На самом дне

Чонхо сидел в кровати, прислонившись спиной к массивному изголовью. В руках он держал раскрытую книгу — старый том японских хайку в потрёпанном кожаном переплёте. Свет бра падал мягким кругом на пожелтевшие страницы, оставляя его лицо в полутени. Он не столько читал, сколько позволял знакомым иероглифам успокаивать беспокойный вихрь мыслей, крутящихся в голове. Он услышал, как дверь приоткрылась, но не поднял глаз. Бесшумные шаги приблизились к кровати. Одеяло слегка зашевелилось у его ног, затем он почувствовал легкое давление, которое поползло вверх по его голеням к коленям. Только тогда Чонхо медленно опустил книгу, положив её в сторону на одеяло. Есан устроился на его бёдрах, поджав под себя ноги. На нём была одна из просторных кофт, белая, с широким вырезом, сползающим с одного плеча. Он сидел смотрел на него сверху вниз, его светлые волосы были слегка влажными после душа, а на щеках играл румянец. Не говоря ни слова, он медленно поднял руку. Его пальцы, тонкие и прохладные, коснулись кожи Чонхо между бровей. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, затем мягкое, настойчивое движение, будто он пытался разгладить складку, стереть следы напряжения. — Ты уже несколько часов хмуришься, — тихо сказал он. — С самого момента, как переступил порог. Даже когда читаешь. Его пальцы не останавливались, плавно скользя по надбровным дугам, словно сметая невидимую пыль. Чхве просто закрыл глаза, позволив этому прикосновению проникнуть сквозь него. Затем ладонь мягко опустилась, прильнув к его щеке. Большой палец провёл линию медленным, почти гипнотическим движением. Кан окончательно опустил руку, положив её на своё колено, но его взгляд, тёмный и бездонный в полумраке спальни, продолжал вопрошающе скользить по лицу. — Всё хорошо? Чонхо задержал взгляд на нём. Он видел отражение абажура в его широких зрачках, видел тень тревоги, которую тот пытался скрыть. Вместо ответа он медленно наклонился к прикроватной тумбочке. Щелчок открывающейся ручки прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Он засунул руку внутрь и через мгновение извлёк оттуда смартфон. Не свой, а другой — дорогой, женственный, в тонком золотом чехле, с небольшим, едва заметным сколом на краю. Он держал его в воздухе между ними, зажав между большим и указательным пальцами. — У меня к тебе просьба, — голос прозвучал мягко. Он протянул телефон Есану. — Всё, что на нём есть. Каждый байт. Письма, фото, переписки, заметки, удалённые файлы. История местоположений, логи звонков, резервные копии в облаках. Всё. Он смотрел прямо в глаза Кану, и в его взгляде не было ни тени сомнения или недоверия. Была лишь полная, абсолютная уверенность в его способностях. — Помоги мне найти все. Есан не сразу взял телефон. Он смотрел то на блестящий корпус, то на лицо Чонхо, и в его глазах читалась сложная гамма чувств. Он видел не просто устройство. Он видел историю, стоящую за ним. Причину той самой складки между бровей. Наконец, его пальцы сомкнулись на прохладном металле. — Вы её нашли, — тихо констатировал он. Это был не вопрос. В его голосе не было ни страха, ни удивления, ни торжества. Была лишь холодная, кристальная ясность, отточенная логика, складывающая разрозненные факты в единую, безрадостную картину. — Ту женщину с благотворительного вечера. Чхве не ответил сразу. Он изучал его лицо, выискивая в нём малейшую трещину, тень паники. Но не находил ничего из этого. — Что выдало? — Телефон. Он женский, дорогой, но со следами использования. Ты бы не сидел так просто хмурый, если бы это было что-то незначительное. Чонхо не стал отрицать. Он лишь медленно кивнул, коротко и ясно. Он наблюдал за ним, за его абсолютным, неестественным спокойствием. И это спокойствие тревожило его куда больше, чем возможная паническая атака или страх. — Всё в порядке? — тихо спросил он. Его голос потерял всю свою привычную твердость, в нём звучала только щемящая, обнажённая забота. — Да, — ответил он наконец. — Я не чувствую страха, если ты об этом. — Он перевёл взгляд на телефон, который он держал. — Она была угрозой. Теперь она — информация. А с информацией я умею работать. Это… проще. Так спокойнее. Он медленно опустил руку с телефоном и положил устройство на одеяло рядом с потрепанной книгой. Затем, движением плавным и лишённым прежней робости, он снова наклонился к Чонхо. Его руки упёрлись в матрас по обе стороны от бёдер, а лицо приблизилось так близко, что их дыхание смешалось. — Но что я получу взамен? Чонхо застыл. Полная тишина воцарилась в спальне, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в гостиной. Этот вопрос, заданный таким тоном, с таким прямым, не отводящим взгляда, был абсолютно неожиданным. Его Есан, который обычно робел, смущался и отводил глаза при малейшем намёке на близость, теперь сам её инициировал и… ставил условия. Удивление, острое и щемящее, пронзило его. Оно было настолько сильным, что он не смог его скрыть. Его брови непроизвольно поползли вверх, а губы на мгновение приоткрылись. Он видел, как в ответ на его реакцию в уголках чужих губ дрогнула едва заметная, торжествующая улыбка. — Взамен? — переспросил он, и его голос, к его собственному удивлению, звучал с лёгким, почти неуловимым оттенком интереса. — А что ты хочешь? — Я ещё не решил, — ответил он честно. — Но я хочу, чтобы ты был должен. Чтобы, когда я попрошу, ты выполнил. Чонхо смотрел на него, и удивление медленно таяло, сменяясь чем-то гораздо более глубоким и тёплым. Он видел, как сквозь хрупкую оболочку прорастает стальной стержень. И это зрелище было прекраснее любой покорности. — Хорошо, — тихо согласился он. Он потянулся к нему, чтобы закрыть расстояние между ними, но Есан мягко, но решительно остановил его, положив ладонь ему на грудь. — После того, как я выполню свою часть, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала та самая твёрдая нота. Чхве замер, его губы застыли в сантиметре от его губ. И тогда он рассмеялся. Тихим, глухим, счастливым смехом, который, казалось, рвался из него против воли. — Как ты меняешься, — прошептал он, глядя в потолок, а затем снова переведя взгляд на него, полный изумления и восхищения. — Когда это ты успел стать таким… наглым? Есан наконец позволил лёгкой улыбке тронуть свои губы. В его глазах блеснул озорной огонёк, тот самый, что Чонхо видел только раз. — Наверное, от тебя заразился, — тихо ответил он. — Или просто перестал бояться. Он сделал движение, чтобы слезть с его бёдер и приступить к работе, но в этот момент Чхве, движимый внезапным порывом нежности и желанием продлить эту новую, захватывающую игру, инстинктивно приподнялся на локте и протянул руку, чтобы мягко взять его за запястье. Что произошло дальше, было настолько быстрым и отточенным, что у Чонхо не было ни малейшего шанса среагировать. Его собственная рука, протянутая к нему, внезапно оказалась скована. Пальцы, тонкие и прохладные, с неожиданной силой и точностью обвили его запястье, большой палец вжался в нервный узел на внутренней стороне. Одновременно с этим Есан сделал короткое, резкое движение другой рукой, блокируя локоть Чонхо, и, используя его собственный импульс, с силой потянул его вперёд и вниз. Мир на мгновение перевернулся. Он почувствовал, как его спина ударилась о матрас, а его руки были с силой прижаты к кровати по обе стороны от головы. Он лежал совершенно ошеломлённый, не в силах пошевелиться. Его широко раскрытые глаза смотрели вверх, на Есана, который теперь сидел на его бёдрах, держа его руки в замке. Дыхание перехватило, не от боли, а от чистого, неподдельного шока. Он видел этого человека хрупким, нервным, видел его уязвимым. Он привык быть для него щитом, опорой, силой. А сейчас он был обездвижен. Это длилось всего несколько секунд. Затем Кан, словно спохватившись, мгновенно отпустил его запястья. Его собственная уверенность куда-то испарилась, щёки залились густым румянцем. — Прости, — прошептал он, потупив взгляд. — Я… не сделал тебе больно? — Что это было? — его голос прозвучал приглушённо, срываясь на пол-октавы выше от потрясения. Есан смущённо пожал плечами, пряча лицо в тени. — Минги… показал мне, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону комода. — Я… просто хотел похвастаться, наверное. Чонхо лежал, всё ещё ощущая на запястьях призрачное тепло и силу его хватки. Воздух в спальне был густым и тяжёлым, наполненным недосказанностью и шоком, который медленно отступал, уступая место чему-то новому, острому и трепетному. — Мне понравилось, — его голос прозвучал тихо, но с непривычной, сбивчивой ноткой. Он заставил себя говорить, чувствуя, как странное, давно забытое тепло разливается по его щекам. Кан резко повернул к нему голову, его глаза расширились от изумления. Он, должно быть, ожидал упрёка, лёгкой насмешки или, в лучшем случае, снисходительного одобрения. Но не этого. Не этого тихого, смущённого признания, которое заставило Чонхо отвести взгляд. — Понравилось? — переспросил он, его голос сорвался на шепот. Чонхо кивнул, всё ещё не в силах смотреть ему прямо в глаза. — Правда? — снова прошептал он, и в его голосе уже звучала не тревога, а тихое, изумлённое любопытство. Чхве медленно провёл ладонями вверх по его бедрам. Он не спешил, позволяя ладоням скользить по внешней, а затем по внутренней поверхности, ощущая под ними упругие мышцы и тепло кожи. Когда его руки оказались на самом верху, у самого основания таза, он слегка надавил вниз, прижимая плотнее к себе. Есан на мгновение застыл, а дыхание прервалось. Он почувствовал под собой через слои ткани отчетливую твердость, упруго давящую на него. — Кажется, тут и без слов всё понятно, — сказал Чонхо, невозмутимо глядя на него. Кан аж подпрыгнул на месте, словно его ударило током. Его глаза расширились, а щёки и шея залились таким густым румянцем, что, казалось, сейчас задымятся. Он застыл, полностью обездвиженный, его мозг лихорадочно пытался обработать два противоречивых сигнала: шокирующее осознание возбуждения, столь явно продемонстрированного, и смутное, давно скрываемое любопытство. В голове у него беспорядочно закрутились обрывки воспоминаний, те самые тайком просмотренные откровенные видео, которые он изучал в попытке понять механику того, что должно происходить между двумя мужчинами. Он видел часто грубые движения, слышал резкие смущающие звуки, но сейчас, в этой тихой комнате, под тяжёлым, тёплым взглядом всё это казалось неуместным, почти оскорбительным. Никакие видео не подготовили его к этому — к тому, как его собственное тело предательски отвечало на простые прикосновения, к этой смеси стыда, смущения и щемящего, нарастающего желания, которое пульсировало в такт ускоренному сердцебиению. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный, бессвязный звук. Его пальцы судорожно сжали простыню по бокам от бёдер мужчины. Он хотел отстраниться, спрятаться, но его тело, казалось, налилось свинцом, отказываясь слушаться. Всё его внимание было приковано к точке соприкосновения, к тому твёрдому теплу, что давило на него снизу. — Нам незачем торопиться, — тихо произнёс Чонхо. Его ладони, лежавшие на его бёдрах, мягко погладили их успокаивающим жестом. — Но лучше тебе, конечно, встать с меня. Что-то щёлкнуло внутри Есана в тот самый миг, когда прозвучали эти слова. Возможно, усталость от вечного бегства. Или, возможно, та самая, новая уверенность, что он может быть не только слабым. Вместо того чтобы отстраниться, он, всё ещё не поднимая глаз, медленно, почти неуверенно двинул бедрами вперёд, позволив себе прочувствовать сквозь слои ткани каждую деталь. Чонхо резко вдохнул, его собственное тело на мгновение застыло. Плавный, гипнотический ритм его поглаживающих ладоней прервался. Его пальцы непроизвольно впились в ткань штанов Есана. Брови сдвинулись на его обычно бесстрастном лице. — Итак, — он перестал дышать, когда Кан снова, уже более уверенно, повторил это едва уловимое движение бедрами. — Ты решил меня помучить? Это твоя месть за то, что я нагрузил тебя работой? Кан, наконец, поднял на него взгляд. Его собственные щеки пылали, а в глазах, помимо смущения, читался вызов и странное, новое для него ощущение власти. Он видел, как напряглись мышцы на чужой шее. — Я? — тихо выдохнул он, и его губы дрогнули в подобии улыбки. Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось чужих губ. — А ты уверен, что ты один тут мучаешься? Чонхо медленно усмехнулся, и в этом звуке слышалось не только удивление, но и смущённое восхищение. Его пальцы всё ещё впивались в ткань на его бёдрах, словно он пытался и удержать его, и в то же время не дать себе потерять последние остатки контроля. — И откуда ты только набрался такой… уверенности? — его голос прозвучал с лёгкой хрипотцой. — Кто научил тебя так дразниться? Вместо ответа Кан прогнулся в спине, приподнявшись над ним. Его тени падали на лицо Чонхо, а свет от бра выхватывал из полумрака его разгорячённое, решительные блестящие глаза. Он склонился так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Я не могу быть вечно слабым и хрупким. Не могу же я всегда прятаться за твоей спиной. Ты же сам хочешь, чтобы я был сильным. Чхве замер, глядя в эти глаза, в которых привычная робость сменилась твёрдым, почти вызовом. Всё его существо, каждая клетка отзывалась на это внезапное преображение. — Я… — он начал и снова запнулся, что с ним случалось до обидного редко. Он был сбит с толку, обескуражен, его привычная власть над ситуацией таяла на глазах, и странным образом ему это нравилось. — Я люблю тебя любым. Хрупким или сильным. Нежным или дерзким. Но эта новая сторона тебя… — он медленно выдохнул, и его взгляд стал глубоким, почти бездонным, — …меня обескураживает. Приятно обескураживает. Есан застыл на мгновение, пойманный этим взглядом — горячим, тяжёлым, полным такого голода, что у него перехватило дыхание. Он видел, как зрачки расширились, поглощая радужную оболочку, превращаясь в бездонные чёрные озера, в которых отражался он сам — смущённый, раскрасневшийся, но не отводящий глаза. И что-то в нём, подогретое этой реакцией, окрепло. Он медленно и неспешно приподнялся на коленях. Его пальцы потянулись к поясу собственных мягких штанов. Он сдвинул ткань с бёдер, помогая себе руками, и штаны с бельем сползли вниз, оставив его обнажённым ниже талии. Он лишь сбросил их с кровати на пол лёгким движением ноги. Теперь на нём оставалась только та самая белая кофта. Её длинный подол едва прикрывал его, скрывая самое сокровенное, но обнажая бледные ноги. Чонхо не шевелился. Он лежал, пригвождённый к матрасу, его руки всё ещё лежали на простынях там, где их оставил Есан. Глаза его, не мигая, путешествовали по вновь обретённой территории, с жадностью впитывая каждую деталь. — Ты так смотришь, — голос Кана прозвучал тихо, но чётко, нарушая оглушительную тишину, — будто раньше не видел. — Каждый раз, когда я думаю, что уже знаю тебя наизусть, ты показываешь мне новую грань. Как мне не поражаться? Он медленно опустился обратно, усаживаясь на бёдра, и на этот раз без всяких слоёв ткани почувствовал твёрдый жар его возбуждения. Оба вздохнули одновременно — Есан от нового, острого ощущения, а Чонхо — от почти болезненного прикосновения. — Хорошо, — прошептал Есан, его собственный голос дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Тогда смотри. Он потянулся к поясу мягких пижамных брюк Чонхо. Его пальцы, обычно такие проворные на клавиатуре, сейчас двигались с неспешностью. Он ослабил узел и, не сводя взгляда, потянул ткань вниз, освобождая его от стесняющей одежды. Теперь между ними оставалась лишь тонкая полоска белья, но и она не казалась преградой. Он снова опустился, устраиваясь поудобнее. На этот раз его обнаженная кожа плотно прижалась к горячей коже ног и упругой, напряженной твердости, лишь слегка прикрытой тканью. Оба замерли на мгновение, захваченные новизной и интенсивностью ощущений. Затем Кан начал движение. Сначала это было едва заметное покачивание бедрами, но скоро это покачивание переросло в медленные, плавные круговые движения. Он писал тазом невидимые круги на коже, с каждым витком все сильнее прижимаясь. Чонхо не выдержал. Его руки, до этого лежавшие ладонями вверх на простыне, резко взметнулись вверх и впились в чужие бедра. Он не отталкивал и не направлял, а просто держал, будто боялся, что его унесет этим медленным кружением. Блондин наклонился вперед, его тело изогнулось плавной дугой. Он не произнес ни слова, но его взгляд, темный и бездонный, был красноречивее любой просьбы. Он приблизил свое лицо, и их дыхание смешалось — горячее, неровное. — Поцелуй меня, — просили его полуоткрытые губы и ресницы, трепетно опускающиеся на вспыхнувшие щеки. И Чонхо не заставил себя ждать. Он приподнялся на локте, встретив его губы своими в медленном, глубоком поцелуе, в котором растворились все слова, все мысли. Это было погружение — в тепло, в доверие, в эту новую, дерзкую грань, которая сводила его с ума. Его руки сами собой поднялись, и пальцы, на одном из которых холодным огнем горело кольцо, легли на светлые волосы. Он мягко сжимал пряди, погружаясь в их шелковистость. Поцелуй не оставался на месте. Губы скользнули, оставляя влажный, горячий след на уголке рта, на щеке, на виске, где пульсировала тоненькая вена. Он спускался ниже, к шее, находил чувствительную точку у её основания и задерживался там, заставляя Есана вздрагивать и издавать тихий, сдавленный звук. Все его лицо, каждый его вздох были для Чонхо откровением, и он покрывал его кожу этими немыми вопросами и ответами, зарываясь лицом в его тепло, в его запах. И пока он был полностью поглощен этим исследованием, теряясь в ощущениях, Кан, собрав всю свою решимость, действовал. Его собственная рука, дрожащая от смеси стыда и нарастающего возбуждения, осторожно скользнула между их тел. Он нащупал резинку чужого нижнего белья и, стараясь двигаться как можно мягче и незаметнее, начал стягивать их вниз. Он не хотел разрушать момент неловкостью, не хотел, чтобы какая-то резкость вернула его в объятия привычного смущения. Ткань поддалась, и еще один барьер между ними пал. Чонхо ощутил внезапный холодок и осознал, что произошло. Он на мгновение отстранился от его шеи, его затуманенный страстью взгляд опустился ниже, туда, где их кожа соприкасалась. Есан коснулся его ладонью — робко, почти невесомо, но с таким явным намерением, что Чонхо понял всё мгновенно. Он резко оторвался от него, и в его глазах, секунду назад затуманенных страстью, вспыхнула тревога. Он стремительно сел, его движение было резким, почти порывистым. Прежде чем Кан успел опомниться или испугаться, тёплые ладони уже сомкнулись на его бёдрах, фиксируя его на месте, останавливая тот неверный путь. — Так нельзя делать, — Чхве мягко, почти с сожалением, покачал головой. Есан замер, его собственная рука беспомощно повисла в воздухе. Он смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых читалась целая буря — обожжённое стыдом смущение, удивление от резкой остановки и немой, испуганный вопрос. Он пытался понять, что сделал не так, в чём провинился. Его губы дрогнули, готовые извиниться, спрятаться. Чонхо видел этот испуг, эту надвигающуюся волну стыда. Его пальцы на бёдрах слегка сжались, не давая тому отстраниться. — Без должной подготовки тебе будет больно, понимаешь? Есан слушал, и его испуганный взгляд постепенно смягчался, прояснялся. Он видел не отказ, не отвержение, а… заботу. Странную, суровую, но абсолютно искреннюю заботу. Он останавливал его не потому, что не хотел, а потому, что хотел иначе. Чонхо мягко поцеловал его в щеку, чувствуя, как под его губами кожа горит огнём смущения. Его голос прозвучал тихо, успокаивающе. — Посмотри в правой тумбочке. В третьем ящике. Там должны быть презервативы и лубрикант. Кан замер, отстранившись настолько, чтобы увидеть его лицо. Его собственные глаза стали круглыми от чистого, неподдельного изумления. Мысль о том, что в этом строгом, безупречном доме, в спальне, хранятся такие интимные, приземлённые вещи, казалась невероятной. Он смотрел на него с немым вопросом, в котором читался целый водоворот эмоций. Чхве, прочитав этот взгляд, тут же провёл рукой по его спине, успокаивающим жестом. — Успокойся. Никого не было у меня. Ни до тебя, ни после того, как ты появился. Есан медленно, почти неверяще, слез с него и подполз к указанной тумбочке. Его пальцы дрожали, когда он потянул за ручку третьего ящика. Внутри, среди аккуратно разложенных платков и других мелочей, лежала небольшая неприметная коробка и прозрачный флакон. Он взял их в руки, ощущая прохладу пластика и упругость упаковки. Повернувшись, он снова уставился на него, и на этот раз в его взгляде смешались изумление и что-то похожее на упрёк. — И ты… Всё это время это здесь лежало? — его голос прозвучал выше обычного. — Ты всё это купил и просто ждал? И при этом ни разу… Ни слова, ни намёка? Он сидел на кровати, сжимая в руках доказательства чьего-то давнего, терпеливого расчета, и чувствовал себя одновременно смущённым, тронутым и немного ошарашенным. Все это время Чонхо не просто ждал — он был готов. И эта готовность, скрытая в глубине ящика, говорила о его намерениях громче любых слов. Тот приподнялся на локте, его лицо было серьёзным, но в уголках глаз таилась лёгкая, смущённая улыбка. — Отчасти, да, надеялся, — признался он тихо, его взгляд скользнул по коробке в руках, а затем вернулся к его лицу. — Но в большей степени — готовился. Как готовятся к любому важному событию, вероятность которого высока. Я видел, как ты меняешься. Как из робкого испуганного человека ты стал… напористее. Смелее. И да, — он чуть заметно усмехнулся, — наглее. Есан нахмурился, слушая это объяснение. Его собственные щёки горели, но в глазах, помимо смущения, читалась капризная обида. Напористее? Это он стал напористее? После всего, что Чонхо с ним делал, после этих поцелуев и прикосновений, которые сводили с ума, после того, как он едва ли не расплавился от ласк — это он, Есан, стал напористым? С лёгким фырканьем, полным напускного возмущения, он швырнул коробку с презервативами и флакон на кровать, прямо рядом с чужой рукой. — Это я стал напористее? А кто первым сделал шаг? Кто без предупреждения меня целовал в самые различные места? Это, по-твоему, не напористость? Чхве улыбнулся этому всплеску возмущения, тёплой, мягкой улыбкой, которая заставила его суровые черты смягчиться. Он не стал спорить. Вместо этого его пальцы легли на прозрачный флакон. Щелчок открывающейся крышки прозвучал оглушительно громко в тишине спальни. Он выдавил на безымянный и средний пальцы прозрачную прохладную каплю, ни на секунду не отрывая взгляда от него. Есан замер, наблюдая за его движениями с затаённым дыханием. Его собственный вызов мгновенно испарился, сменившись трепетным ожиданием. Когда Чонхо чистой рукой мягко, но неумолимо положил ладонь ему на спину, между лопаток, и слегка надавил, заставляя его прогнуться и приблизиться, он безропотно подчинился, прижимаясь к его плечу. — Тогда, наверное, мы оба в этом виноваты, — прошептал Чонхо ему в ухо, его губы коснулись мочки, заставляя того вздрогнуть. Его голос был тихим, но в нём слышалась та самая уверенность, что заставляла трепетать не от страха, а от предвкушения. И Кан, прижавшись к нему, понимал, что никуда бежать не хочет. Чхве медленно откинулся на груду подушек, его спина нашла удобное положение. Одна рука начала медленно, успокаивающе водить по спине. Широкие, тёплые круги разгоняли остатки напряжения, заставляя мышцы расслабляться. Другая рука сместилась ниже, между их тел. И тогда Есан почувствовал прикосновение. Не там, где ожидал, а чуть ниже, в том самом месте, где смыкались ягодицы. Пальцы, влажные и прохладные от лубриканта, осторожно коснулись тугого, скрытого колечка мышц. Он вздрогнул всем телом, его пальцы впились в плечи. — У тебя пальцы холодные… — выдохнул он, и его голос прозвучал потерянно. Тот не убрал руку. Его ладонь на спине продолжала свои успокаивающие круги, а голос зазвучал прямо у самого уха, такой мелодичный и бархатный. — Знаю. Потерпи немного. — Он мягко поцеловал его в висок, затем в щёку, ощущая, как под его губами горит кожа. Затем он начал движение. Очень медленное, осторожное давление. Кончик его среднего пальца упёрся в тугое мышечное кольцо. Есан слышно выдохнул, и тёплый воздух обжёг плечо. Его бёдра инстинктивно дёрнулись вперёд, сильнее прижимаясь к чужим ногам. — Расслабься, — голос был ровным, убаюкивающим. Его палец не двигался вглубь, он просто продолжал мягко давить, позволяя мышцам привыкнуть. — Легко… тебе говорить, — выдавил он, уткнувшись лицом в его шею. — А ты думал, будет проще простого? — он мягко провёл носом по его щеке. Чонхо фыркнул, его палец наконец преодолел первое, самое тугое сопротивление и медленно, на сантиметр, погрузился внутрь. Есан издал короткий звук, заглушаемый шеей. — Если честно, я никогда не видел в этом особой потребности. Секс… Это было чем-то далёким для меня. Процесс, который отнимает время и силы, которые можно потратить с большей пользой, — ответил Чхве просто, продолжая медленное, осторожное движение. Его палец скользил внутрь, встречая на своём пути барьеры напряжения, которые постепенно сдавались под натиском настойчивости и лубриканта. Есан криво усмехнулся, и этот звук был полон сомнения, хотя его тело всё ещё было сковано. — Врёшь, — прошептал он в его кожу. — Судя по тому, как ты… подготовился… — он замолчал, когда палец внутри него слегка изменил угол, и по его спине пробежала новая волна мурашек. — Ты явно об этом думал. Чонхо медленно повёл пальцем, ощущая, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него, горячие и невероятно тугие. — Думал, — согласился он. Он наклонился и коснулся губами его оголившегося плеча. — Но не о сексе. Вернее, не только о нём. — Его палец совершил ещё одно осторожное движение, глубже. Мужчина в его руках вздохнул, и в этом вздохе уже было меньше паники и больше чего-то сдавленного. — Наверное, я просто хотел, чтобы ты был моим без остатка. Он не стал добавлять ничего ещё, позволив своим словам и медленным, уверенным движениям пальца говорить за себя. Он исследовал его изнутри с той же тщательностью, с какой изучал всё, что его интересовало, — находя чувствительные точки, участки напряжения, которые нужно было размягчить лаской. Есан сидел, почти не дыша, полностью отдавшись этому ощущению. Его первоначальный испуг постепенно растворялся, сменяясь странным, нарастающим порханием в животе. Чонхо почувствовал, как внутренние мышцы начали постепенно расслабляться, принимая палец. Дыхание, сначала частое и прерывистое, стало глубже и ровнее, горячие вздохи обжигали кожу на шее. Решив, что можно двигаться дальше, он осторожно прижал безымянный палец, продолжая мягко вводить второй палец. Есан издал другой звук — не стон, а нечто среднее между хриплым вздохом и сдавленным хныканьем. Его тело напряглось, спина выгнулась, но он не отстранился. Наоборот, его руки обвились вокруг шеи, и он прижался еще сильнее. К удивлению Чонхо, Есан сам, робким, неуверенным движением бедер, попытался глубже насадиться. Это было едва заметное движение, скорее инстинктивная попытка приспособиться, сократить мучительный процесс привыкания. Чхве замер, давая ему время. Когда дрожь в теле немного утихла, он начал двигать пальцами. Сначала это были просто медленные, осторожные движения взад-вперед, растягивая, приучая к новым ощущениям. Затем он изменил угол, слегка согнув пальцы, и начал исследовать внутреннее пространство, внимательно следя за реакцией. И он нашел ее. Когда подушечки его пальцев коснулись небольшого, чуть более шероховатого участка внутри, тело Кана вздрогнуло с новой силой. Он издал короткий, обрывистый звук, и его бедра непроизвольно дёрнулись вперёд. На этот раз стон был громче, продолжительнее. Его руки сжались на затылке, пальцы вцепились в каштановые волосы. — Сделай так же… — выдохнул Есан, и его голос был хриплым, сорванным. Он начал ерзать на ногах, бессознательно пытаясь усилить стимуляцию. — Снова… Чонхо подчинился без колебаний. Его пальцы внутри стали двигаться с новой целью — уже не просто растягивая, а ища, находя и атакуя ту самую точку. Он менял ритм, угол, силу давления, внимательно слушая и наблюдая. Каждое точное попадание отзывалось в Есане новым, более