баре, пью коктейль, ко мне мужик подсаживается. Китаец, суровый такой. Оказалось, ему нужно было… Чон перестал слышать. Он подошел к открытому кейсу на капоте машины. Он взял балаклаву и надел ее на голову. Маска легла идеально. Он поправил ее, убедившись, что прорезь для глаз совпадает. — …и в итоге я ему этого попугая подсунул! — напарник закончил свою историю громким хохотом. — Он думал, это говорящий, а тот только клювом щелкал! Ну что, Гончий, готов? Юнхо, теперь полностью скрытый, повернул к нему голову. Свет от единственной лампочки горел в узких прорезях его глаз, не выдавая ни единой эмоции. Он кивнул. Его напарник, казалось, никогда не умолкал. Это могло раздражать, но на деле, создавало странный, непрерывный фон, который заглушал собственные мысли. Они сели в машину. Напарник за руль. Юнхо — на пассажирское сиденье. Машина тронулась, ее двигатель работал почти бесшумно. Городские огни поплыли за тонированными стеклами. — Проверка связи, — весело сказал мужчина, одним пальцем поправляя миниатюрный наушник-вкладыш в своем ухе. — Раз, два, три. Как слышно, товарищ немота? Чон поднес руку к своему уху, к такому же устройству. Щелчок. — Слышно, — его голос, пропущенный через простейший скремблер, звучал ровно и механически. — Канал чист. — Отлично! Значит, не оглох от моих баек. Едем по маршруту. Пробок нет, доберемся за двадцать. Успеем посмотреть на звезды с крыши. Юнхо молча смотрел на дорогу. Его пальцы бессознательно постукивали по ноге в такт работе двигателя. Маска не доставляла неудобств. Она была его щитом, его униформой. В ней он чувствовал себя… свободнее. Машина свернула в промышленную зону, замедлила ход и наконец остановилась в темном, заброшенном переулке между двумя складами. Они вышли. — Ну, поехали, — мужчина закинул свою винтовку за спину. — После тебя, Гончий, — жестом предложил напарник. Юнхо без разбега, несколькими точными, сильными движениями взобрался по стене, ухватился за нижнюю площадку лестницы и подтянулся. Лестница с лёгким скрипом опустилась. Он спрыгнул вниз, не издав ни звука. — Показушник, — проворчал напарник, но полез следом с заметно большим усилием и сопением. Они начали подъём. Чон двигался легко и быстро, словно его экипировка не весила ничего. Его силуэт сливался с тенями, лишь редкие блики света от далёких фонарей выхватывали на мгновение чёрную ткань его костюма. — Осторожнее на третьем пролете, там ступенька шатается, — предупредил напарник. Юнхо проверил ступеньку ногой, нашел надежную опору и перенес вес. Напарник, несмотря на свою болтливость, был не менее профессионален — его шаги были легкими, а в движениях чувствовалась тренированная сила. Вот и крыша. Они оказались на плоской заасфальтированной кровле шестиэтажного здания. Ветер здесь был сильнее, он гудел в ушах и трепал свободные края их одежды. — Красиво, — сказал мужчина, подходя к краю и глядя на огни в окнах. — Придётся двигаться по крышам, наша цель немного дальше. Юнхо кивнул. Нужное здание было на несколько этажей выше и дальше. Между крышами — зияющий провал улицы. — Я первый? — Нет, — голос Юнхо в наушнике был спокоен. — Я. Прикроешь. Он подошел к самому краю крыши, оценивая расстояние. Прыжок был на грани возможного. Но другого пути не было. Он сделал несколько шагов назад, чтобы разбежаться. — Эй, не сорвись. А то я потом твоему папаше-генералу отчет писать буду: «Ваш сын разбился, пытаясь прыгнуть, как человек-паук». Он мне не поверит… Он сделал глубокий вдох, наполняя легкие холодным ночным воздухом. Все его мышцы собрались в тугой пружине. Мир сузился до узкой полоски асфальта на противоположной крыше. И он рванул с места. Несколько мощных отталкивающих шагов, и он оттолкнулся от самого края. На мгновение его тело повисло в пустоте над освещенной улицей. Ветер свистел в ушах. Затем — удар ног о парапет противоположной крыши. Он перекатился через него, гася инерцию, и встал на одно колено, уже на нужной территории. Он обернулся. Напарник уже стоял на краю их крыши. Он не стал разбегаться. Он просто оттолкнулся, его тело описало в воздухе мощную, красивую дугу. Он приземлился рядом с Юнхо так же мягко, словно прыгал с табуретки. Юнхо выпрямился, его взгляд уже оценивал следующий отрезок пути. Теперь предстояло подняться выше. Рядом с ними возвышалась лестница, а от неё к следующему зданию, этажом выше, тянулась связка толстых коммуникационных кабелей в прорезиненной оболочке, туго натянутых над пропастью. — Жена на третьем месяце, представляешь? — в наушнике снова зазвучал голос напарника, пока тот проверял надёжность крепления кабелей. — на узи ещё не ходил с ней, но я чувствую — будет девочка. Чон молча подошёл к кабелям, с силой дёрнул их на себя — выдерживают. Он снял с разгрузки карабины, быстрым, отработанным движением пристегнул их к своей системе, обхватил кабели ногами и, перехватывая руками, начал быстро перемещаться вверх, словно гусеница. Мускулы на его руках и плечах напряглись, но дыхание оставалось ровным. Через несколько секунд он был наверху, отстегнул карабины и занял позицию, осматривая территорию. — …И чтобы на рисование ходила, — продолжал между тем напарник, начав своё движение по тому же маршруту. Его голос был чуть напряжён от усилия, но болтал он так же бодро. — Нет, лучше на танцы. Это элегантнее. Главное, чтобы не пошла в отца. В нашу… линию работы. Он подтянулся и встал рядом с Юнхо, отряхивая руки. Следующее препятствие было серьёзнее. До цели оставалось одно здание, но оно было выше их текущей позиции на два этажа, а между ними узкий, но глубокий переулок. Единственный вариант — вертикальная пожарная лестница на их стороне, ведущая на небольшой технологический выступ, а дальше — прыжок с него на балкон следующего здания и уже оттуда — на крышу. Чон первым подошёл к лестнице. Она была старой, ржавой, но на вид прочной. Он схватился за перекладины и начал подъём. Ржавчина осыпалась под перчатками. — Дочка… — вздохнул в наушнике напарник, начав карабкаться следом. Лестница затряслась и зловеще заскрипела. — Это ж сколько за ней ухажёров будет бегать? Придётся мне с ружьём на крыльце сидеть и каждого пугать. А ты, Гончий, будешь крёстным. Будешь её самообороне учить, чтобы сама могла любому хаму морду набить. Юнхо достиг выступа. Это была узкая бетонная плита, метра полтора в ширину. Он прижался к стене, оценивая ситуацию. Балкон на противоположной стороне казался достаточно прочным. Прыжок требовал не столько силы, сколько точности. Он оттолкнулся от стены, сделав короткий, но мощный рывок. На мгновение он снова почувствовал пустоту под ногами, свист ветра в ушах. Затем его ботинки с глухим стуком встретили бетонный пол балкона. Он перекатился вперёд, гася скорость, и встал в тени, слившись с темнотой. — Ну как, Гончий, живой? — Прыгай, — коротко бросил Юнхо, давая знать, что готов прикрывать его прыжок. Он услышал, как напарник откашлялся, сделал несколько громких вдохов-выдохов. — Ладно, полетели. Если че, жене передай, что любил… Шучу! С противоположной стороны послышался тяжёлый бег, отталкивание — и крупная фигура напарника, казалось, заполнила собой всё пространство между зданиями. Он приземлился на балкон с оглушительным грохотом, который в