громким стоном. Его сжатые губы уже не могли сдерживать звуки. Дыхание стало частым, прерывистым, свистящим. Он совсем распластался на нем, его тело обмякло и трепетало, полностью отданное на волю этих новых, захлёстывающих ощущений. Его пальцы беспомощно скользили по спине, то сжимаясь, то разжимаясь. — Хватит… пальцев. Можно уже без них? — наконец выдохнул он, его слова были лишены силы. Он поднял на Чонхо взгляд, и в его глазах, застланных влажной пеленой наслаждения, читалось нетерпение. Тот медленно, почти нехотя, извлёк пальцы. Есан вздрогнул от этого пустого ощущения и протестующе крякнул. — Ты уверен? — тихо спросил Чонхо. — Да… просто… не тяни больше. — Кан кивнул, слишком быстро, почти судорожно. Чхве медленно кивнул, его дыхание тоже было сбитым. Он убрал руку, пальцы блестели от лубриканта. Он вскрыл блистер, извлёк презерватив. Воздух в спальне наполнился тихим шелестом, когда он накатал его на себя, не скрывая своего желания. Затем он взял флакон и выдавил ещё прозрачной жидкости себе в ладонь, тщательно распределяя её. — В таком положении… — его голос прозвучал с хрипотцой, — мне будет тяжело самостоятельно двигаться. Есан, всё ещё дрожа от предвкушения и остатков пережитого наслаждения, смотрел на него широко раскрытыми глазами, впитывая каждое слово. Он видел серьёзность в его взгляде, заботу, скрытую за суровостью. Он кивнул, коротко и ясно, понимая возложенную на него ответственность. Он медленно, опираясь руками о грудь, приподнялся на коленях. Его тело изогнулось в плавной дуге. Чонхо не сводил с него глаз. Его тёплые ладони мягко легли на его таз, пальцы охватили выступы подвздошных костей. — Не торопись, — прошептал он, его большие пальцы начали медленно, успокаивающе водить по коже. Кан сглотнул, кивнул и, опустив взгляд, начал опускаться. Движение было медленным, неуверенным. Он чувствовал, как напряжённый, смазанный лубрикантом кончик члена упирается в него. Он замер на секунду, собираясь с духом, чувствуя, как ладони на его бёдрах слегка сжимаются в молчаливом ободрении. Затем он сделал выдох и, преодолевая внутреннее сопротивление, позволил весу своего тела сделать свою работу. Было тесно. Невыносимо тесно и жарко. Острое, жгучее ощущение растяжения заставило его вздохнуть, и его пальцы впились в плечи Чонхо. Он остановился, едва приняв в себя самую малую часть. Дискомфорт постепенно сменялся странным, давящим приятным наполнением. Чхве наблюдал за его лицом, за сменой выражений. Он видел, как губы приоткрылись в беззвучном стоне, когда тот, наконец, опустился до конца, почувствовав, как ноги упираются в его ягодицы. Они оба замерли, слившись воедино, их дыхание спуталось. — Всё хорошо? — тихо спросил Чонхо, его голос был глухим от сдерживаемого желания двинуться. Есан кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Затем, медленно, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие, он приподнялся на бёдрах. Ощущение скольжения внутри было почти чересчур чувствительным. Он замер наверху, а затем так же медленно опустился вниз. Чхве лежал, откинув голову на подушки, его глаза закрылись. Он дышал глубоко и ровно, стараясь сохранить в себе остатки терпения, позволить тому вести эту медленную, мучительную пляску. Его пальцы на бёдрах слегка направляли, помогая сохранять ритм, но не более того. Кан внезапно наклонился вперед, его тело, до этого плавно двигавшееся, напряглось, как тетива. Его руки, лежавшие на груди, метнулись и с неожиданной силой сомкнулись на запястьях Чонхо, прижимая их к матрасу по обе стороны от головы. Прохладные пальцы впились в кожу, переплетаясь с чужими пальцами в крепкий замок. Металл их одинаковых колец соприкоснулся с кожей. Движения были не такими плавными, порой неуклюжими, но в них была искренняя потребность. Есан закинул голову назад, обнажив длинную линию шеи, на которой пульсировала жилка. Стоны, ранее сдерживаемые, теперь вырывались из его груди громко и без стыда — хриплые, прерывистые звуки, в которых все перемешалось. Чонхо лежал, пригвожденный к кровати этой внезапной силой и откровенностью. Его собственная роль наблюдателя-направляющего была грубо и безоговорочно отнята у него. И странным образом это ощущение потери контроля, это подчинение чужой воле было пьянящим. Он видел его сверху — прекрасного, дикого, полностью отдавшегося. Видел, как его светлые волосы прилипли ко лбу, как губы полуоткрыты в стоне, как все его тело напряжено в поиске наслаждения. Он перестал сопротивляться. Его пальцы, все еще сжатые в замке с пальцами Есана, ответили на его хватку, сжимаясь так же сильно. Он позволил телу полностью расслабиться под ним, отдаваясь на волю этих настойчивых толчков. Его собственное дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистые вздохи. Кан, казалось, нашел то, что искал. Его движения стали более ритмичными, каждый раз он опускался с такой силой, что заставлял того глухо издавать непристойные звуки, которые никак не вязались с его серьёзным имиджем. Он тяжело рухнул вперёд, его лоб с силой упёрся в грудь Чонхо, а пальцы, до этого сжимавшие ладони, разжались и соскользнули вниз, уцепившись за простыни. Но его бёдра не остановились полностью. Они продолжали двигаться, но теперь это были уже не резкие, требовательные толчки, а медленные, но невероятно глубокие покачивания. Он приподнимал поясницу с трудом и затем опускался вниз. Каждое такое движение заставляло его всё тело вздрагивать, а из груди вырываться тихий, сдавленный звук, который терялся в складках чужой пижамы. Чонхо почувствовал, как хватка на его руках ослабла. Его ладонь, тёплая и уверенная, легла на влажную кожу его таза. Он мягко надавил вниз, помогая ему и усиливая каждое проникновение. Затем его левая рука поднялась, чтобы осторожно коснуться его щеки и скользнуть по линии скулы, пропитанной потом, и мягко, но настойчиво приподнимая его лицо. Есан слабо сопротивлялся, пытаясь снова уткнуться лбом в его грудь. Перед ним открылось его лицо. Веки были тяжело прикрыты, мокрые ресницы отбрасывали тени на залитые румянцем щёки. Брови были изогнуты в немом страдальческом упрёке, но губы, полуоткрытые, дрожали от приятных чувств внутри живота. Дыхание срывалось с них короткими, горячими выдохами. Он провёл большим пальцем по его разгорячённой щеке, смахивая влажность. — Обещай, что не бросишь. Никогда. Что бы ни случилось. — Есан прошептал с оттенком безысходности, сжимая пальцы на его плечах. Чонхо замер. Слова, вырвавшиеся с такой отчаянной, обнажённой мольбой, ударили его с неожиданной силой. Они отозвались в его душе, как эхо его собственных мыслей, которые мучили его всего несколько часов назад в холодном ночном воздухе. Тогда ему казалось, что единственно правильным решением будет уйти, отдалиться, чтобы спасти, хотя это и было жестоко. А теперь Есан, этот хрупкий и в то же время невероятно сильный человек, просил у него обещания, которое Чонхо едва не нарушил, даже не дав его. Его ладонь, лежавшая на его тазе, сжалась, впиваясь пальцами в кожу, будто пытаясь физически удержать его здесь, рядом, не дать исчезнуть. Другая рука, та, что держала его лицо, рванулась вперёд, обвила его затылок и прижала его голову к своей груди. Он до ужаса боялся потерять это единственное тёплое, живое существо, что согрело его ледяной мир. Он цеплялся за него с жадностью утопающего, и мысль о добровольном расставании была для него равносильна самоубийству. — Я никогда тебя не брошу. Обещаю.

***

Уен с силой провёл тряпкой по стенке бокала, его пальцы сжимали хрусталь так, что костяшки побелели. Глаза были упёрты в одну точку на столешнице, брови сведены в одну сплошную тёмную линию. Щёки горели от слов Чанбина, которые эхом отдавались в его голове. Он снова провёл тканью по тому же месту, хотя бокал и так уже блестел. Движения были резкими, отрывистыми. Он чувствовал, как гнев и обида клокочут у него внутри, горячей, тяжёлой волной подступая к горлу. — Хватит дуться, — раздался спокойный, ровный голос Чанбина прямо над ухом. Чон вздрогнул и поднял взгляд. Тот стоял напротив и взбивал шейкер. — Бокал не выдержит, если ты его так будешь задрачивать, — заметил он, переливая коктейль в высокий стакан. — А мне его потом из моей зарплаты вычтут. — Я не дуюсь, — буркнул Уен, с силой ставя бокал на полку. Звонкое «дзынь» прозвучало как выстрел. — Я просто… не понимаю. — Чего именно? — Бармен взял следующий бокал и начал полировать его уже сам, его движения были плавными, полной противоположностью нервной энергии Уена. — Того, что ты, студент с чистой биографией, как бельмо на глазу в подпольном клубе? Или того, что твой личный терминатор, который обычно мыслит на три шага вперёд, из-за тебя теряет всякую осторожность и лезет в драку с первым, кто на тебя косо посмотрит? — Он не лез из-за меня! — он схватил со стола салфетку и принялся яростно вытирать и без того сухую столешницу. — Тот мужик сам начал! Он… — Оскорбил тебя, — Чанбин закончил за него, поставив готовый коктейль на поднос. — И Сан, который обычно пропускает такие вещи мимо ушей, потому что здесь каждый второй готов оскорбить, в этот раз не смог. Потому что оскорбили тебя. Понял теперь? Он посмотрел на Уена прямо, и в его взгляде не было той злобы, которая ранее выплеснулась на него. — Здесь все ходят по лезвию, Уен. Каждый день. И когда кто-то появляется, кто эту балансировку сбивает… это опасно для всех. Особенно для него. Он теперь не просто боец. У него есть слабое место. Это видят и этим пользуются. Чон замер, сжимая в руке мятую салфетку. Слова, как ледяная вода, окатили его с головы до ног. Он медленно выдохнул, разжал пальцы, и салфетка упала на стойку. — Ладно, — тихо сказал он. — Понял. — Иди домой, Уен. Да и ему спокойнее будет, если он будет знать, что ты в безопасности. Он упрямо потупил взгляд, его пальцы снова забегали по столешнице, выискивая несуществующие пятна. Уходить? Сейчас? Мысль о том, чтобы сидеть в пустой квартире и ждать, сжимала его внутренности в ледяной ком. — Нет, — он покачал головой, поднимая взгляд на Чанбина. В его глазах читалось не ребяческое упрямство, а тревожная, почти отчаянная решимость. — Здесь же в баре безопасно, да? Никто сюда не полезет. Я могу слиться с персоналом. Чанбин замер с тряпкой в руке, его обычно невозмутимое лицо исказила гримаса крайнего изумления и раздражения. Он с силой шлёпнул себя ладонью по лбу, так что звук получился звонким и отчаянным. — Да твою ж мать, Уен! — выдохнул он, и в его голосе звучало неподдельное восхищение перед этой иррациональной настойчивостью, смешанное с желанием встряхнуть его за плечи. — Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Ты понял хоть слово? Ты здесь как красная тряпка для быка! И даже осознавая это, ты всё равно упираешься. Чон сделал шаг вперед, затем еще один, пока не оказался так близко к нему, что мог различать мельчайшие детали узора на его рубашке. — Чанбин-а, — его голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но с такой отчаянной интонацией, что бармен невольно замер. Руки Уена поднялись и вцепились в его предплечья, пальцы впились в ткань рукавов. Чанбин аж подпрыгнул от неожиданности. Тряпка, которую он держал в другой руке, выскользнула из пальцев и с глухим шлепком упала на пол. Он инстинктивно рванулся было поднять ее, но взгляд Уена, полный мольбы, пригвоздил его к месту. — Да ты… — начал он, но слова застряли в горле. — Помоги мне, — прошептал Чон, в надежде. В этот момент на ринге что-то произошло. Раздался оглушительный рёв толпы, смешанный с свистом и криками — кто-то из бойцов пошёл в жёсткую атаку. Шум был таким внезапным и громким, что несколько посетителей у стойки, до этого поглощённых своими разговорами, разом повернули головы к источнику звука, отвлекаясь от своей выпивки. Чанбин застыл на мгновение, он медленно поднял свои руки и накрыл ими сжатые пальцы на своих рукавах. Одним плавным движением он разомкнул хватку, заставив те напряженные пальцы разжаться и опуститься. — Какого рода помощь? — его голос прозвучал тихо, с настороженностью, но ясно, пробиваясь сквозь гул зала. — Говори тихо. Он наклонился чуть ближе, делая вид, что выравнивает бутылки. Уен бросил быстрый взгляд по сторонам, убедившись, что никто не обращает на них внимания, и придвинулся. — Есть ли способ… — его голос дрогнул, и он сглотнул, заставляя себя говорить четко, — …вызволить его отсюда? Навсегда. Вытащить из этого долга, из этих… боёв. Чтобы он больше никогда сюда не возвращался. Ты же здесь давно и всё знаешь. Скажи, есть ли выход?.. Глаза Чанбина сузились. Он не выглядел удивленным. Скорее, в его взгляде читалось тяжелое сочувствие. — Уен, — он выдохнул его имя с безграничной усталостью. — Ты думаешь, я за эту стойку из любви к напиткам стоять остался? Думаешь, я не пытался сбежать? Мы все здесь в долгах. Или по уши в дерьме. Или и то, и другое сразу. Ты думаешь, владелец его просто так отпустит? Лучшего бойца? Того, кто приносит ему самые жирные ставки? Он скорее сломает ему ноги, чтобы тот никуда не ушел, но будет и дальше драться, даже ползая. Ты спрашиваешь о невозможном… Уен слушал, и его лицо не выражало покорности, а лишь становилось всё более упрямым. — Подумай! — он наклонился ещё ближе, его шёпот стал настойчивым. — Контракт? Его можно выкупить. Долг? Его можно погасить. Убить владельца… Не может быть, чтобы всё держалось только на страхе. Бармен с горькой усмешкой покачал головой. Он смотрел на него как на ребёнка, который отказывался верить в существование монстров под кроватью. — Ты думаешь, до этого никто не додумался? — его голос прозвучал устало. — Владелец — не дурак. Он не ходит один, у него своя армия. У него есть люди везде — в охране, среди крупье, даже среди некоторых бойцов, которые ему обязаны. Попытка тронуть его — это самоубийство. Они перережут глотки всем, кто встанет на пути, прежде чем ты успеешь моргнуть. Здесь правила пишутся кровью. Он видел, как его слова разбиваются о непробиваемый щит наивной веры Уена. И тогда на лице Чона мелькнула новая, отчаянная мысль. Его глаза расширились, в них вспыхнула искра чего-то, что Чанбин с ужасом узнал как надежду. — А что, если… — он оглянулся и понизил голос, — …вызвать полицию? Устроить облаву. Они же закроют это место, арестуют всех… и он будет свободен. Бармен замер, и на его лице отразилось такое смешанное чувство — жалость, ужас и желание дать пощечину. Он бессильно вздохнул и провёл рукой по лицу. — Боже… Ты и вправду ничего не понимаешь, да? Полиция? Ты серьёзно? Думаешь, они сюда сунутся без приглашения и своего куска? Половина участка у него на зарплате. Твой звонок выследят за пять минут, и тем же вечером тебя найдут в реке. Он отступил на шаг, его лицо было серьёзным. — Забудь Уен, мы все тут обречены на плохую концовку. Уен резко, почти с раздражением, махнул ладонью, словно отмахиваясь от слов Чанбина, как от мухи. Его пальцы снова схватили ближайший бокал, и он с таким видом, будто расставлял шахматные фигуры перед решающей партией, начал яростно, с глухим стуком, переставлять хрустальные ёмкости на полке за стойкой. — Ладно, ладно, — бормотал он, хмурясь и не глядя на бармена. Его брови были сведены, губы поджаты. — Я сам придумаю выход. Я не позволю ему остаться тут… Он говорил это больше самому себе, упрямо глядя на сверкающее стекло, его спина была напряжена, а плечи подняты от обиды и решимости. В этот самый момент привычный гул зала, состоящий из рёва толпы, ставок и звонка гонга, исказился. Сквозь общий впечатлённый крик, вызванный, видимо, чьей-то победой на ринге, прорвался новый, чужеродный звук — не крик азарта, а отчаянный, животный вопль. Не просто возглас, а визг, полный настоящего, леденящего кровь ужаса. Звук, который не спутать ни с чем, будто кому-то перерезали горло. Чанбин, уже открывший рот, чтобы ответить Уену, замер с полуоткрытыми губами. Его взгляд, секунду назад уставленный на упрямого студента, резко метнулся через его плечо, в гущу толпы. Его глаза сузились, пытаясь понять источник звука. И тогда он увидел: толпа, до этого плотным кольцом обступившая ринг, начала беспорядочно, как муравейник, потревоженный палкой, разбредаться в стороны. Люди отскакивали, спотыкались, давили друг друга, на их лицах застыла не азартная злоба, а паника. Не говоря ни слова, он молниеносно рванулся вниз. Его рука исчезла под стойкой и тут же появилась обратно, сжимая чёрный массивный пистолет. Пальцы привычно, с сухим щелчком, проверили обойму, дёрнув затвор. Одновременно с этим его вторая рука резко и сильно нажала на плечо Уена, заставляя того согнуться в коленях. Чон, не успевший даже понять, что происходит, рухнул на пол за барную стойку, спина его с глухим стуком ударилась о деревянную панель. Пока правая рука Чанбина сжимала рукоять собственного оружия, левая уже рылась в потайном ящике под стойкой, там, где лежали не только лимоны и вишенки для коктейлей. Щелчок замка, глухой стук дерева. Он вытащил второй пистолет — меньше, легче, с матовым, не отражающим свет покрытием. Он развернулся и, не глядя, сунул его в руки Уену, который всё ещё сидел на полу, оглушённый толчком и нарастающим хаосом. — Палец вне скобы, пока не будешь готов стрелять, — его голос был низким, резким и абсолютно лишённым эмоций. Он не спросил, умеет ли Уен обращаться с оружием. Сейчас это не имело значения. Чон инстинктивно сжал пальцы на шершавой рукоятке. Холод металла пронзил его ладонь, заставив вздрогнуть. Он смотрел на Чанбина широко раскрытыми глазами, в которых читался не страх, а полная, оглушающая неспособность осознать происходящее. — Что… что происходит? — Без понятия, — он бросил быстрый взгляд через стойку. — Но надо убираться. По-тихому… Он не договорил. В этот момент общий гул, крики и шум шагов смолкли, перекрытые одним-единственным голосом. Он прозвучал на всю площадь зала, хриплый, полный такой первобытной ненависти, что кровь стыла в жилах. — Ублюдок из Сансиндо! Где ты, падаль? Выходи, если не трусишь! Я здесь, чтобы закончить начатое! Я знаю, ты здесь! Слова ударили Уена, как кирпичом по голове. Все звенело в ушах, отзываясь эхом из тех ночных откровений, что Сан шептал ему в темноте. История о банде, о предательстве, о крови, залившей пол. История, которая должна была остаться в прошлом. Холодный страх, который до этого лишь щекотал ему спину, вдруг хлынул в грудь ледяной волной, сжимая лёгкие и заставляя сердце бешено колотиться где-то в горле. Он не видел Сана. Не знал, где он, в безопасности ли он. Чанбин замер на секунду, его пальцы сильнее сжали рукоятку пистолета. Он медленно, с придыханием, выдохнул сквозь стиснутые зубы такую многосложную, виртуозную тираду матерных слов, что Уен, даже в своем отупевшем от страха состоянии, на мгновение поразился её размаху и изобретательности. — …Вот блять, — закончил он уже с той же интонацией, будто только что увидел апокалипсис. — Думал, отребье давно перемололи и развеяли. Ан нет, вон оно, восстаёт, как упырь из говна. — Они пришли за Саном… — голос Чона сорвался. Он попытался вскочить, но Чанбин грубой ладонью снова вдавил его в пол. — Надо помочь ему! Они же его убьют… — Сиди! — рыкнул бармен. — Твой зверь и не из таких передряг выходил живым. Он сам справится, а тебе надо свалить, пока тут не запахло кровью. Ползи на склад. Сейчас! Он ткнул пальцем в узкую щель между стойкой и стеной, ведущую вглубь подсобных помещений. И тогда первый выстрел прозвучал не как в кино — не оглушительно, а хлестко, сухо, словно лопнула толстая ветка. Но эффект был мгновенным. Один из крупье у стола для покера дёрнулся, как марионетка, и грузно осел на пол, на его белой рубашке распускалось алое пятно. Тишины не было. Был взрыв. Единый пронзительный визг, перекрывший на секунду всё, и затем — адский хор криков, рёва и сбившихся в кучу проклятий. Хаос, до этого тлеющий, вспыхнул ярким кровавым пламенем. Людьми овладела первобытная паника. Они бросились к выходам, давя друг друга, опрокидывая столы, стулья. Стекло бокалов и бутылок звенело, разбиваясь о пол. А потом грянули новые выстрелы — уже не одиночные. Пули со свистом впивались в дерево стен, рикошетили от металлических опор, выбивали снопы искр. — Блять! — Чанбин резко пригнулся, увлекая за собой Уена, когда очередь прошила барную стойку чуть выше их голов. Осколки дерева и стекла осыпались им на плечи. — Нахер твои планы! Ползи, я сказал! Чон, оглушённый грохотом, парализованный страхом не за себя, а за того, кого не видел, лишь сильнее вжался в пол, пальцы его онемели, сжимая холодный металл чужого оружия. Он не мог пошевелиться. Он мог только слушать этот ад — крики, выстрелы, звон разбитого стекла и тяжёлые, влажные звуки. Чанбин резко толкнул его в спину, заставляя двинуться. Он оттолкнулся от липкого от пролитых напитков пола и начал неуклюже двигаться в узкий проход. Его локти и колени скользили по осколкам стекла. Пальцы всё ещё судорожно сжимали рукоятку пистолета. Бармен, пригнувшись за барной стойкой, выглянул на мгновение и тут же отпрянул, когда пуля впилась в массивную деревянную стойку прямо перед его лицом, осыпав его щепками. Он резко выбросил руку с оружием из-за укрытия и, не целясь, выпустил несколько ответных выстрелов в сторону, откуда стреляли. Глухой крик подтвердил, что хотя бы одна пуля нашла цель. Уен, проползая мимо разбитой полки с сигаретами, вдруг почувствовал, как чья-то железная хватка сомкнулась на его лодыжке. Он вскрикнул от неожиданности и боли. Из-под опрокинутого стола на него смотрело перекошенное яростью лицо незнакомого мужчины. В его другой руке блеснуло лезвие ножа. — Держи его! — просипел мужчина, обращаясь к кому-то невидимому, и потянул Уена к себе, занося нож. Он забился в панике, пытаясь вырваться, но пальцы, впившиеся в его ногу, казались капканом. Он судорожно нащупал курок пистолета, но палец дрожал, а мысли путались. Выстрелить? Но он мог промахнуться… Внезапно над ними возникла тень. Джонхан появился будто из ниоткуда. Он не стал церемониться, его тяжёлый ботинок со всей силы обрушился на руку с ножом. Раздался отвратительный хруст, мужчина завыл, и лезвие со звоном отлетело в сторону. — На, держи! — Джонхан, не глядя, швырнул Чанбину обоймы, которые тот на лету поймал. — И спрячь этого щенка обратно! Тут прятаться — себя хоронить! Он буквально перебросил Чона обратно за относительно безопасную барную стойку. Тот ударился спиной о шкаф с алкоголем, заставив бутылки звенеть. — Где Мингю? — Бармен, перезаряжая пистолет, крикнул, не отрывая глаз от прохода в зал. Джонхан, прислонившись спиной к стойке и стреляя на звук из своего обреза, рявкнул в ответ, заглушая грохот. — Сан деру дал! Вышиб дверь и вылез наружу, увлекая за собой кучу этой сволочи! Мингю за ним. Сейчас они там, снаружи, и жарят всех, кто выбегает. Мы тут в осаде, блять! Чанбин, перезаряжая пистолет с такой скоростью, что пальцы сливались в одно движение, изрёк новую, ещё более многосложную тираду, в которой живописно переплелись все возможные и невозможные эпитеты в адрес всех, кого можно и нельзя. Закончил он, швырнув пустую обойму об пол. — Одни проблемы на мою голову! Этот ебучий клуб, эти уроды, этот долбаный Сан и Мингю со своим ебаным прошлым, которое, блять, восстало из гроба! Сидим тут, как крысы в западне! Он рискнул бросить взгляд через стойку и тут же отпрянул, когда пуля пробила бутылку дорогого виски над его головой. Стекло и алкоголь хлынули на него душем. — Джонхан! — крикнул он, вытирая лицо рукавом. — Есть хоть какая-то блестящая идея, или мы все тут сдохнем, пока этот психопат гоняется за этими идиотами? Джонхан, сменивший патроны, выглянул из-за укрытия и тут же всадил две пули в пытавшегося прорваться к бару бандита. — Чёрный ход! — прокричал он в ответ, его голос был сиплым от дыма и криков. — Я могу попробовать расчистить путь и провести Уена к чёрному ходу. Но там тоже не сахар, у выхода уже скопилась своя очередь из сволочи, все рвутся наружу, давя друг друга. Будем пробиваться через давку. — Хуевый план! — отрезал Чанбин, выпуская ещё одну очередь. — Но другого у нас, блять, нет! Делай что хочешь, только вытащи его отсюда! Я тебя секунд на тридцать прикрою, не больше! Потом сам свалю… Тот кивнул, его лицо в полумраке, подсвеченное вспышками выстрелов, было серьёзным и сосредоточенным. Он сделал перезарядку, щёлкнул затвором. — И ты тут, понял? Не геройствуй! Патроны береги! Как только мы отвлечем на себя внимание — вали отсюда! Понял?! С этими словами Джонхан резко развернулся и схватил Уена за запястье — той самой руки, что всё ещё сжимала пистолет. — Пошли, красавчик! — рявкнул он, улыбаясь. — Голову пригни, не отставай и не останавливайся, что бы ни случилось! Понял? Чон, парализованный страхом, мог лишь кивнуть, чувствуя, как его вытаскивают из-за барной стойки и втягивают в настоящий кровавый ад. Джонхан двигался пригнувшись, его тело служило живым щитом для Уена. Он не бежал, а скорее перемещался короткими рывками от одного укрытия к другому: к опрокинутому столу, к массивной колонне, к груде сломанных стульев. Чон, согнувшись в три погибели, буквально прилип к его спине, его пальцы онемело сжимали пистолет. Тот не стрелял бездумно. Он действовал как профессионал. Выглядывал на секунду, оценивал угрозу. Его обрез грохал глухо и мощно. Первый выстрел — и человек с пистолетом отлетел назад, хватаясь за грудь. Второй выстрел остановил двоих с ножами. Они продвигались вдоль стены к заветной двери с аварийным знаком, которая теперь казалась единственным спасением. И вот, через мелькающие силуэты дерущихся и бегущих людей, Уен увидел их. Сан. И Мингю. Они стояли спиной к спине чуть ли не в центре зала, превратившегося в настоящее поле боя. Сан, безоружный, двигался с пугающей грацией. Его удары были молниеносными и сокрушительными — ломающие конечности. Он не убивал сразу, он обездвиживал, превращая нападавших в беспомощные груды мяса на полу. Мингю, напротив, работал с ножом, его лезвие сверкало, описывая короткие, смертоносные дуги, и каждый взмах оставлял за собой кровавый след. Они были как инь и ян, прикрывающие друг друга с такой слаженностью, будто сражались вместе всю жизнь. Уен замер на долю секунды, заворожённый этой картиной. И в этот миг его собственный палец, всё это время лежавший на скобе пистолета, непроизвольно дёрнулся. Он не целился, просто выстрелил в сторону группы бандитов, пытавшихся окружить их. Выстрел был громким, отдачей ему чуть не вырвало оружие из рук, но одна из фигур вскрикнула. Это была его первая в жизни пуля, выпущенная в человека. Он не успел осознать это. Не успел почувствовать ни страха, ни отвращения. Потому что в следующее мгновение на его голову с силой обрушилась ладонь Джонхана. Уен ахнул, его вдавили в пол так резко, что он ударился коленом. — Не зевай, придурок! — проревел тот прямо над его ухом. Над головой, точно в том месте, где секунду назад было его лицо, в стену впилась пуля, оставив рваную дыру. Пистолет, выбитый из его ослабевших пальцев, со звоном откатился под разбитый стол. Паника, до этого сжатая в комок где-то глубоко внутри, вырвалась наружу. Чон замер, его дыхание перехватило, глаза расширились, уставившись на то место, где только что была его смерть. Руки затряслись. Джонхан, не прекращая стрелять одной рукой, второй грубо встряхнул его за шиворот. — Давай пошевелимся! — его голос был хриплым, но в нём не было паники, только яростная, животная воля к жизни. — Поднимайся! Не останавливайся! Он продолжал тащить его за собой, используя своё тело как щит. Они были уже почти у чёрного хода. — Почти… почти… — сквозь зубы шипел Джонхан, целясь в очередную тень, показавшуюся из дыма. Внезапно его нога подкосилась. Пуля, выпущенная кем-то из бокового прохода, вошла прямо в бедро. Джонхан рухнул на колено, его обрез с грохотом упал на пол. Он инстинктивно схватился за рану, его лицо побелело, но глаза, полные ярости и боли, нашли Уена. — Беги, блять! — прохрипел он, с силой отталкивая того по направлению к выходу. — Не оглядывайся! Выбирайся! Чон застыл в ступоре, глядя на Джонхана, который, истекая кровью, пытался подняться на одно колено, отказываясь сдаваться. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Это был не план, это была бойня, и он был её причиной. — Уен, блять, двигайся, иначе я в тебя пулю всажу! — завопил он, собрав последние силы, и в его глазах читалась не злость, а отчаянная мольба. Крик встряхнул Уена. Он рванул вперёд, к заветной двери, отчаянно расталкивая обезумевших от страха людей. Он почти достиг её, когда краем глаза заметил движение. Один из бандитов с татуировками, прижавшийся к стене, поднял пистолет. Его взгляд был прикован к спине Уена. Он замер, ожидая удара, который не заставит себя ждать. Но выстрел раздался с другой стороны. Чанбин, появившийся словно из ниоткуда, с окровавленным лицом и пустыми глазами, всадил пулю прямо в голову нападавшего. Он, не теряя ни секунды, схватил Чона за шкирку и с силой швырнул его в тёмный, узкий проём за дверью, где виднелось начало бетонной лестницы, ведущей наверх, к улице. — Вверх! — его голос был хриплым и прерывистым. — Но Джонхан! — взревел Уен. — Он ранен… Ему… — Он будет в порядке! — коротко бросил он, его взгляд метнулся за спину, в зал, где он увидел, как Мингю, пробиваясь сквозь толпу, короткими точными ударами ножа расчищает путь к месту, где истекал кровью Джонхан. — Беги, пока можешь! Но в этот момент Чанбин замер и поднял голову. Из дыма на них смотрели несколько пар глаз. Мужчины с татуировками, их лица были искажены ненавистью. Они поднимали оружие. У него кончились патроны. Он понял это мгновенно. Его плечи на мгновение обвисли, и он издал короткий, почти беззвучный вздох. Он встретился взглядом с Уеном, который застыл на лестнице, и его губы шевельнулись, беззвучно приказывая бежать. Затем Чанбин сделал последнее, что мог. Он развернулся спиной к нему и широко расставил руки в проёме, став живым щитом. Живым — на эти последние, растянутые в вечности секунды. Мигающий аварийный свет отбрасывал на стену его огромную, искажённую тень. Глухие, влажные хлопки выстрелов, один за другим, разорвали воздух. Этот звук, будто пила по кости, вонзился в мозг. Тело бармена дёрнулось, будто от ударов тока. Спина его рубашки мгновенно покрылась алыми пятнами, быстро расползавшимися и сливавшимися в одно большое. Он не упал сразу. Словно подпираемый собственной волей, он качнулся, упёрся плечом в косяк, задержавшись на секунду. Покуда жива была воля — жило и тело. А потом… потом он медленно, почти церемонно, осел на колени, и его спина, та самая широкая спина, что только что толкала Уена к жизни, перекрыла проход. Тишина, наступившая в голове Уена, была мертвой. Он не слышал больше ни выстрелов, ни криков. Он видел только неподвижное тело Чанбина в проёме и растущую вокруг него лужу крови. Его взгляд застыл на знакомой спине, которая только что дышала, двигалась, которая толкала его к спасению. Не адреналиновый всплеск, а черная, вязкая, удушающая смола. Она хлынула в легкие, в мозг, выжигая всё на своем пути. Беспросветная, всепоглощающая, безысходная. Он зажмурился, но лишь яснее увидел этот последний, обреченный взгляд, этот немой приказ, ставший проклятием. Мир сузился до размера кровавой лужи, ползущей по холодному бетону, и до вселенской, невыносимой тишины, в которой навсегда застрял его собственный вопль. Гул в голове длился всего миг. Потом его резко дёрнули за руку — сильная, безжалостная хватка, вырывающая из ступора. Он вскрикнул от неожиданности, его отбросило назад, в темноту лестничного пролёта. Он споткнулся о ступеньку, но железная рука не отпускала, таща его наверх, к тусклому свету, пробивающемуся с улицы. Он обернулся, пытаясь разглядеть, кто его тащит, и сердце его пропустило удар. Перед ним был тот самый мужчина, с которым он болтал в университетском кафетерии. Тот самый, что показывал ему свои эскизы, чьи красноватые волосы и насмешливый взгляд казались такими безобидными. Но сейчас это был другой человек. Его лицо было бесстрастным. В глазах не было и тени былой беззаботности. В одной руке он сжимал руку Уена, в другой — длинный тонкий нож, с лезвия которого на бетонные ступени капала алая кровь. Чон, парализованный шоком, позволил тащить себя. Его мозг отказывался понимать присутствие этого человека, появившегося здесь, в самом эпицентре кровавого хаоса. Это была галлюцинация. Кошмарный сон. Они выскочили на улицу через чёрный ход, и холодный ночной воздух ударил в лицо, не принося облегчения. Здесь тоже был ад, только другого рода. Крики и невыносимая давка. Хонджун не останавливался. Он буквально протаскивал Уена через толпу, отталкивая обезумевших людей. И тут из переулка напротив высыпались трое. Мужчины, облачённые в тёмные одежды, с татуировками, покрывающими их шеи. Их взоры сразу же обратились на них. Ким оттолкнул Чона за спину к стене. Его движения были лишены суеты. Он не стал ждать, пока на них нападут, а сам перешёл в наступление. Первый бандит замахнулся на него кулаком. Он не ушёл от удара, а принял его на предплечье, одновременно вгоняя свой нож под ребро нападавшему. Тот захрипел, глаза его выкатились от неожиданности и боли. Хонджун, не вынимая лезвия, резко провернул его и оттолкнул окровавленное тело от себя. Второй противник предпринял попытку нанести ему удар сбоку. Он пригнулся, и удар пришёлся в пустоту. В то же мгновение его нож описал короткую траекторию и рассёк ахиллово сухожилие на ноге. Третий, узрев это, на мгновение замешкался. Мгновения было достаточно. Хонджун стремительно бросился вперёд, и его лезвие блеснуло в свете уличного фонаря. Глухой, влажный звук, и третий мужчина, хватая себя за горло, из которого хлестала кровь, беззвучно осел на колени, а затем на землю. Ким стоял, тяжело дыша, его нож был красным до рукояти. Кровь чужих людей брызгами покрыла его лицо и одежду. Он обернулся к Уену, и его взгляд был пустым, как у хищника, удовлетворившего голод. Чон стоял, прислонившись к стене, не в силах пошевелиться. Он видел, как умирали люди. Видел, как свет гас в их глазах. Видел, с какой холодной эффективностью этот человек, притворявшийся студентом, уничтожал их. Он подошёл к Уену, и его лицо, несмотря на кровь и грязь, снова стало отстранённым, почти безразличным. — Можешь идти? — голос Хонджуна прозвучал ровно. Там, в клубе, Мингю заметил Джонхана в ту же секунду, когда тот рухнул на колено. Алая лужа уже растекалась под его бедром, лицо побледнело от шока и боли, но в глазах всё ещё горел огонь яростного неповиновения. Без единой мысли, без колебаний, тот рванулся к нему. Он подхватил с пола чужой пистолет, валявшийся рядом с бездыханной рукой, и начал отстреливаться, прикрывая путь к раненому. — Убирайся к чёрту, придурок! — прохрипел Джонхан, увидев его. Его пальцы впились в рану, пытаясь остановить кровь, но она сочилась сквозь них. — Я сказал, вали! Я тебя не звал! Тот не ответил. Он просто стрелял. Один. Другой. Человек с ножом отлетел, будто кукла. Еще один — захрипел и сложился. Вес обоймы стал призрачным, почти невесомым. Патронов оставалось мало. Он чувствовал это по весу обоймы. — Бесполезно… всё это… — Джонхан попытался оттолкнуть его, когда чужие руки настигли его, но собственные ладони дрожали и не слушались. — Нас тут всех перестреляют. Уходи отсюда, я сказал! Вместо ответа Мингю резко опустился на одно колено рядом с ним. Его сильная рука, та самая, что так часто толкала в плечо в шутку, теперь обхватила его торс, приподнимая его, пытаясь поставить на ногу. Другая рука легла на его спину, прижимая к себе. — Держись за меня, — прошептал он, и его голос, всегда такой нахальный или язвительный, сейчас звучал сдавленно и чуть ли не нежно. Джонхан выругался. Длинно, виртуозно, матерно. Но его руки, предательские, слабеющие руки, сами собой обвились вокруг шеи Мингю, впились в мокрую от пота ткань футболки, цепляясь за нее. И тут патроны кончились. Щелчок затвора прозвучал оглушительно громко в внезапно наступившей тишине вокруг них. Мингю вжал его в себя еще сильнее, пригнув голову, спрятав лицо в его плече. Его ладони, большие и теплые, прикрыли его спину — жалкий, немой щит из плоти и костей против стали и свинца. — Прости, — тихо выдохнул он прямо в его ухо. — Прости за всё. Джонхан замер. Его ругательства застряли, превратились в комок колючей проволоки в горле. И он почувствовал. Не звук. Не удар. А судорожные, отчаянные вздрагивания тела, прикрывающего его собственное. Раз. Другой. Глухие, чавкающие хлопки, будто мясо бьют молотом. Он почувствовал, как растекается новая, горячая влажность. Это была не его кровь. Мозг отказался обрабатывать происходящее. Он чувствовал, как чужое тело тяжелеет, слышал приглушенные хрипы, вырывающиеся из его горла. И тогда что-то в нем надломилось. Что-то огромное, каменное и непробиваемое, что он годами сдерживал внутри себя, рассыпалось в прах. Сдавленный, животный стон вырвался из его груди, превратившись в рыдающий, безумный вопль. Его руки, только что пытавшиеся оттолкнуть, теперь впились в его спину, сжимая окровавленную ткань, прижимая его к себе так сильно, будто пытался вдавить обратно уходящую жизнь. Горло сдавило тугим, обжигающим комком, а глаза застлала влажная пелена. Он прижал Мингю к себе так крепко, что кости захрустели, зарылся лицом в его волосы, пропитанные порохом, кровью и чем-то неуловимо родным. Слезы текли по его грязному, испачканному лицу, смешиваясь с потом. Он плакал, как не плакал с самого детства. Бессильно, горько, отчаянно. — Держись… — он всхлипывал, его пальцы впивались в кожу Мингю, пытаясь удержать в нем жизнь. — Мы… мы выберемся отсюда… обязательно… я тебя вытащу… обещаю… Стиснув зубы до хруста, сквозь огненную боль, превращающую ногу в чуждый, недвижимый кусок плоти, он пополз. Тащил за собой его безвольное, отяжелевшее тело, обхватив его обеими руками, используя локти, колени, ногти — всё, что еще могло двигаться. Он не видел ничего, кроме темного проема впереди. Проема, ведущего в никуда. Его взгляд упал на валявшийся неподалеку пистолет. Надежда, острая и обжигающая, кольнула его. Он протянул руку, пальцы дрожали, сжимая холодный металл. Острая, жгучая вспышка в спине заставила его тело выгнуться. Воздух с шипением вырвался из легких. Тело предательски обмякло, стало ватным, чужим. Он рухнул на пол рядом с ним. Их плечи соприкоснулись в последний раз. Его пальцы, будто на последнем издыхании, нашли его холодную, неподвижную ладонь. Последнее, что он видел, прежде чем тьма поглотила сознание, было безжизненное лицо Мингю. И в этой тьме не было страха, только всепоглощающее, горькое сожаление о том, что время ушло, а слова так и остались невысказанными. И его собственные слёзы, застывшие на ресницах. И последней его мыслью, пронесшейся в угасающем сознании, как обжигающий осколок, было не воспоминание, а сокрушительное, уничтожающее осознание. Осознание того, что его рука, сжимающая эту холодную, безжизненную ладонь, — это всё, что осталось от их общей жизни. Короткой, яростной, украденной. И это осознание было горче самой смерти. Горче пули. Горче всей пролитой крови. Это была бесконечная, вселенская тоска по тому, что могло бы быть, и что теперь навсегда похоронено в этой липкой, алой луже на грязном полу. Он больше не чувствовал тела. Только невыносимую, леденящую тяжесть на душе. И тишину. Оглушительную, абсолютную, безнадежную тишину, в которой тонул его последний, беззвучный крик. Крик, который так и не смог родиться, потому что не осталось ни воздуха в легких, ни сил в сердце, ни смысла во всем этом беспросветном, бессмысленном ужасе. Тем временем Сан, вырвавшись из клубного ада, оставил за спиной грохот выстрелов и предсмертные хрипы. Он мчался по коридору к выходу на улицу, к Уену. Единственная мысль, горящая в мозгу, как раскалённая игла. С силой вышибал запертую изнутри дверь плечом, и он вырвался на холодный ночной воздух. Улица была хаосом — крики, бегущие люди. Его глаза, привыкшие к полумраку, мгновенно сканировали толпу, выискивая единственное лицо. И он увидел его. Уен стоял в нескольких метрах от него. Его плечи тряслись, по лицу текли слёзы, а всё его тело было сковано железной хваткой незнакомого мужчины. Тот держал его сзади, обхватив руками, прижимая к себе, не давая двинуться. В голове Сана что-то щёлкнуло. Адреналин, ещё не успевший остыть, ударил в виски с новой силой. Он рванулся вперёд. Его шаги по асфальту были бесшумными, но Чон, словно почувствовав его присутствие, резко поднял голову. Его заплаканные глаза поднялись и встретились с взглядом Сана. В них вспыхнул немой, отчаянный ужас, а затем облегчение. — Сан! — его голос сорвался на надрывный, сдавленный всхлип. Он изо всех сил потянулся в его сторону, пытаясь вырваться из цепких рук. Хонджун резко повернул голову. Его взгляд, холодный и оценивающий, даже не успел скользнуть по фигуре. Сан не стал разбираться. Его кулак, привыкший наносить удары на ринге, с размаху врезался в это высокомерное лицо. Удар был сокрушительным. Голова резко дёрнулась назад, он отшатнулся и с глухим стуком ударился плечом о кирпичную стену. Он не упал, лишь медленно выпрямился, проводя тыльной стороной ладони по рассеченной губе. Его взгляд, потухший и отстранённый, опустился на землю. — Сан, нет! Стой! — Уен бросился к нему, вцепившись обеими руками в его занесенную для второго удара руку. Он повис на ней, всей тяжестью своего тела пытаясь остановить. — Хватит! Он вытащил меня оттуда! — Отпусти. — он тяжело дышал, его грудь вздымалась, а в глазах бушевала буря. — Нет! Ты не понимаешь! — Чон прижался лбом к его плечу, его пальцы сжимали мышцы. — Чанбин… Джонхан… они… — голос его снова предательски дрогнул, и он не смог договорить, срываясь на плач. Чхве замер, чувствуя дрожь, которая сотрясала тело Уена. Его ярость начала медленно отступать, уступая место холодному, пронзительному ужасу. Он посмотрел на незнакомца. Тот всё так же стоял, прислонившись к стене, не пытаясь даже нападать. Хонджун медленно оторвался от стены. Он повернул голову и с безразличным, почти отстранённым видом сплюнул на асфальт тёмную, густую слюну, окрашенную кровью. Его глаза, пустые и бездонные, скользнули по Сану, а затем остановились на Уене. — Нам нужно уходить отсюда, — его голос прозвучал ровно, сипло, без намёка на боль или раздражение. — Хотя бы туда, где потише. Сан не двигался, его тело всё ещё было напряжённой пружиной, готовой сорваться. Взгляд, полный немой ярости, был прикован к этому человеку. — Мы никуда с тобой