ночной тишине прозвучал как выстрел. Балкон задрожал, но выдержал. Последний рывок. С балкона на крышу вела стандартная металлическая лестница. Юнхо взбежал по ней за несколько секунд и наконец оказался на плоской, чистой крыше здания. Он тут же занял позицию лёжа у парапета, снял с плеча свою винтовку и начал готовить её к работе, устанавливая сошки и снимая защитные крышки с оптики. Через мгновение рядом с ним, тяжело плюхнувшись, улёгся его напарник. Тот замолк наконец, его дыхание постепенно выравнивалось. Он тоже начал готовить свою винтовку, но через паузу снова заговорил, уже без прежнего хвастовства, тише и задумчивее. — А если серьёзно, хочу, чтобы у неё всё было иначе. Чтобы она не знала, что такое стволы, погони и вот это всё. Чтобы папа у неё был… нормальный. Не тот, чью работу нельзя обсуждать в школе. Чон молча ввинчивал глушитель в дульную часть своего ствола. Его пальцы в перчатках не дрогнули ни на миллиметр. Он посмотрел в прицел, начал сканировать цель — освещённое окно в здании напротив. — Так что, наверное, это моя последняя такая вылазка, — тихо добавил напарник. — После этого — заявление и уход в охрану какого-нибудь супермаркета. Сиди себе, старичков от хулиганов защищай. Он замолк. Тишина на крыше стала почти осязаемой, нарушаемая лишь ветром. Он нашёл цель в перекрестии прицела. В наушнике больше не было болтовни. Была только работа. И тихие, несбыточные мечты о другой жизни, уносимые ночным ветром куда-то в сторону спящего города. Юнхо лежал неподвижно, его тело слилось с асфальтовым покрытием. Через прицел его винтовки был как на ладони ярко освещенный балкон гостиничного номера, где проходил благотворительный аукцион. В центре его внимания — Ли Чжинри. Она стояла, непринужденно беседуя с пожилым бизнесменом, её поза была воплощением изящества и контроля. Бриллиантовое колье на её шее сверкало под вспышками фотокамер, словно холодные слёзы. Задача была проста: обеспечить периметр. Никаких посторонних близко к цели. Никаких угроз. — Ничего не происходит, — пробормотал он в микрофон. — Цель в поле зрения. Обстановка спокойная. — Скукотища, — в наушнике раздался привычный ворчливый голос напарника. — Лучше бы я дома с женой сидел, сериал смотрел. Она там опять эти свои мелодрамы включила, наверное, ревёт в три ручья… Пальцы Юнхо в тактических перчатках лежали на цевье винтовки, не двигаясь. Его дыхание было ровным и медленным. Он сканировал толпу на балконе, окна соседних зданий, тени на крышах. Рутина. — Слева от тебя, на соседней кровле, у вентиляционных труб, — голос напарника в наушнике внезапно утратил всю свою привычную болтливую беззаботность. Он стал низким, собранным, стальным. — Вижу одного в чёрном. Прячется. Ведёт наблюдение за целью. Юнхо повернул голову, его прицел плавно пополз в указанном направлении. Он поймал силуэт. Высокий, мощный мужчина в чёрной облегающей одежде, почти неотличимый от тени. Он двигался от вентиляционного блока, его движения были быстрыми, точными и абсолютно бесшумными. Профессионал. Он занял позицию с почти идеальным обзором на балкон, где стояла Чжинри. Мужчина в чёрном слегка повернул голову, будто почувствовав движение на соседней крыше. И в этот миг тусклый свет от рекламного билборда, расположенного чуть ниже, упал на него под углом. Свет выхватил из темноты массивный, но чёткий силуэт, широкие плечи и… прядь волос, выбившуюся из-под кепки. Пшеничные волосы. Почти белые в этом призрачном свете. Мир сузился до перекрестия прицела. Чон перестал дышать. Время замедлилось, превратившись в густой, тягучий сироп. Его палец непроизвольно лег на спусковой крючок. Минги. — Слишком хорошо экипирован. Я иду первым. Подберусь поближе, посмотрю, что за птица. Прикрой. — Нет, жди… — начал Юнхо, но было уже поздно. Он услышал в наушнике короткий, шипящий выдох, означающий, что напарник уже в движении. Тот бесшумно отполз от своего укрытия и начал быстрое, скрытное перемещение по крыше в сторону здания, где затаился незнакомец. Между крышами был разрыв, но для их подготовки — преодолимый. Лёд ужаса, острый и безжалостный, пронзил Чона. Необъяснимое, животное предчувствие сжало его внутренности. Его пальцы непроизвольно сжали ложе винтовки. — Вернись на позицию! — его приказ прозвучал резко, почти с панической ноткой, что было строжайше запрещено протоколом. Ответа не последовало. В наушнике был лишь ровный гул пустого канала. Напарник отключил микрофон, действуя по своему усмотрению. — Блять! — он рванул свою винтовку, переводя прицел туда, куда ушёл его напарник, сканируя путь его движения. Его сердце забилось с непривычной силой, сбивая ровный ритм снайпера. В наушнике снова послышалось короткое, шипящее дыхание. Его напарник был уже почти на месте. Ещё несколько секунд — и он выйдет на прямую видимость. Ещё мгновение — и он либо обезвредит Минги, либо… Минги, с его навыками, сможет оказать сопротивление. И тогда кто-то из них двоих точно умрёт. Он увидел, как тень его напарника, низко пригнувшись, уже преодолела разрыв между крышами по узкой перемычке и теперь, словно призрак, скользила по гравийному покрытию в сторону вентиляционного блока. Его тело действовало на чистом, отточенном до автоматизма инстинкте. Он рванул свою винтовку, переводя прицел. Крестовина поползла, проскальзывая мимо силуэта Минги, цепляясь за тени, и наконец нашла свою новую цель. Голова его напарника. Четкая, недвижимая мишень в окуляре ночного видения. Тот замер на мгновение, оценивая обстановку, готовясь к финальному рывку. В ушах у Юнхо стоял оглушительный звон. Он не слышал больше ни ветра, ни собственного сердца. Он видел только перекрестие прицела и цель. Его палец, уже лежавший на спуске, плавно, без малейшей дрожи, задвигался. Выстрел. Глушитель на стволе его винтовки издал короткий сухой звук, больше похожий на щелчок или кашель. Но в кристально чистом ночном воздухе он прозвучал как раскат грома для тренированного уха. Пуля, выпущенная с дистанции, поразила цель с сокрушительной точностью. Голова напарника дёрнулась, его тело на мгновение застыло в неестественной позе, а затем безжизненно осело на гравий, слившись с тенями крыши. Чон не видел результата. Не ждал его. В момент выстрела он уже откатывался от парапета, его движения были резкими. Он спрятал винтовку за вентиляционный блок, сам прижался к холодному бетону, сливаясь с ним. Его глаза, суженные до щелочек, прильнули к краю укрытия. Его взгляд был прикован к тому месту, где секунду назад был Минги. Тот среагировал мгновенно. Услышав подозрительный звук, он не стал выяснять его природу — он просто исчез. Юнхо сканировал крышу. Ничего. Абсолютно ничего. Минги будто растворился в ночи. Но знал — он где-то здесь. Прячется. Ищет источник выстрела. Оценивает угрозу. Он затаился, замерев. Его пальцы сжали пистолет, извлеченный из кобуры. Винтовка была бесполезна в ближнем бою. Он слушал ветер, гудение города внизу, собственное дыхание в балаклаве. Он знал, что Минги не уйдет. Не сейчас. Он будет искать. И Юнхо должен был быть готов. Готов ко встрече с тем, кого он только что спас ценою жизни другого человека. Чон медленно, с почти болезненной аккуратностью, приподнял винтовку. Он прильнул к прицелу. Мир сузился до зеленоватого окуляра ночного видения, до круга, ограниченного линзой. Песчинки гравия, ржавые пятна на вентиляционных трубах, резкие тени — всё это проплывало в мерцающем поле зрения. И тогда в самом краю поля зрения, в перекрестии, что-то блеснуло. Неясный, тёмный объект. Он плавно повёл ствол, наводя резкость. Секунда, другая — и мир в прицеле обрёл пугающую чёткость. Это было дуло. Дуло другой винтовки. Длинное, холодное, безжалостное. А за ним, в смутном зелёном мареве ночного видения, — лицо. Вернее, его подобие. Маска, скрывающая черты, и два глаза, прижатых к своему прицелу. Глаза, которые смотрели прямо на него. Он увидел это едва заметное движение правой руки противника. Небольшой сдвиг плеча, почти неосязаемый. Палец, начинающий давить на спусковой крючок. Время замедлилось до ползучей скорости. Юнхо резко рванулся вбок, одновременно отталкиваясь ногами от асфальтового покрытия. Глухой хлопок выстрела с глушителем прозвучал почти одновременно с его движением. Пуля просвистела в сантиметрах от его плеча, ударив в вентиляционный блок с сухим металлическим стуком. Осколки краски и бетона брызнули во все стороны. Он уже катился по гравию, гася инерцию, и через мгновение был на ногах. Он не оглядывался — каждая доля секунды была на счету. Его ноги сами понесли его вперед, к краю крыши. Он оттолкнулся от парапета с такой силой, что мышцы на ногах горели огнем. На мгновение он снова повис в пустоте, над освещенными улицами, и ветер яростно рвал его одежду. Приземление на соседнюю крышу было жестким — он перекатился через плечо, чувствуя, как удар отдает во всем теле, но тут же был снова на ногах. За спиной послышался еще один приглушенный выстрел — пуля ударила в парапет там, где он только что был. Он бежал, не разбирая дороги, его дыхание ровным ритмом вырывалось из-под балаклавы. Граница следующей крыши приближалась стремительно — снова прыжок, на этот раз через широкий провал между зданиями. Он приземлился, едва удерживая равновесие, и продолжил бег, его ботинки отбивали дробный ритм по кровле. Он знал, что тот преследует его, слышал за спиной быстрые, уверенные шаги, более тяжелые, чем его собственные. Знал, что тот не отстанет. И тогда он услышал другой звук, не глухой хлопок винтовки с глушителем, а более громкий, отрывистый звук выстрела из пистолета. Минги сменил оружие — понял, что на таких дистанциях винтовка бесполезна. Пуля ударила в трубу рядом с его головой, заставив его инстинктивно пригнуться. Еще один выстрел — на этот раз рикошетом от бетонного блока. Чон резко свернул влево, за груду старых строительных материалов, и на мгновение выиграл несколько драгоценных метров. Его мозг лихорадочно работал, просчитывая маршрут. Впереди — череда более низких крыш, затем пожарная лестница, ведущая в темный переулок. Сон прижался спиной к холодной, шершавой поверхности, его грудь вздымалась от быстрого, ровного дыхания. Он почти поймал его. Этот призрачный снайпер, этот тёмный двойник, который в прошлый раз сорвал с него маску и заставил прыгать с крыши. А теперь… убил кого-то поблизости и убежал, как трус. И тут в его ухе, почти незаметно встроенном в слуховой проход, раздался резкий, шипящий щелчок, а затем — ледяной, не терпящий возражений голос Чонхо. — Возвращайся на позицию. Немедленно. Минги чуть не дёрнулся от неожиданности. Его палец ослабил давление на спусковой крючок. — Не сейчас, босс, — прошипел он в ответ, не отрывая взгляда от убегающей тени вдали. — Он здесь. Тот самый ублюдок с крыши, который видел моё лицо. — Чжинри выходит из здания. Без видимой охраны. Ты нужен здесь, сейчас. Брось эту игру в кошки-мышки. — Это не игра! — Ярость прорвалась в его шёпот, он с силой сжал пистолет. — Он знает меня в лицо, Чонхо! Если он жив, он рано или поздно выйдет на нас! Я должен его устранить! Тень вдали делала очередной головокружительный прыжок между крышами, и Минги знал, что если он сейчас же не рванется в погоню, то потеряет его навсегда. Голос в наушнике стал тише, но от этого ещё более опасным, каждый звук был отточен, как лезвие бритвы. — Ты ослушался прямого приказа на последнем задании, и это едва не стоило тебе жизни и не сорвало всю операцию. Возвращайся. Это приказ. Сон издал агрессивный звук, рвущийся из самой глотки. Всё его существо, каждый мускул, каждый нерв кричал о необходимости преследования. Он мысленно уже просчитывал траекторию прыжка, путь для перехвата. Он оставался в своей стойке ещё несколько секунд, его тело было напряжено как струна. Минги смотрел, как тёмный силуэт на соседней крыше становился всё меньше и менее чётким, пока окончательно не растворился в хаосе ночных огней и теней. Убежал. С громким, яростным проклятием он с силой ударил кулаком в бетонный парапет рядом с собой. Боль резко пронзила костяшки, но он её почти не почувствовал. — Считай, что ты в долгу у смерти, ублюдок, — прошипел он в пустоту. Развернувшись так резко, что гравий хрустнул под ботинками, он рванул с места. Он бежал обратно к своей исходной позиции. Каждый его шаг был отбит внутренней яростью, каждый вздох — клятвой о мести. Сон прильнул к окуляру бинокля. Внизу, у чёрного внедорожника, стояли двое с квадратными челюстями и пустыми глазами. Они не суетились, не осматривались по сторонам. Просто ждали, застыв. — Двое телохранителей. Они ждут, пока она сядет в машину, — его голос в наушнике был низким и ровным, без единой нотки сомнения. — Стоят как вкопанные. Не отойдут ни на шаг, пока она не окажется внутри. Он отполз от края крыши. Винтовка с глушителем была тяжёлым, холодным укором в его руках. Он бережно, почти с нежностью, уложил её в длинный кейс, защёлкнул замки и задвинул под массивный блок кондиционера, в глубокую тень, где её не выдадут даже случайные блики. — Попробую спуститься по пожарной лестнице с северной стороны. Тихо сниму этих двоих, — он говорил, уже подползая к тёмному, почти невидимому во мраке железному трапу. — Займу место водителя. Он перекинул ноги через парапет, его ботинки нашли первую перекладину ржавой лестницы. Металл тихо застонал под его весом, но выдержал. Он начал спуск, двигаясь плавно, сливаясь с вертикальной тёмной поверхностью стены. Его взгляд был прикован к двум фигурам внизу. Они всё так же стояли, один из них что-то сказал другому, тот кивнул. — Будь аккуратнее. Не наделай шума. — Послышался голос Чонхо. Минги, уже спустившийся на несколько метров, усмехнулся про себя. — Понял, — коротко бросил он в микрофон и продолжил спуск. Внизу телохранители все так же стояли, не подозревая о приближающейся угрозе. Один, тот, что поближе к лестнице, достал пачку сигарет, собираясь закурить. Это была его последняя ошибка. Он оказался на земле бесшумно, как падающий лист. Прижался к стене, сливаясь с глубокой тенью, и несколько секунд просто наблюдал, выбирая момент. Сигарета только коснулась губ, когда из темноты выросла чёрная фигура. Удар был быстрым — короткий, резкий, прикладом пистолета в основание черепа. Мужчина не успел издать ни звука, его глаза закатились, и он начал оседать. Минги поймал его, не дав упасть с грохотом. Второй, услышав подозрительный шорох, обернулся. Его рука потянулась к кобуре. Железная хватка сомкнулась на его