не пойдём, — прошипел он. Тот фыркнул. Он снова вытер губу тыльной стороной ладони, оставляя на коже мазок. — Как скажешь. — Он пожал плечом, и в его сиплом голосе прозвучало плохо скрываемое раздражение. — Но тогда готовься объяснять Сонхва, почему его драгоценный Уен ночью болтается возле бойни в истерике, вместо того чтобы быть в тепле и безопасности. Уверен, он это оценит. Голову с плеч за вашу тупость снимут не мне, а вам. И я, честно говоря, в этот раз буду на его стороне. Воздух вокруг Чона словно загустел. Его рыдания оборвались на полуслове, превратившись в судорожный, задыхающийся всхлип. Он замер, буквально вкопавшись в землю, его широко раскрытые, залитые слезами глаза уставились на Хонджуна с выражением абсолютного непонимания. Откуда?.. Откуда он знает Сонхва? И говорит о них так, будто он знает об их отношениях, о той опеке, которую Сонхва над ним осуществляет? В его перегруженном, истерзанном сознании рухнула последняя опора. Мир, и без того перевернутый кровавым хаосом, окончательно потерял всякие очертания. Сан почувствовал, как тело Уена обмякло, повиснув на его руке. Ярость в его собственных глазах сменилась настороженностью, смешанной с тем же немым вопросом. Он приобнял его, его боевая стойка потеряла часть своей агрессии, уступив место растерянности. Ким, видя эффект, которого добился, лишь раздраженно вздохнул. Он сделал шаг в темноту. — Ваше дело. Мне всё равно. Но через какое-то время тут всех начнут отлавливать. Уен стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Слова незнакомца о Сонхва прозвучали как последний гвоздь в крышку гроба его шаткого душевного равновесия. Воздух свистел в ушах, смешиваясь с отдаленными сиренами и приглушенными криками. Сан был готов разорвать этого человека, и Чон понимал это каждой клеткой своего тела. Но сквозь шок и боль в его сознании пробилась холодная, ясная мысль: этот человек знал хена. И он только что спас ему жизнь ценой крови на своих руках. Он не думал. Его тело среагировало само. Его правая рука, все еще дрожащая, потянулась вниз и нащупала ладонь Сана. Пальцы того были сжаты в кулак. Уен не пытался разжать его. Он просто обхватил его сжатый кулак своей ладонью, вцепившись в него. Затем он сделал шаг. Неуверенный, спотыкающийся. А потом еще один. Он потянул за собой мужчину, таща его за собой, как тяжелый, неохотный якорь. Чхве сопротивлялся лишь мгновение, его взгляд был прикован к удаляющейся фигуре Хонджуна с немой яростью. Но упрямое, отчаянное тянущее движение Уена, его холодные, дрожащие пальцы, впившиеся в его кожу, заставили его уступить. Чон пытался перестать всхлипывать. Он сглатывал ком в горле, глубоко и прерывисто дышал, вытирая лицо свободным рукавом, оставляя на ткани грязные разводы. Он не сводил глаз со спины, с этой загадочной фигуры, которая за несколько часов превратилась из безобидного знакомого в убийцу и спасителя одновременно. — Как?.. — его голос прозвучал хрипло, сорванным шепотом, едва слышным над шумом в его собственных ушах. — Как ты… Откуда ты знаешь Сонхва? Хонджун не обернулся, не замедлил шаг. Его плечи слегка напряглись. — Это долгий и неприятный разговор. Не здесь. — Ты… ты притворялся, — он продолжал давить, его пальцы сильнее сжали кулак Сана. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки от осознания масштабов обмана. — В университете. Ты притворялся студентом. Ты притворялся… нормальным. А ты… ты кто? Кто ты на самом деле? Ты и тогда притворялся, когда делал вид, что не знаешь его… Они свернули в темный, узкий переулок, пахнущий разлагающимся мусором. Огни главной улицы остались позади, здесь царила почти полная темнота, нарушаемая лишь тусклым светом одинокого фонаря в дальнем конце. Хонджун на ходу с силой дёрнул ручку первой попавшейся двери — заперто. Он двинулся дальше, к следующей. — Мне кажется, — голос Уена дрогнул, и он замолчал, чтобы подавить предательскую дрожь в губах, — мне кажется, что мне все врут. Сан медленно разжал пальцы. Его ладонь, шершавая и покрытая старыми шрамами, развернулась и встретилась с ладонью Уена. Их пальцы сплелись в поддержке. Ким остановился у второй двери, массивной и облупленной. Он нажал на неё плечом, прислушался к скрипу. — Сейчас не время для исповедей, — бросил он через плечо, его голос по-прежнему был безразличным. — Сначала нужно найти, где переждать. — А когда будет время? — в голосе Чона прозвучала надрывная обида. Он потянул за собой Сана, который шёл молча, его глаза метались между Уеном и фигурой впереди, пытаясь оценить угрозу. — Когда вы все решите, что можно мне правду сказать? Или я просто пешка, которой не положено знать, по какой доске её двигают? Хонджун резко толкнул дверь. На этот раз старый замок с треском поддался. Дверь отворилась, впуская их в кромешную тьму какого-то подсобного помещения или заброшенного подвала. Пахло сыростью, пылью и плесенью. Он шагнул внутрь, растворившись в темноте. Чон на пороге замер, его пальцы снова судорожно сжали чужую ладонь. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, зажмурился на секунду, а затем потянул за собой в чёрную пасть неизвестности. Тяжёлая дверь захлопнулась за ними, отсекая уличный шум и оставляя их в полной, почти осязаемой темноте. Воздух был спёртым, густым, пахло пылью, старой штукатуркой и затхлой водой. — Стоять, — коротко бросил Хонджун где-то впереди. Послышался мягкий щелчок, и в темноте вспыхнул яркий луч фонарика его телефона. Он водил им по стенам, выхватывая из мрака груды непонятного хлама, покрытые паутиной трубы под потолком, осыпавшуюся кирпичную кладку. Луч света скользнул по стене рядом с дверью, выискивая то, что нужно. Наконец он остановился на старом выключателе. Раздался сухой, трескучий щелчок, замигала, а затем тускло разгорелась одинокая лампочка, висящая на длинном, закопчённом проводе. Она озарила помещение жёлтым светом, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Помещение оказалось больше, чем можно было предположить, заставленное старыми ящиками. Сан, не выпуская руки, окинул взглядом пространство. Его взгляд упал на массивный деревянный ящик у дальней стены, достаточно чистый и устойчивый. Не говоря ни слова, он потянул Уена за собой. Тот шёл покорно на автоматизме, его плечи всё ещё вздрагивали от подавленных рыданий. Чхве подвёл его к ящику, развернул и мягко усадил. Затем он присел рядом, так близко, что их бёдра соприкоснулись, и обвил его плечи, притягивая к себе. Чон безвольно уронил голову ему на плечо, его дыхание снова стало сбивчивым. Сан не смотрел на него, его пустой взгляд был устремлён в пыльный пол где-то перед своими кроссовками. Он понимал. Чанбин, Джонхан, Мингю… шансов выжить в той мясорубке почти не было. Эта мысль была холодной и тяжёлой, как глыба льда в груди. Он сжал пальцы на чужом плече чуть сильнее. Хонджун тем временем стоял в центре комнаты, его искажённая тень колыхалась на стене. Он провёл рукой по лицу, смахивая засохшие брызги крови, и с раздражённым вздохом потянулся в карман куртки. Оттуда появилась помятая пачка сигарет и зажигалка. Он уже почти сунул сигарету в рот, но его взгляд упал на маленькое замкнутое пространство вокруг, на пыль, висящую в воздухе, на Уена, который пытался отдышаться. Явное раздражение мелькнуло в его глазах. С громким щёлкающим звуком он засунул незажжённую сигарету за ухо. Вместо этого он снова достал телефон, его пальцы быстро и безошибочно заскользили по экрану, отбрасывая отсвет на его бесстрастное лицо. Пальцы на секунду замешкались, застыв над контактом в его списке. Над тем единственным именем, которое сейчас имело значение. Он поднес телефон к уху, и в тишине отчетливо прозвучали гудки. Один. Два. Его взгляд, пустой и отстраненный, был устремлен в стену, покрытую потеками неизвестного происхождения. Хонджун на секунду задержал дыхание. Он слышал, как за его спиной Уен пытается подавить новый приступ рыданий, прижимаясь к неподвижному Сану. Трубку подняли на третьем гудке. Голос Сонхва прозвучал ровно, но в нём слышалась лёгкая настороженность — звонок в такой час не сулил ничего хорошего. Он привык к их разговорам — колючим, наполненным сарказмом, игрой на нервах. Привык давить, провоцировать, требовать. Сейчас же слова застревали в горле, тяжёлые и неуклюжие. — Мне нужна… — он снова запнулся, и это было несвойственно ему. Фраза «мне нужна твоя помощь» застряла в горле, горькая и незнакомая. Он с силой выдохнул, меняя тактику. — Ты нужен тут. Приезжай и забери своих детишек, я не силен в утешениях. Я скину геолокацию, только не светись лишний раз и припаркуйся где-нибудь подальше. Он опустил руку с телефоном, разговор был окончен. Просто отключился. Повернувшись, он снова уперся взглядом в противоположную стену, избегая смотреть на двух других обитателей помещения. Он снял сигарету из-за уха, покрутил её в пальцах и сунул обратно в пачку. Тяжелая, гнетущая тишина в подвале казалась почти осязаемой. Она давила на уши, нарушаемая лишь прерывистым, сбивчивым дыханием Уена и редкими, едва слышными шорохами, когда Сан менял позу, не отпуская его. Хонджун стоял неподвижно, как изваяние, уставившись в стену, а пальцы время от времени нервно постукивали по бедру. Прошло, вероятно, минут двадцать, когда его телефон наконец завибрировал, беззвучно сигнализируя о полученном сообщении. Он взглянул на экран. — Пошли, — бросил он, разрезая тишину. Он не стал ждать ответа, направившись к выходу и отодвигая тяжелую дверь. Сан поднялся первым, его движения были плавными и собранными, несмотря на пережитый ад. Он мягко потянул Чона за собой. Тот поднялся на ноги, его колени подкосились, и он на мгновение прислонился к мужчине, прежде чем сделать первый шаг. Его глаза, красные и опухшие от слез, смотрели в пустоту, будто не видя ничего вокруг. Ким повел их лабиринтом темных, безлюдных переулков, держась в тени. Он двигался быстро и бесшумно, постоянно оглядываясь и прислушиваясь. Чхве шел следом, не отпуская чужой руки, его собственный взгляд метался по сторонам. Чон просто плелся за ними, почти не сознавая, куда и зачем они идут. Наконец, они вышли на пустынную, плохо освещённую улицу на окраине района. Вдалеке в темноте стояла одинокая машина с потушенными фарами. И рядом с ней, резко выделяясь светлым пятном на фоне ночи, металась фигура. Сонхва не сидел в машине. Он ходил взад-вперёд по асфальту перед капотом, его движения были резкими, порывистыми. Он то и дело проводил рукой по волосам. Даже на таком расстоянии было видно — его обычная ледяная собранность треснула и рассыпалась. И тут его взгляд, отчаянно блуждающий по темноте, поймал движение. Он замер, вытянувшись в струнку, и всмотрелся. Увидел три фигуры, выходящие из мрака переулка. Узкая полоска света от уличного фонаря выхватила безжизненное лицо Уена. Пак резко рванулся с места. Его элегантное, всегда такое сдержанное тело двинулось вперёд стремительным, почти безумным броском. Он не шёл, он бежал, его тёмное пальто развевалось за ним как крыло. Он подбежал, не обращая внимания ни на Хонджуна, ни на Сана. Его руки дрожали, когда он схватил Уена за плечи, отстраняя его ото всех, чтобы вглядеться в его лицо. — Уен… Посмотри на меня, — его пальцы сжимали ткань куртки, впитывая холод и пыль. Его взгляд скользил по заплаканному лицу, по глазам, в которых стояла пустота, по дрожащим губам. Тот медленно поднял на него глаза. Казалось, он только сейчас осознал, кто перед ним. В его пустом взгляде что-то дрогнуло, шевельнулось. Губы задрожали, и он беззвучно, по-детски, ахнул. Слёзы, которые, казалось, уже высохли, снова хлынули из его глаз, тихие, бесконечные. — Хен… — это было едва слышно, слабый, надломленный звук. И тогда всё его тело обмякло, и он рухнул в объятия Сонхва, спрятав лицо в его плече, беззвучно сотрясаясь от рыданий, которые наконец нашли выход. Он прижал его к себе, его рука легла на затылок, пытаясь успокоить. Не отпуская Уена, он протянул свободную руку к Сану. Его пальцы нашли жесткую, запачканную грязью ткань футболки на его плече. Он не потянул с силой, а скорее поддел, притягивая. Сан, обычно непроницаемый, на секунду замер, затем позволил себя притянуть, его плечо коснулось плеча Сонхва, замкнув хрупкий круг. — В машину, — тихо, но твердо произнес Пак, его голос прозвучал хрипло от нахлынувших эмоций. — Все в машину. Сейчас же. Он медленно повел их к темному автомобилю. Подойдя к пассажирской двери, он мягко разомкнул объятия и передал Уена в руки Сана, толкая их на заднее сиденье. Сонхва обошел машину, чтобы сесть за руль. Его пальцы уже легли на ручку водительской двери, когда он заметил, что третья фигура так и не сдвинулась с места. Ким стоял в нескольких шагах, он был тёмным силуэтом на фоне ночи. Кровь чужих людей засохла на его лице и одежде, превратив его в подобие мрачной статуи, воздвигнутой в честь насилия. Но в его глазах, обычно таких колючих и насмешливых, сейчас не было ни торжества, ни даже привычной отстранённости. — Хонджун, — голос прозвучал резко, нарушая давящую тишину. — Садись в машину. Хонджун медленно перевел на него взгляд. Казалось, ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать обращенную к нему речь. Уголок его рта дрогнул в слабой, абсолютно безжизненной попытке ухмылки. Он бросил взгляд на свою куртку, на руки, на темные, липкие пятна, покрывавшие его одежду. — Не думал, что ты захочешь пачкать свой салон, — его голос был хриплым и плоским, в нем не было ни капли привычного едкого сарказма, только пустота и усталость. Это была не колкость, а жалкая попытка. Вместо ответа Пак резко дернул дверцу на себя. Он не стал спорить, не стал поддаваться на провокацию. Он просто шагнул к нему навстречу. Он протянул руку и схватил его за предплечье — достаточно резко, без возможности сопротивления. Ким вздрогнул от неожиданности, его тело на мгновение напряглось, готовое к отпору. Он поднял на Сонхва удивлённый, почти растерянный взгляд. — Я сказал, садись в машину. Сейчас не время для твоего упрямства. Хонджун сопротивлялся ровно полсекунды, его ноги инстинктивно упёрлись в асфальт. Но силы, казалось, окончательно покинули его. Напряжение спало, и он позволил отвести себя к машине.