горле, перекрывая кислород. Спустя несколько секунд тело обмякло. Двое тел лежали в грязи и тени. Сон, не тратя времени, начал обыскивать первого. Его пальцы нащупали в кармане брюк твёрдый прямоугольник ключей с брелком. Он присел на корточки, осматривая второго охранника. Костюм. Неплохой, дорогой, тёмно-серый. Он не мог явиться перед Чжинри в своём обмундировании. Это вызвало бы вопросы. С проклятием, вырвавшимся тихим шипением, он начал стаскивать с него пиджак и рубашку. Он натянул пиджак на себя. Он сел в плечах отлично, но на груди и спине натянулся так, что вот-вот лопнут швы. — Блять, — пробормотал он, пытаясь застегнуть пуговицу. Она не сходилась. — Сидит, как на корове седло. Придётся не застёгивать. Он стянул с телохранителя галстук, кое-как намотал его на шею, подхватив ключи. Теперь нужно было избавиться от тел. Он огляделся. Рядом зиял открытый люк, ведущий в канализацию. Идеально. Схватив первого телохранителя под мышки, он без особых усилий оттащил его к люку и сбросил вниз, в темноту. Раздался глухой удар. Со вторым он проделал то же самое. Тела исчезли. Дверь внедорожника открылась бесшумно. Он скользнул внутрь, захлопнул её и оказался в просторном, но тесном салоне. Не теряя ни секунды, он принялся раздеваться. Сначала он сбросил свой жилет, затем чёрную водолазку. Его торс, покрытый шрамами и напряжёнными мышцами, на мгновение обнажился в прохладном воздухе салона. Затем он натянул на себя светлую, почти белую рубашку. Ткань с трудом, но поддалась. Он не стал застёгивать её до конца — верхние пуговицы расстегнуты, галстук болтался свободно. Пиджак он накинул сверху, не застегивая. Всё это время он не снимал чёрной маски, скрывавшей нижнюю часть его лица, и кепки с опущенным козырьком. Его лицо оставалось скрытым. Он провел ладонями по прохладной кожаной обшивке руля, привыкая к его хвату. И тут его взгляд упал на его же собственные руки, лежащие на руле. Он тут же выругался сквозь зубы. На костяшках пальцев обеих рук четко выделялись татуировки. Стилизованные восьмёрки, их линии переплетались в символ бесконечности — лента Мёбиуса, уходящая в себя. В обычной жизни он на них не заострял внимания, они были частью его, как шрамы на костяшках. Но сейчас они кричали, привлекали к себе внимание, были клеймом, которое никак не сочеталось с образом аккуратного водителя. Его взгляд метнулся по салону, выискивая хоть что-то, чем можно было бы прикрыть пальцы. Перчатки были бы идеальны, но где их взять? Он рывком открыл бардачок. Внутри лежали стандартные автомобильные документы в прозрачном файлике, пара салфеток, солнцезащитные очки. Никаких перчаток. Он лихорадочно ощупывал карманы в дверцах. Пусто. В кармане снятого пиджака телохранителя он нащупал лишь пачку жвачки. Отчаяние начало подступать холодными волнами. Он не мог рисковать. Его пальцы сами потянулись к аптечке, закрепленной сзади между сиденьями. Расстегнув пластиковые защелки, он вскрыл её. Стандартный набор: бинты, пластырь, антисептик, ножницы. Взяв рулон обычного лейкопластыря телесного цвета, он оторвал два длинных отрезка. Аккуратно, стараясь не скомкать, он закрыл пластырями каждый палец. Кожа стянулась, движения пальцев стали чуть более скованными, но метки были надежно скрыты. Он с силой выдохнул, воздух с шумом прошел сквозь ткань маски. Обернув оставшуюся часть пластыря вокруг указательного пальца, чтобы скрыть мелкие царапины, он швырнул рулон обратно в аптечку и захлопнул её. Дверь внедорожника открылась бесшумно. Сначала в салон ступила остроконечная лодочка туфельки на высоченном каблуке, затем — длинная стройная нога. Пахнуло морозной свежестью и дорогим, холодным цветочным парфюмом. Ли Чжинри погрузилась в кожаное сиденье, не глядя на водителя. Её внимание было всецело поглощено смартфоном, экран которого отбрасывал голубоватый отсвет на её безупречные черты. Она откинулась на подголовник. Минги, поймав её движение в периферийном зрении, мгновенно преобразился. Его спина выпрямилась, плечи расправились, вся его обычно расслабленная, чуть сутулая осанка сменилась на собранную, почти военную. Он взял руль двумя руками, его пальцы в пластырях легли на него с отточенной, формальной точностью. — Добрый вечер, госпожа Ли, — его голос прозвучал низко, вежливо и абсолютно безлико. Он намеренно слегка опустил его тембр, убрав привычную хрипотцу. — Куда изволите направиться? Чжинри, не отрывая взгляда от телефона, ленивым движением запястья откинула прядь волос. — В бутик «МунСан». В Каннаме, — бросила она сквозь зубы, её голос был плоским, без единой эмоциональной нотки. — Слушаюсь, — коротко ответил он, включая передачу и плавно трогаясь с места. Внедорожник бесшумно понесся по ночным улицам, оставляя за собой яркий след из гостиничных огней. Салон погрузился в тишину, нарушаемую лишь едва слышным гудением двигателя и тихими щелчками ногтей по экрану телефона. Минуты две они ехали молча. И вот, закончив писать сообщение, Чжинри наконец оторвала взгляд от телефона. Её глаза, холодные и оценивающие, скользнули по салону, по креслу водителя, по его затылку и наконец остановились на отражении в зеркале заднего вида. Она увидела там незнакомца. Кепку с опущенным козырьком, скрывающим верхнюю часть лица. И чёрную, плотную маску, закрывающую всё ниже носа. Её тонкие, безупречно подведённые брови едва заметно поползли вверх. Минги поймал её взгляд в том же зеркале. Он видел, как её глаза сузились, в них вспыхнула тень не просто удивления, а настороженности, граничащей с подозрением. Он не стал ждать вопроса. Слегка наклонив голову, он приложил кулак в пластыре к губам под маской и подавил короткий, сухой, но нарочито громкий кашель. — Прошу прощения, госпожа Ли, — произнёс он, и его голос намеренно стал чуть более хриплым, сиплым. — Я, кажется, простудился. Не хотел бы подвергать вас риску. Вам, наверное, тоже стоит поберечься, на улице довольно прохладно. Прибавить тепла в салоне? Взгляд женщины в зеркале на мгновение задержался на нём, затем медленно скользнул в сторону, к затемнённому окну. Подозрение в её глазах не угасло полностью, но отступило, вытесненное ленью и привычным равнодушием. Снисходительность сильных мира сего к мелким неудобствам, причиняемым прислугой. — Нет, — ответила она коротко, возвращаясь к своему телефону. — Так нормально. — Как пожелаете, — кивнул Минги, снова уставившись на дорогу. Он плавно влился в поток машин, его мозг лихорадочно работал. «Бутик «МунСан». В Каннаме. А где, блять, этот «МунСан»?» — пронеслось в его голове. Он не был частым гостем в центре Каннама, а уж тем более не шопился в бутиках с вычурными названиями. Его стихией были гаражи, склады и запылённые мастерские. И квартира Хонджуна в том же Каннаме. Но не в центре же! Он свернул в сторону Каннама, надеясь на авось. Пока они будут двигаться туда, придумает, что делать дальше. Надо как-то заманить её в штаб, но как? Сказать, что бутик переехал? Или что на дороге авария и путь перекрыт? — варианты проносились в его голове, один нелепее другого. Он украдкой посмотрел в зеркало заднего вида. Чжинри снова уткнулась в телефон, её пальцы быстро скользили по экрану. Он сосредоточенно вёл машину, стараясь не выдавать внутреннего напряжения. Улицы сменяли одна другую, огни фонарей мелькали за окном, создавая гипнотизирующий узор. Прошло минут десять. Сон уже начал мысленно проклинать все бутики мира и прикидывать, не рискнуть ли ему свернуть в знакомый промышленный район под предлогом объезда пробки. И тут он снова мельком глянул в зеркало. И замер. Телефон лежал у неё на коленях, её рука безвольно свесилась. Голова была откинута на подголовник, глаза закрыты. Её грудь медленно и ровно поднималась в такт дыханию. На её лице, обычно напряжённом и собранном, не осталось и следа высокомерия или настороженности — только глубокая, детская усталость. Он не поверил своим глазам. Минги кашлянул чуть громче, нарочито переключил передачу. Никакой реакции. Чжинри спала. Облегчение, острое и сладкое, волной накатило на него. Вот же везение! Сама судьба даёт шанс. Теперь не нужно было придумывать сложные схемы и оправдания. Он мог просто ехать. Ехать прямо в штаб. Он тут же сменил курс, плавно развернув на ближайшем перекрёстке и направив машину в нужную сторону. Его пальцы в пластырях расслабили хватку на руле. Теперь главное — вести машину максимально плавно, чтобы не разбудить спящую львицу. Каждая кочка, каждый резкий манёвр могли стоить ему всего. Внедорожник покачивался на поворотах, словно колыбель. Минги прибавил температуру в салоне, создав комфортные условия для сна. Промежуток времени стёрся, превратившись в монотонный гул двигателя и мелькание уличных огней за тонированными стеклами. Чжинри провалилась в глубокий, беспамятный сон, измученная бесконечными вечерами и напряжением. Её сознание медленно, нехотя начало возвращаться из небытия, вытягиваемое на поверхность резким, непривычным звуком. Щелчок. Звук открывающейся двери. С усилием она заставила глаза открыться. Мир плыл, был размытым. И прямо перед собой, в проёме открытой двери, она увидела фигуру. Высокую, широкоплечую. В свете тусклого уличного фонаря, падающего из-за его спины, она разглядела белую рубашку, тёмный пиджак, болтающийся галстук. И маску. Чёрную плотную ткань, скрывающую нижнюю часть лица. И кепку, отбрасывающую тень на глаза. В мозгу что-то щёлкнуло, коротко и тревожно. Паника, острая и леденящая, ударила в виски, смывая остатки сна. Её сердце забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Она инстинктивно рванулась назад, вглубь салона, её пальцы вцепились в кожаную обивку сиденья. — Что вы делаете? — её голос прозвучал сдавленно, но в нём уже звенела сталь. Минги не ответил. Вместо этого он быстрым, мощным движением влез в салон, его крупное тело заполнило пространство, отрезая ей путь к отступлению. Та закричала. Короткий, отрывистый, переходящий в резкий, пронзительный вопль, полный чистого, животного ужаса. Её руки, изящные и острые, с длинными ногтями, взметнулись, чтобы ударить, поцарапать, оттолкнуть. Его левая рука — большая, сильная, с пальцами, заклеенными странными лейкопластырями, метнулась вперёд и с лёгкостью сомкнула оба её запястья в одном захвате. Её тонкие кости хрустнули под давлением. Она пыталась вырваться, но её силы были ничтожны по сравнению с его мощью. — Отстань от меня! Убирайся! — её крик стал громче, истеричнее. Она извивалась, пытаясь ударить его ногами. Её острый каблук туфли-лодочки с силой вонзился ему в голень, прямо сквозь ткань брюк. Сон лишь резко выдохнул от неожиданной боли, но его хватка на запястьях не ослабла ни на миг. Он придавил её ещё сильнее к сиденью, своим весом обездвиживая её бёдра. — Успокойся, — его голос прозвучал из-под маски низко, хрипло, но на удивление спокойно, почти устало. — Ты не в моём вкусе. — Кто ты такой? Что тебе нужно? Денег? — её глаза, широко раскрытые от ужаса, бешено метались по его скрытому лицу. — Мне нужно, чтобы ты немного поспала. И в этот миг она увидела, как его свободная рука потянулась к ней вместе с шприцом. Паника вернулась с утроенной силой, вырвавшись наружу новым, оглушительным криком. Она забилась с новой силой, пытаясь вывернуться. Игла блеснула в тусклом свете. Чжинри издала последний, отчаянный, душераздирающий вопль, который оборвался, едва успев начаться, когда острая сталь вошла в её шею. Теплая волна жидкости разлилась по телу, и почти мгновенно мир поплыл у неё перед глазами, звуки стали отдалёнными, а тяжёлая, тёмная пелена накрыла её с головой, унося в небытие. Её тело обмякло в его руках.

***

Сознание возвращалось к Чжинри медленно и мучительно, как сквозь густой дым. Сначала — тупая боль в висках, тошнотворная тяжесть во всём теле. Затем — осознание неестественной скованности. Она попыталась пошевелиться, но не смогла. Её руки были отведены за спину и притянуты к холодным металлическим перекладинам стула. Лодыжки связаны. Она заставила себя открыть глаза. Мир плыл, был размытым. Она находилась в просторном, но абсолютно пустом помещении с голыми бетонными стенами и высоким потолком, с которого свисала одна-единственная лампочка в металлическом колпаке, отбрасывающая круговой свет. Воздух пах пылью, холодным цементом. Паника, острая и слепая, ударила в грудь. Она рванулась, пытаясь высвободиться, но грубые нейлоновые стяжки лишь глубже впились в её кожу. Стул с скрипом закачался на неровном бетонном полу. Именно в этот момент её взгляд, метавшийся в ужасе по пространству, наткнулся на них. Прямо перед ней, в нескольких метрах, стоял простой металлический стул. На нём сидел Чхве Чонхо, одетый в чёрный костюм-тройку, его поза была расслабленной, нога закинута на ногу. В его тёмных, бездонных глазах не было ни гнева, ни злорадства, ни даже простого любопытства. Только пустота. Ледяная, всевидящая пустота. А за его правым плечом, отбросившая длинную тень под единственной лампой, стояла та самая фигура из кошмара. Тот самый водитель. Теперь он был в своей привычной одежде. Чёрная маска и кепка были сняты, и она впервые увидела его лицо — с резкими чертами, колючими глазами, в которых сейчас читалось откровенное, хищное удовольствие. Он скрестил руки на мощной груди, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользил по ней, будто по вещи. По периметру комнаты, сливаясь с тенями у стен, стояли ещё двое — крупные, неподвижные мужчины в тёмных костюмах. Осознание всего ужаса своего положения обрушилось на Чжинри с сокрушительной силой. Её выкрали. И теперь перед ней сидел Чонхо. Это не было случайным нападением с целью выкупа. Это было нечто гораздо хуже. — Что это значит? — её голос прозвучал хрипло, сорванно, но в нём уже зазвенела привычная сталь, маска высокомерия, за которой она пыталась спрятать животный страх. — Чхве Чонхо? Что за дурацкая шутка? Немедленно отпустите меня! Что я вам сделала? Деньги что ли, нужны? Она снова рванулась, заставляя стул скрипеть и подпрыгивать. Её крик, громкий и требовательный, разбился о голые бетонные стены и повис в воздухе, не встретив ни малейшего отклика. Чонхо медленно, с почти змеиной грацией, наклонился вперёд, поставив локти на колени и сложив пальцы в замок. — Не унижайте себя, госпожа Ли. И не унижайте меня. Мы оба прекрасно понимаем, что это не о деньгах. Вы знаете, что вы сделали, — его голос был ровным, бархатистым. — Так же хорошо, как и я. Он выдержал паузу, давая ей прочувствовать каждый момент этого молчания, каждый вздох в давящей тишине подвала. — Вы позволили себе тронуть то, что принадлежит мне, — продолжил он, и в его голосе впервые прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, сталь. — Вы решили, что можете безнаказанно играть в свои грязные игры, используя моих людей. Вы посмели угрожать тому, кто является моей собственностью. Лёд ужаса сковал её изнутри. Все из-за какого-то бледного, тщедушного мальчишки? — Я… я не знаю, о чём ты! Это ошибка! — Зачем вы увязались за Есаном? — его вопрос прозвучал тихо, но отчётливо, перерезая её крики. — Кто ваша цель? Он? Или через него вы хотели выйти на меня? Чжинри замолчала, её грудь тяжело вздымалась. Глаза, полные ярости и страха, выжидающе смотрели на него. Она сжала губы в тонкую, упрямую линию. Молчание было её ответом. Гордыня и расчёт взяли верх над страхом — признаться значило проиграть окончательно. Чонхо медленно кивнул, как будто получил ожидаемый ответ. Он откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул мимо неё, к стоящим в тени мужчинам. Один из них шагнул в круг света. В его руке блеснуло лезвие ножа. Женщина инстинктивно рванулась назад, когда он приблизился, но её удержали стяжки на лодыжках. Лезвие с лёгким шелестом разрезало нейлон, крепящий её к стулу. Кровь снова хлынула к онемевшим пальцам, вызывая мучительное покалывание. Она не стала ждать. Едва почувствовав свободу, она дико рванулась с места, пытаясь оттолкнуть телохранителя и сделать хоть шаг к мнимому выходу. Её руки, слабые и дрожащие, отчаянно замахнулись, чтобы ударить, поцарапать. Но её движение было грубым и предсказуемым. Мощная рука с лёгкостью снова словила оба её запястья, сжимая их в стальных тисках и связывая вновь. — Не трогайте меня! Грязное животное! — её крик снова сорвался с губ, но теперь в нём слышалась не только ярость, но и отчаянная, беспомощная истерика. Она извивалась, пытаясь укусить его за руку, плюнуть в него. — Чонхо! Прикажи ему убрать руки! Ты слышишь?! Я с тобой разговариваю! Ты не имеешь права! Чонхо смотрел на эту сцену с тем же ледяным безразличием. Он не удостоил её взглядом, его внимание было приковано к чему-то в пустоте перед ним. Второй охранник вышел из тени, неся большую пустую металлическую бочку. Он поставил её с глухим стуком в центре круга света. Бочка была старой, с облупившейся краской и ржавыми подтёками. Увидев её, Чжинри замолкла на полуслове. Её крик застрял в горле. Глаза расширились, в них вспыхнуло первобытное, неосознанное понимание чего-то ужасного. Её борьба стала ещё более отчаянной, но беспомощной. Охранник, державший её, легко приподнял, как ребёнка. Её ноги, всё ещё скованные стяжками, беспомощно дёргались в воздухе. Она кричала уже без слов — один долгий, пронзительный вопль ужаса, который эхом отражался от голых стен. Её грубо посадили в бочку. Она пыталась опрокинуть ее, выпрыгнуть, но её плечи были тут же с силой прижаты грубыми руками, зафиксировав её. Бочка была достаточно глубокой, чтобы удерживать её, но недостаточно, чтобы скрыть полностью. — Госпожа Ли, — голос нарушил тишину, прозвучав как удар хлыста, несмотря на внешнюю мягкость. — Я задал вам вопрос. У вас есть что сказать? Какое-либо объяснение, оправдание или, возможно, имя того, кто стоит за вами? Мысли Чжинри метались в паническом вихре, натыкаясь на обломки её прежних представлений. Она всегда знала Чонхо как прилежного бизнесмена. Его имя было синонимом безупречной репутации, холодной, но справедливой деловой хватки. В светских гостиных о нём говорили с почтительным придыханием: «Чонхо? Жесткий, но честный. С ним можно иметь дело. Он держит слово». Он был воплощением порядка, расчёта, контроля. Даже его немногословие и отстранённость воспринимались как атрибуты сильного лидера. И теперь, сидя в этой вонючей, холодной бочке, глядя в эти глаза, в которых не было ничего человеческого, она поняла масштабность чудовищной ошибки. Они видели айсберг, гордясь тем, что разглядели его вершину, и не подозревали о ледяной, смертоносной глыбе. И тут, как удар молотка по хрусталю, ее осенило. Осенило с такой ясностью, что перехватило дыхание. Отец знал. Он всегда знал, с кем имеет дело. Он знал, что отправляет в пасть к волку, прикрывающемуся овечьей шкурой делового костюма. И все равно он… он… Мысль была настолько чудовищной, что ее разум отказывался ее принять. Предательство. Холодное, расчетливое предательство родной крови. Он пожертвовал ею. Возможно, чтобы спровоцировать Чонхо. Возможно, чтобы избавиться от дочери, ставшей неудобной. Возможно, по какой-то другой, еще более изощренной и грязной причине. Но факт оставался фактом: она была здесь одна, а он, ее отец, был где-то там, в своем теплом, безопасном кабинете. Минги, стоявший за спиной как мрачная статуя, почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он видел многое. Он был темным инструментом в руках Чонхо долгие годы, выполнял приказы, устранял угрозы, проливал кровь. Но эта холодная демонстрация абсолютной власти, это сведение человека до состояния вещи… Такого он не видел давно. Чонхо, погруженный в свои бизнес-битвы и заботу о Есане, словно забыл о своих самых острых когтях. И сейчас эти когти медленно, с тихим скрежетом, выдвигались вновь. Ее гордыня, страх — всё смешалось в одном яростном, самоубийственном порыве. Если уж гореть, то сжечь всё дотла. Она резко подняла голову, и её взгляд, острый и безумный, впился в неподвижное лицо. Губы, дрожащие от сдерживаемых рыданий, растянулись в гримасе, напоминающей улыбку. — Отец… — прохрипела она, и слово обожгло ей губы, как кислота. — Это всё… он. Чхве не шелохнулся. Его пальцы, сложенные в замок, оставались неподвижны. Но Минги почувствовал, как воздух стал еще гуще, еще тяжелее. — Он сказал, что у тебя появилось слабое место. Что этот… бледный щенок, что прячется у тебя за спиной… Есан… что он твоя ахиллесова пята. Она закинула голову, и слезы, наконец, хлынули из ее глаз, оставляя черные дорожки от туши по щекам. Но это были не слезы раскаяния. Это были слезы ярости и унижения. — Я ничего о нем не знаю! — выкрикнула она. — Ничего! Мне было плевать, кто он, откуда, что он для тебя значит! Он был просто… рычагом. Инструментом, чтобы надавить на тебя! Ее грудь судорожно вздымалась, она пыталась поймать воздух, но его не хватало. — И знаешь что, Чонхо? — ее голос внезапно стал громким, пронзительным, полным горького торжества. — Я просто угадала! Просто посмотрела на тебя, на то, как ты его от всех ограждаешь, и поняла! Он — твоя слабость. Твоя единственная, жалкая уязвимость. Она снова залилась этим истеричным, беззвучным смехом, дергаясь в нелепых попытках вырваться. — Я думала, ты… Титан. Неприступная крепость. А на тебя, великого и непобедимого, оказалось так легко надавить! Достаточно было просто тронуть этого парнишку! И ты сразу… сразу показал свои истинные цвета! Приполз, как собака, защищать свою косточку! Собрал свой маленький цирк уродов… — она мотнула головой в сторону Минги, и её губы скривились в гримасе презрения. Весь её гнев, вся обида на отца, который бросил её в эту мясорубку, вылились сейчас на Чонхо. Она пыталась ранить его, унизить, растоптать его холодное величие, даже понимая, что этим подписывает себе приговор. Чхве слушал её тираду с тем же каменным, невозмутимым выражением лица. Её слова, полные яда и отчаяния, разбивались о его ледяное спокойствие, как волны о скалу. Когда её голос, сорванный до хрипа, наконец умолк, в подвале повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь её прерывистым, свистящим дыханием. — Зачем вашему отцу, Ли Донхену, давить на меня? Какую трещину в стене он пытается найти, чтобы обрушить всё здание? Женщина, выдохшаяся и трясущаяся от слёз и смеха, снова подняла на него взгляд. В её глазах плясали безумные огоньки. — Зачем? — Она фыркнула, и звук вышел сопящим. — Потому что ты слишком долго сидишь на своём троне, Чонхо. Слишком высоко забрался. Думаешь, ты неприкасаем? Что все должны склоняться перед твоей репутацией? — Она с силой дёрнулась в своих оковах, и бочка скрипнула. — Отец сказал… что пора менять власть. Что твоё время прошло. Ты — устаревшая модель. И все, кто имеет глаза, это видят. Ты просто… зазнался. Чонхо медленно кивнул, словно ставя последнюю точку. — Минги. Минги, стоявший всё это время как изваяние, мгновенно отозвался. Он не произнёс ни слова, просто развернулся и тяжелыми, уверенными шагами направился вглубь, в зону, скрытую за пределами круга света. Его силуэт растворился в темноте. Сердце Чжинри снова забилось в паническом ритме. Она слышала его шаги, удаляющиеся и возвращающиеся. И вот он снова появился в свете лампы. В каждой его руке было по большому ведру. Они казались тяжёлыми, содержимое внутри густо плескалось, издавая мокрый, шлёпающий звук. Он поставил ведра на пол рядом с бочкой с глухим стуком. Осознание пришло не сразу. Сначала это была просто тень недоумения. Потом — холодная игла страха. И наконец — ледяная волна абсолютного, всепоглощающего ужаса, который вырвался из её горла оглушительным, душераздирающим криком. Она забилась в бочке с такой силой, что металл заскрипел, угрожая опрокинуться. Но мужчины снова грубо прижали её плечи, вдавливая обратно. — Чонхо! Останови их! — она кричала, её глаза, полные безумия, впились в его неподвижную фигуру. — Ты слышишь меня? Я приказываю тебе остановиться! Чонхо не шелохнулся. Он смотрел на неё, но взгляд его был пустым, обращённым внутрь себя, будто он решал сложную математическую задачу. Минги тем временем снял крышку с первого ведра. Серая густая жидкость внутри мерно колыхалась. Он взял ведро обеими руками. — Ты гнусный уебок! — её крик стал пронзительным, истеричным. Она выла, плевалась, пыталась вырваться. — Ублюдок! Мой отец… Он убьет тебя! Он придет по твою душу! Ты слышишь? Отсекут голову, как первому попавшемуся петуху! И все твои уроды полезут в щели, как тараканы! Ты увидишь, как твоя империя рушится, прежде чем умрешь! Я проклинаю тебя! Проклинаю! Её слова оборвались, превратившись в захлёбывающийся вопль, когда Минги, не спеша, наклонил первое ведро. Густая масса с тихим плеском хлынула в бочку, сначала покрывая её ноги, затем поднимаясь выше, к коленям. Холодная тяжесть обволакивала её кожу, проникая сквозь тонкую ткань платья. Бетонная жидкость медленно, неумолимо поднималась. Она достигла её бёдер, давя холодной, неживой тяжестью. Чжинри задыхалась, её тело билось в конвульсиях, пытаясь выпрыгнуть, вырваться из этого каменного савана. — Пожалуйста… — её крик сменился рыданием, мольбой, в которой не осталось ни капли гордости. — Чонхо… Пожалуйста… Я умоляю… Минги опустошил первое ведро и взялся за второе. Новая порция жидкого камня полилась в бочку, поднимаясь к её талии. Чонхо медленно поднялся со стула. Он посмотрел на неё в последний раз. — Ваш отец, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в давящей тишине, — получит свой ответ. И он узнает, что происходит с теми, кто пытается ковырять стены моего дома. Он поправил манжету пиджака, смахнув невидимую пылинку, и сделал первый шаг к выходу, в сторону поглощающей темноты за кругом света. Его спина, прямая и неуязвимая, была обращена к женщине, к её предсмертным хрипам, к плеску густеющего камня. Отчаяние, смешанное с яростью, вырвалось из её горла последним, хриплым воплем, когда бетонная жижа уже подбиралась к её подбородку, вынуждая запрокидывать голову, чтобы хоть на секунду отсрочить неизбежное. — Жди плохих вестей, Чонхо! Твоя уверенность… твоя слепота… погубит тебя! Ты легкомысленный дурак! Остерегайся тех, кого считаешь близкими… Он медленно обернулся. Его взгляд, тяжелый и бездонный, упал на нее. Минги, стоявший рядом, поймал беззвучный сигнал во взгляде Чонхо. Кивок, столь легкий, что его можно было и не заметить. Двое мужчин шагнули вперед. Один с силой надавил на голову Чжинри, заставляя ее с громким, отчаянным всплеском уйти под густую серую поверхность. Другой в это время поднял тяжелую металлическую крышку. Раздался оглушительный, короткий крик, мгновенно захлебнувшийся влажным хлюпаньем. Бетон сомкнулся над ее головой, поглотив последний звук. Мужчины с грохотом накрыли бочку крышкой. Глухой металлический лязг прокатился по подвалу, поставив точку. Чхве стоял неподвижно, глядя на теперь уже замкнутую емкость. Его лицо оставалось маской невозмутимости, но в глубине глаз, куда не добирался свет одинокой лампочки, что-то шевельнулось. Тревога, вызванная указанием на слепое пятно. Он развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь, его шаги теперь были быстрее и тверже. Тень от его фигуры скользила по стенам, а за ним, как верный пес, следовал Минги, оставляя в бетонной гробнице лишь тяжелую, давящую тишину и последнее пророчество, повисшее в холодном воздухе. Чонхо вышел на холодный ночной воздух, и тяжелая металлическая дверь с глухим стуком захлопнулась за его спиной. Он сделал несколько шагов вперёд, в сторону тёмного, пустынного переулка, и остановился, запрокинув голову. На небе не было звёзд, только низкие, тяжёлые тучи, поглотившие лунный свет. Его пальцы автоматически потянулись к внутреннему карману пиджака. Он достал плоский, отполированный до зеркального блеска серебряный портсигар. Он открыл его, извлёк одну длинную сигарету и зажал её между губами. Он снова полез в карман, пытаясь найти зажигалку. Внезапно рядом с ним, сбоку, чиркнуло колесо. Небольшое ровное пламя вырвалось из простой металлической зажигалки, которую Минги уже поднёс к кончику его сигареты. Чхве лишь слегка наклонил голову, позволяя пламени коснуться табака. Он глубоко затянулся, и едкий дым заполнил лёгкие, на мгновение отвлекая от давящей тяжести только что произошедшего. Первую затяжку он выпустил медленной, долгой струёй, наблюдая, как дым смешивается с холодным паром его дыхания и растворяется в темноте. Затем он снял сигарету с губ и, зажмурившись, с силой провёл большим и указательным пальцами по переносице, будто пытаясь стереть нарастающую головную боль или разогнать назойливую мысль. Сон, стоявший рядом, молча наблюдал. Он видел это напряжение в плечах. Он понимал, что дело не в самой Чжинри, с ней всё было ясно. Дело было в её последних словах. — Пиздит она, наверное, — тихо, почти беззвучно, проговорил Минги, его голос был низким и хриплым после долгого молчания. Он не смотрел на Чонхо, а уставился куда-то в темноту переулка. — Знает, что проиграла, вот и пытается гадить напоследок. Бросает слова, как гранату, в надежде, что осколками кого-то зацепит. Тот ничего не ответил. Он снова затянулся, и кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте, освещая на мгновение его непроницаемое лицо. — Она просто хотела, чтобы ты начал смотреть на своих людей с подозрением, — продолжил Минги уже увереннее. Он понимал, что его слова могут быть пустым звуком. Чонхо не был параноиком, но он был стратегом, и последнее предупреждение Чжинри, пусть и высказанное в истерике, попало точно в цель. — Возможно, — его голос прозвучал приглушённо, устало. — Но даже ложь иногда указывает на то направление, куда стоит посмотреть. Сон нахмурился, его собственные мысли закрутились вокруг этого. — Значит, копать будем? — спросил он без лишних предисловий. — Нет, — наконец произнес Чхве, и его голос обрёл привычную стальную твёрдость. — После сегодняшнего вечера Ли Донхен будет искать. Лучше всего на время замереть. Любая наша активность сейчас будет как сигнальная ракета. Я сам с этим разберусь. Минги замер. Слова прозвучали для него не как приказ, а как нечто иное. Как отстранение. Как намёк на то, что его непосредственная роль в этой части игры окончена. Он опустил взгляд, разминая пальцы, заклеенные пластырем. — А ты… — он начал неуверенно, его собственный голос прозвучал необычно тихо, почти сдавленно. — Ты точно не сомневаешься? Во мне? Вопрос повис в воздухе, густой и неловкий. Словно тяжёлый, уродливый камень, брошенный в тихий, ледяной пруд. Чонхо замер. Сигарета на полпути к его губам остановилась. Он медленно повернул голову к Минги, и его брови почти незаметно поползли вверх. В его тёмных, всегда таких холодных глазах вспыхнуло неподдельное, чистое изумление. Словно тот спросил, не сомневается ли он в том, что земля круглая. — Мы знакомы слишком много лет. Я доверял тебе свою спину, когда у нас за душой не было ни гроша, кроме отцовского договора. Я доверял тебе ключи от своих складов, коды от счетов и координаты баз. Ты — единственный, чью преданность я никогда, ни на секунду не ставил под сомнение. Даже в мыслях. Сон стоял, впитывая эти слова. Они падали на него не как похвала, а как весомый факт. Воздух вокруг них сгустился, наполненный невысказанным. — Знаешь, — начал он, и его голос, обычно такой громкий и уверенный, стал тише. — Когда твой отец подошёл ко мне в тот день, предложив работать на вас… Я тогда подумал… Вот же повезло мне. Свалилась халява. Деньги, крыша над головой, уважение. — Он посмотрел на Чонхо. — Но это была не халява. Это была сделка с душой. И знаешь что? Ни разу. Ни единого гребаного раза за все эти годы я не пожалел, что согласился. Он выдохнул, и из его губ вырвалось облако пара, смешавшееся с табачным дымом. Признание, вырвавшееся наружу, казалось, висело между ними в морозном воздухе — тяжёлое, честное и окончательное. Чхве слушал, не двигаясь. Его лицо оставалось маской, но в глубине глаз, в той самой, куда никто не мог заглянуть, что-то дрогнуло — тень чего-то тёплого и признательного, что бывает только между людьми, прошедшими бок о бок через огонь и воду. Он медленно кивнул, коротко и ясно, принимая эти слова как данность. — Детский сад, — произнёс Чонхо. — Его нужно ликвидировать. В срочном порядке. Минги оторвался от созерцания своих рук, его брови поползли вверх от искреннего, неподдельного удивления. — Детский сад? — переспросил он, не веря своим ушам. — Ты его, кажется, три года назад открыл… Вкладывался, ремонт делал. И сейчас хочешь все перечеркнуть? — Он стал еще одной слабостью, — холодно констатировал он. — После сегодняшнего Ли Донхен будет искать любую щель. Место, где можно надавить еще. Дети… Это идеальная мишень. Я не могу этого допустить. Он сделал последнюю затяжку и бросил окурок под ноги, раздавив его носком лакированного ботинка. — Скажи секретарю Мун перевести всех детей в другие, надёжные частные учреждения. Полностью за счёт компании. Все расходы компенсируем родителям. Пускай предупредят их… в общих чертах. Скажем, что в связи с возросшими операционными рисками и угрозой безопасности объекта мы вынуждены принять меры. Минги слушал, и его удивление медленно сменялось пониманием, а затем тяжёлой, гранитной серьёзностью. Он видел логику. Детский сад был не просто социальным проектом, он был для Чхве чем-то большим, чем просто отдушиной. И теперь он стал потенциальным оружием против них. И Чонхо, не моргнув глазом, от этого избавлялся. От того, что приносило радость. — Понял, — кивнул Минги, его голос снова стал низким и собранным. Чонхо стоял неподвижно, холодный ночной воздух обжигал лёгкие. Дым от сигареты уже рассеялся, но горечь на языке осталась. И не от табака. Слова Чжинри, её предсмертный хрип, висели в воздухе тяжёлым, ядовитым шлейфом. — Минги, — его голос прозвучал тихо, без прежней стальной уверенности, почти задумчиво. Он не оборачивался, продолжая смотреть в никуда. — Как ты думаешь… уже поздно пытаться отдаляться от него? Сон, который уже мысленно составлял план по ликвидации детского сада, застыл с полуоткрытым ртом. Он медленно повернул голову к Чонхо, его глаза округлились от неподдельного шока. — Ты… что? — выдавил он, и голос его сорвался на октаву выше. — Отдалиться? От Есана? Ты вообще в своем уме? — Я привёл его в этот дом, думая, что смогу защитить. Создать ему безопасный мир. А на деле я просто принёс его на линию фронта и поставил под удар. Каждый мой шаг, каждое моё решение теперь отзывается эхом в его жизни. Сегодня это была Чжинри. Завтра… — он не договорил, но смысл повис в воздухе, густой и неоспоримый. — Разве это не эгоизм? Держать его рядом, зная, что моя тень ядовита? Минги слушал, и его первоначальный шок медленно сменялся нарастающим, кипящим возмущением. Он сделал шаг вперёд, его массивная фигура нависла над мужчиной. — Ты спятил, блять! Ты думаешь, он выживет, если ты его сейчас оттолкнёшь? После всего, что между вами? Ты сломаешь его, Чонхо! Он не переживет этого. Он только-только начал дышать! — А если его убьют из-за меня? Что тогда? — его шёпот был поломанным и резким. — Лучше так, но живой. — Живой? — Минги фыркнул с таким презрением, что, казалось, воздух загорится. — Ты видел, каким он был? Безжизненная оболочка, которая боялась собственной тени. А сейчас? Он улыбается, Чонхо. Улыбается! Понимаешь? И ты хочешь вернуть его в этот ад добровольно? Чонхо закрыл глаза. Слова Минги били точно в цель, в самое больное место. Он представлял себе лицо Есана. Не то, что светилось от счастья, а другое — потухшее, потерянное, с глазами, в которых снова поселился ледяной ужас одиночества. — Он не сахарный. Он пережил такое, что тебе и не снилось. Да, он ломается. Но он всегда, слышишь, всегда поднимается. Он сильный, просто он сам об этом не знает. И ты… один из немногих, кто помогает ему это понять. Уголок губ Чонхо дрогнул. Не улыбка, а её бледная, усталая тень. — Да, — тихо, почти шёпотом, согласился он. — Он не сахарный. В этом ты прав. Он снова посмотрел в темноту, но теперь его взгляд был другим. Отдалить Есана? Нет. Это было бы не спасением. Если он — крепость, то Есан был не слабым местом. Он был тем, ради кого эта крепость строилась. И он был готов защищать до последнего вздоха.