***

Шум стих, осталась только гулкая, натянутая тишина квартиры, пахнущая дорогим парфюмом Сонхва. Воздух был тяжёлым, неподвижным, будто сама атмосфера впитала в себя весь ужас ночи. Хонджун сидел на кухне за столом из тёмного дерева. Он сходил в ванную, смыл с лица и рук самые явные следы крови, оставив лишь тёмные разводы в складках кожи. Его куртка была небрежно брошена на спинку стула, а сам он сидел, положив локти на стол и соединив пальцы в замок, прижимая костяшки к губам. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к сцене в гостиной. Сонхва сидел на полу, а Уен уткнулся лицом ему в плечо, его тело сотрясали беззвучные, прерывистые спазмы. Дыхание вырывалось хриплыми, короткими рывками, явно не успевая наполнить лёгкие. Слова путались, прорываясь сквозь паническую астму, вырывались обрывками, пытаясь рассказать, что с ними произошло. Сан сидел с другой стороны, вплотную к Уену. Он не говорил ни слова. Его ладонь обхватила холодные, дрожащие пальцы, просто держа их. Его присутствие было плотным, молчаливым в этом море истерики. Он смотрел на Пака, внимательно следя за его действиями, готовый в любой момент помочь, но не вмешиваясь в процесс. Ким наблюдал за этим молчаливым балетом заботы. Он видел, как сосредоточенно склонился Пак, как его длинные пальцы мягко, но уверенно поглаживали, пытаясь вернуть Уену контроль над собственным телом. Видел, как тот шептал что-то тихое и успокаивающее, его лицо, обычно такое холодное и отстранённое, сейчас было искажено состраданием и усталостью. В груди у Хонджуна зашевелилось что-то тёплое, липкое и неприятное. Чувство, которое он не мог и не хотел называть. Оно сдавливало рёбра, мешало дышать полной грудью. Острое осознание собственной чужеродности. Чьё присутствие было клеймом здесь. Он с силой потеребил переносицу, отводя взгляд в сторону, к тёмному окну. Его пальцы инстинктивно потянулись к карману, где лежала пачка сигарет. Закурить. Сделать глубокую, обжигающую затяжку и выпустить дым в эту удушливую атмосферу всеобщего страдания. Но он не двинулся с места. Мысль о том, чтобы наполнить воздух, которым задыхался Уен, едким табачным смрадом, показалась вдруг чудовищно неуместной. Его уши, привыкшие вычленять малейшие опасные звуки в городском шуме, теперь с болезненной остротой улавливали каждый шорох, доносящийся из гостиной. Он слышал, как Чон успокаивается. Слышал ровный, успокаивающий гул голоса Сонхва. Потом послышался мягкий щелчок, звон стеклянного флакона, шелест блистера. Он, не поворачивая головы, краем глаза увидел, как психотерапевт достаёт таблетки. Хонджун услышал, как Уен с трудом сглотнул, запивая таблетку водой из стакана, который протянул Сан. Потом — долгие, тягучие минуты, в течение которых рыдания постепенно стихали, сменяясь прерывистыми, но всё более глубокими вздохами. Дыхание выравнивалось, тяжелело. Сонхва осторожно приподнялся, его суставы тихо хрустнули от долгого сидения на полу. Он посмотрел на Сана и кивком указал на дверь в спальню. Сан, не проронив ни слова, легко, почти без усилий, поднял на руки Уена. Его мощная фигура скрылась в тёмном проёме чужой спальни, дверь за ними тихо прикрылась. И тогда Пак остался один посреди гостиной. Он замер на месте, как будто только сейчас позволил себе ощутить всю тяжесть происходящего. Его плечи, обычно такие прямые и собранные, на мгновение ссутулились. Он медленно поднял руки и с силой провёл ладонями по своему лицу, от лба до подбородка. Он простоял так несколько секунд, уставившись в пустоту, его грудь тяжело вздымалась в беззвучном, глубоком вздохе. Хонджун, наблюдавший за ним из кухни, видел это мгновение полной, обнажённой слабости. И ему стало почти физически больно от этого зрелища. Но слабость длилась недолго. Открыв глаза, Сонхва силой воли заставил себя двигаться. Он выпрямился, резко встряхнул головой, отбрасывая непослушные пряди волос со лба. Его взгляд упал на кучу грязной, пропахшей непонятно чем одежды, сброшенной посреди пола. Кроссовки Сана, толстовка Уена. Пятна, разводы. Не говоря ни слова, он наклонился. Его пальцы подняли испачканную ткань без тени брезгливости. Он аккуратно встряхнул её, осматривая, затем так же методично подобрал остальные вещи, складывая их в аккуратную стопку. Он отнёс их к стиральной машине. Затем он вернулся в гостиную. Его взгляд скользнул по полу, выискивая мельчайшие соринки, следы грязи. Он не стал пылесосить — шум мог потревожить Уена. Вместо этого он взял влажные салфетки и на коленях, с педантичной тщательностью, начал протирать паркет в том месте, где они сидели, стирая невидимые глазу следы пережитого кошмара. И это зрелище било по нервам сильнее, чем любая бойня. Вот этот человек, этот образец холодного контроля, сейчас на коленях с маниакальным упорством вытирал уже сияющий чистотой пол. Движения его были резкими, почти судорожными, пальцы сжимали салфетку так, что костяшки побелели. Хонджун медленно поднялся со стула. Стул негромко скрипнул, но Сонхва, казалось, не услышал, полностью поглощённый своим ритуалом. Он заставил себя сделать несколько шагов через гостиную. Его тень упала на мужчину, склонившегося над полом. Он не говорил ни слова. Просто медленно наклонился, и его пальцы — тоже не самые чистые, отобрали салфетку, резко останавливая бессмысленное движение. Пак вздрогнул и резко поднял голову. Его глаза были широко раскрыты, в них плескалась не осознаваемая до конца паника, застилавшая обычную ясность. — Прекрати с ума сходить, — голос Кима прозвучал низко и хрипло, без привычной насмешки. Он комкал салфетку в руке, отодвигая пачку в сторону. — Десять раз уже перетер одно место. Психотерапевт медленно опустил руки, обхватил свои колени и прижал их к груди, сидя на полу посреди паркета. Он уставился на Хонджуна с недоумением. — Спасибо, — тихо выдохнул он, и слово прозвучало хрипло, сорвавшимся шёпотом, обращённым скорее в пустоту, чем к конкретному человеку. Хонджун, собиравший в кучу испачканные салфетки, резко замер. Он медленно повернул голову и уставился на того с редким, неподдельным удивлением. Его острый, колючий взгляд скользнул по сжатой фигуре на полу, по лицу, которое выглядело несчастно, и в его собственных глазах что-то дрогнуло. Он быстро, почти поспешно, отвёл взгляд, снова принявшись сгребать мусор, его движения стали ещё более резкими и отрывистыми. — Благодарить тебе надо не меня. Благодари своего хакера. Если бы не он, я бы и не знал, что твой Уен куда-то влип. Он не смотрел на мужчину, сосредоточившись на том, чтобы собрать все комки грязной бумаги в одну аккуратную кучку на стеклянной поверхности журнального столика. Воздух снова застыл, густой и неловкий. — Принимать благодарности не твоя сильная сторона, да? — Сонхва позволил себе слабую, уставшую улыбку. Его взгляд скользнул по напряженной спине. — Всегда нужно найти причину, чтобы ее отвергнуть. Свести все к чужой заслуге или к своей же циничной выгоде. — А у тебя, выходит, сильная? — парировал Хонджун, резко оборачиваясь. Его глаза, выцветшие от усталости, сверкнули знакомым колким огоньком, но без прежней энергии. — Сидишь тут, трясешься от страха за своих друзей, пол драишь до блеска, чтобы не сойти с ума… Какая уж тут сила. Сонхва не стал спорить. Он откинул голову на диван, уставившись в потолок. — Я… даже представить не мог, — начал он тихо. — Я знал, что у Сана за спиной что-то есть. Что-то тяжелое. Но чтобы настолько… — Он замолчал, подбирая слова. — Целое веретено мрачного прошлого, которое тянется за ним по сей день. Группировка… Резня… Я думал, он просто боец с непростой судьбой. А оказалось, он успел в юности побывать в самом аду. И этот ад пришел за ним в тот клуб. И за Уеном тоже. — И зачем ты мне это рассказываешь? — голос прозвучал почти ровно, но в этой ровности слышалось напряжение. — Что я должен сделать с этой информацией? Пожать тебе руку и сказать, что мне жаль, что твой Сан оказался бывшим гангстером? Или его хвостатый друг — идиотом, который полез в пекло, куда его не звали? Он скрестил руки на груди, его взгляд, тяжелый и изучающий, впивался в профиль Сонхва. — Нам не понять, — тихо произнёс Пак. — Не понять эту необходимость. Эта привязанность… заставляет совершать самые глупые, самые отчаянные поступки. Лезть туда, куда не следует. Рисковать всем ради кого-то. Они просто не могут иначе. Они вцепились друг в друга так, что уже не разжать. Он замолчал, сглотнув ком в горле. В тишине гостиной его дыхание казалось неестественно громким. Хонджун слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах, прищуренных от усталости, мелькнуло что-то сложное. Он молча сунул руку в карман своих джинсов и вытащил помятую пачку сигарет и, не глядя, протянул её Сонхва, предлагая безмолвное перемирие, единственное утешение, которое он мог дать. Пак медленно перевёл на него взгляд, потом на пачку. Он покачал головой, слабо, почти незаметно. — Не хочу. Тот задержал пачку в воздухе на секунду, затем дёрнул её обратно и фыркнул. Он поднялся с пола. — Ладно. Сиди тут со своими мыслями, — проскрежетал он, уже направляясь в сторону балкона. — А я сейчас взорвусь, если не покурю. Он не стал ждать ответа. Его силуэт, угловатый и напряжённый, скрылся в тёмном проёме, ведущем на балкон. Стеклянная дверь с тихим щелчком закрылась за ним, оставив мужчину в одиночестве посреди безмолвной гостиной. Пальцы с привычной, автоматической ловкостью выуживали из помятой пачки сигарету. Зажигалка щёлкнула сухим, бесплодным треском, прежде чем дать маленький, дрожащий огонёк. Он прикурил, сделал первую глубокую затяжку. Дым, едкий и горький, заполнил лёгкие, но не дал ни ожидаемого успокоения, ни привычного отупения. Его взгляд бесцельно скользил по огням ночного города, раскинувшегося внизу. Но сейчас он не видел ни контуров зданий, ни движения машин. Перед его внутренним взором стояли другие картины. Сонхва, сидящий на полу с поджатыми к груди коленями. Его плечи, обычно такие прямые и идеальные, ссутулились под невидимым грузом. А эти его руки… Длинные, ухоженные пальцы врача, сметавшие с пола с маниакальным упорством какую-то грязь с пола. И этот взгляд, который Сонхва бросил на него, когда он отнял салфетку. Широко раскрытые глаза, в которых плескалась не та холодная, расчётливая ярость, что была в ванной, когда он зашивал ему ногу. Он с силой затянулся снова, чувствуя, как дым обжигает горло. В груди клубилось что-то липкое и абсолютно невыносимое. Чувство, которое он отказывался признать. Оно было похоже на жалость, но гораздо более едкое и опасное. Оно заставляло его сжимать зубы до хруста и смотреть на город с ненавистью. И Уен. Этот вечно улыбающийся, наивный дурак, который сейчас спит под действием седативных, прижавшись к своему бойцу. Он мысленно представил, как Уен, с его большими, доверчивыми, а теперь полными боли глазами, будет искать ответы. Хонджун с отвращением оторвал сигарету ото рта, чуть не раздавив её в пальцах. Он не хотел этих расспросов. Легче было скинуть это всё на Сонхва. Переложить ответственность за объяснения на него. Пусть он смотрит в эти глаза и подбирает слова утешения, которых у Кима никогда не было и не будет. Он швырнул окурок через перила, наблюдая, как оранжевая точка, кувыркаясь, исчезает в темноте. В горле стоял горький привкус, и дело было не в сигарете. Он оставался на балконе ещё долго, вглядываясь в ночь, но так и не найдя в ней ответов. Только холодное, безразличное эхо его собственных неприкаянных мыслей. Внутри всё ещё клокотало то самое неприятное чувство, которое не желало рассасываться. Он толкнул тяжёлую балконную дверь и шагнул в гостиную. Тишина. Гостиная была пуста. Свет был приглушён, лишь одинокая торшерная лампа отбрасывала мягкий круг на пустой диван, аккуратные подушки. Ничего не напоминало о том, что здесь всего час назад разворачивалась маленькая драма. И тут его слух уловил лёгкий, едва слышный звон с кухни. Звяканье стекла о стекло. Хонджун нахмурился и бесшумно зашагал через гостиную, его ступни не издавали ни звука на гладком полу. Он остановился в дверном проёме кухни, застыв на пороге. Кухня тонула в полумраке. Горела только встроенная подсветка над вытяжкой, отбрасывая призрачное сияние на столешницу. За столом, спиной к свету, сидел Сонхва. Он уткнулся щекой в согнутую в локте ладонь, а его длинные пальцы медленно водили по ножке высокого бокала с остатками белого вина. Взгляд его был пустым и устремлённым куда-то вглубь стола, будто он пытался разглядеть в тёмной поверхности ответы на все незаданные вопросы. Ким молча постоял секунду, оценивая картину, а потом его губы растянулись в попытке язвительной улыбке. — После всего этого цирка ты решил расслабиться с бокалом этого… десертного пойла? Лучше бы сигарету выбрал. Хоть какая-то польза была бы. Пак медленно поднял на него взгляд. Его глаза в полумраке казались огромными и тёмными. Он не ответил на колкость. Вместо этого его свободная рука медленно поднялась, и указательный палец протянулся, указывая в сторону подставки, где аккуратно висели вверх дном чистые бокалы. — Бокалы там, — тихо произнёс он, и его голос был глухим, безжизненным. Хонджун фыркнул, коротко и беззвучно. Он сделал несколько шагов вглубь кухни, его взгляд скользнул по изящным тонким ножкам хрустальных бокалов. — Я не пью вино, — отрезал он, брезгливо поморщившись. — Напоминает сироп от кашля. Но, несмотря на свои слова, его рука уже тянулась к полке. Покрытые мелкими царапинами пальцы поддели ножку одного из бокалов и сняли его с полки с неожиданной для его грубых манер аккуратностью. Он поставил бокал на столешницу с тихим стуком и грузно опустился на соседний стул. Он сидел, не прикасаясь к бутылке, его колени почти касались коленей Сонхва под столом. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к опущенному лицу. Он ждал. Ждал хоть какой-то реакции — слова, взгляда, чего угодно, что могло бы пробить эту ледяную стену отчаяния, в которую Пак, казалось, заключил себя добровольно. Сонхва медленно выпрямился на стуле. Его движения были плавными, чуть замедленными, когда он потянулся к высокой бутылке с белым вином. Он взял её за горлышко, его пальцы обхватили прохладное стекло с нежной осторожностью. — После того корпоратива… — начал он, и его голос прозвучал тихо, задумчиво, будто он размышлял вслух. Он наклонил бутылку над пустым бокалом Хонджуна, и бледно-золотистая жидкость бесшумно полилась внутрь, наполняя хрусталь мягким свечением. — После того, как мне подсыпали эту дрянь в бокал, я с подозрением смотрю вообще на всё вино. — Он поставил бутылку на стол с тихим стуком и уперся локтями в стол. — Кажется, будто каждый глоток может быть отравлен. Глупо, да? Он поднял свой собственный бокал, покрутил его, наблюдая, как вино оставляет медленные, тягучие следы по стенкам. — Я всегда любил белое больше красного, — продолжил он, и на его губах появилась слабая, мечтательная улыбка. Она была лёгкой, размытой, лишённой привычной напряжённости. — Не такое тяжёлое и пафосное. Фруктовая кислинка и свежесть. Иногда кажется, что в нём можно утонуть… как в солнечном свете. Хонджун, до этого момента молча наблюдавший, замер. Он смотрел на эту улыбку — непривычно мягкую, чуть рассеянную, и всё встало на свои места. Ровный, чуть замедленный тон, мечтательный блеск в глазах, эта внезапная, ни к кому не обращённая откровенность. Сонхва уже был пьян. Не сильно, но достаточно, чтобы выпустить на волю ту уязвимую натуру. Он медленно опустил взгляд на свой собственный, налитый Сонхва бокал. Он никогда не любил вино. Оно и правда казалось ему слишком сладким, слишком вычурным. Но сейчас он молча протянул руку, обхватил пальцами тонкую ножку и поднёс его к губам. Он не залпом, а медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, сделал небольшой глоток. Вино оказалось на удивление… терпимым. Не приторным, как он ожидал, а лёгким, с той самой свежестью, о которой только что говорил Пак. Он поставил бокал на стол и снова уставился на мужчину. Тот сидел, улыбаясь своему бокалу, его светлые волосы спадали на лоб, делая его похожим на уставшего, но довольного ребёнка. — Тебе, похоже, самому сейчас не хватает этой легкости, как в твоем вине, — вдруг сказал Хонджун. Сонхва перевёл на него свой мечтательный, немного заплетающийся взгляд. — А разве кому-то из нас её хватает? — тихо спросил он, и его улыбка стала чуть горьковатой. — Мы все тащим на себе такие грузы… Иногда кажется, что ещё немного — и сломаешься под тяжестью. Он медленно опустил взгляд на свои ладони, лежащие на столешнице. Он развернул их, изучая тонкие линии, прорезавшие кожу. — Среди всей этой тяжести… — начал он, и его голос плыл в тишине кухни, мягкий и задумчивый, — я пытаюсь находить счастье в мелочах. В крошечных вещах, которые никто не замечает. Иногда кажется, что только они и держат на плаву. Его пальцы легонько провели по холодной поверхности стола, словно очерчивая невидимый узор. — В живых цветах, например, — продолжил он, и в его глазах вспыхнул тёплый, но грустный огонёк. — В том, как они пахнут, в каплях воды на лепестках… В музыке, которая может задеть какую-то струну внутри и на секунду всё изменить. В первом глотке хорошего вина… В его вкусе и послевкусии. — Он сделал паузу, его взгляд снова стал отсутствующим. — В возможности помочь кому-то, просто выслушать. Видеть, как на твоих глазах человек становится чуть легче, чуть свободнее. В этом есть своя красота. Хонджун, до этого молча слушавший, слегка наклонился вперёд. Его локти упёрлись в стол, а сцепленные пальцы подпирали подбородок. — Ну и какие же нежные бутончики трогают твою душу? Наверняка что-то редкое, вычурное и невероятно дорогое. Пак, ведомый алкогольной откровенностью и собственными размышлениями, даже не задумался. Он поднял на него расплывчатый, немного невидящий взгляд и просто выпалил, словно это была самая очевидная вещь на свете: — Белые тюльпаны. Он произнёс это тихо и просто, и на его губах даже дрогнула слабая, чистая улыбка, будто он представил их себе — стройные, нежные стебли и идеально белые, почти прозрачные чашечки цветков. И тут же его осознание догнало сказанное. Улыбка сползла с его лица, сменившись лёгким смущением. Он опустил взгляд в свой бокал, словно вино могло дать ему укрытие. А Ким рассмеялся. Он откинулся на спинку стула, запрокинув голову, и его плечи слегка вздрогнули. — Ты и впрямь неисправимый романтик, закопанный под слоем врачебного хладнокровия. Невероятно. — Он покачал головой, всё ещё усмехаясь, и его взгляд скользнул по покрасневшим ушам с нескрываемым наслаждением. Он всё ещё ухмылялся, его плечи слегка вздрагивали от остаточного смеха. Он протянул руку, и его пальцы легонько поддели мягкий рукав свитера Сонхва, потянув за него. — До самых кончиков ушей покраснел. Неужели признание в любви к цветочкам — такая уж постыдная тайна? Пак уставился на него, ощущая, как тонкая ткань свитера натягивается под его пальцами. От этого лёгкого, почти невесомого касания по коже пробежали мурашки. В голове, затуманенной вином, мысли плыли медленно и вязко. Он смотрел на Хонджуна, на его ухмыляющееся лицо, на яркие растрёпанные волосы, на живые колючие глаза, в которых сейчас плескалось нечто отдалённо напоминающее… тепло? Заинтересованность? В этом полумраке кухни, в тишине, нарушаемой лишь их дыханием, всё казалось нереальным, вырванным из привычного контекста вражды и напряжения. И Сонхва, всё ещё ведомый вином и этой странной, натянутой нитью между ними, задал вопрос, который сам удивил его своей простотой и прямотой. — А тебе? — тихо спросил он, его голос прозвучал глубже обычного, немного хрипло. — Что нравится тебе? Потому что в мире Хонджуна, состоящем из боли, ярости и разрушения, наверняка должны были оставаться те вещи, которые приносили ему спокойствие. Пусть маленькие, пусть спрятанные ото всех, но они должны были быть. У того ухмылка медленно сползла с лица, сменившись редким выражением задумчивости. Его пальцы всё ещё сжимали рукав, но теперь это было не поддразнивающее потягивание, а скорее непроизвольное, задумчивое движение. Он молчал так долго, что Пак уже начал думать, что не услышит ответа. Что Ким отшутится, съязвит или просто проигнорирует вопрос. — Запах. — Хонджун сделал паузу, словно прислушиваясь к собственным словам. — Свежемолотого кофе и красок. Он взял свой бокал, сделал небрежный глоток, поморщился, но не отставил его. — Музыка нравится. Не эта попсовая дребедень, что из каждого утюга льётся. А та, от которой в жилах будто ток пробегает. — Он замолчал, его пальцы начали бессознательно отбивать ритм по столешнице. — И… одежда. Хорошая, качественная, плотная ткань. Кожа, деним, стальная фурнитура. Он замолчал, снова уходя в себя, его пальцы наконец разжали ткань свитера, но рука так и осталась лежать на столе, в сантиметре от руки Сонхва. — Счастье? — Хонджун фыркнул, коротко и сухо. — Хрен его знает, что это такое. Но все эти вещи отвлекают. Хотя бы на время забивают собой всё остальное. Ту кашу, что постоянно тут. — Он ткнул пальцем себе в висок. Он отпил ещё вина, на этот раз уже без гримасы, словно смирившись с его вкусом, и поставил бокал на стол с тихим, но твёрдым стуком. Пак слушал, медленно вращая бокал в руках. Вино делало его восприятие мягким, размытым, снимая привычные фильтры осторожности. Слова о краске, о музыке, о ткани — они были такими… осязаемыми. Такими честными. И в них не было ни капли той ярости или сарказма, которыми Хонджун обычно фехтовал. Его собственный взгляд, затуманенный алкоголем и усталостью, скользнул по руке, лежавшей так близко на столе. По нервным пальцам с крашеными ногтями, покрытым тонкой сеткой шрамов. Он смотрел на них, и в его пьяной, размягчённой голове всплывали образы. Свой собственный портрет, нарисованный по памяти. Тот лебедь в агонии. Та невероятная, пугающая точность линий. И слова полились сами, тихо, но с какой-то мечтательной, неприкрытой искренностью, которая была возможна только сейчас, в этой пьяной тишине. — Мне нравится… как ты рисуешь, — начал он, и его голос звучал глубже, приглушённее. Хонджун, собиравшийся сделать ещё один глоток, остановился. Его бровь дёрнулась, он медленно опустил бокал на стол, не сводя с Сонхва удивлённого, настороженного взгляда. Тот, не замечая его реакции, продолжал, его слова текли легко и свободно, подогретые вином и этой странной ночной откровенностью. — Это же не просто техника и талант. Не просто умение держать карандаш или кисть. — Он покачал головой, и светлые пряди упали ему на лоб. — Это… как будто ты вытаскиваешь наружу саму душу. Ту, что прячешь в себе. И это так красиво. До мурашек. Иногда смотрю на твои работы и не могу поверить, что такие вещи… рождаются в голове у такого насупленного мудака, как ты. Он говорил просто, без пафоса, с пьяной, ничем не сдерживаемой прямотой. Не как критик или психотерапевт, а как человек, поражённый чем-то по-настоящему прекрасным. — Ты видишь что-то и пропускаешь это через себя. И на выходе получается нечто хрупкое или, наоборот, пугающее. Но всегда живое. — Сонхва снова опустил взгляд в свой бокал, его губы тронула смущённая, почти виноватая улыбка. — Жаль, что ты это прячешь. Заваливаешь тряпьём. Ким сидел словно вкопанный. Он не отводил взгляда от него. Он был откровенно растерян и смущен. Он смотрел на этого пьяного, говорящего безумные вещи психотерапевта, который вдруг увидел в его искусстве прекрасное преображение. — Напился ты конкретно, — пробормотал он наконец, но в его голосе не было привычной едкости. Звук был приглушённым, сиплым, почти сдавленным. — Несёшь какую-то чушь. Но он не посмотрел на Пака, когда говорил это. И его уши, ясно видимые из-под растрёпанных рыжих волос, были розоватыми. — Я же видел ту картину на чердаке. Лебедя, — пробормотал Пак, утыкаясь подбородком в свои руки. — Она прекрасна и трагична одновременно. Как и всё, что ты создаёшь. В этом есть твоя душа. Разбитая, но по-своему прекрасная. Слова Сонхва, тихие, пьяные и такие беззащитно искренние, повисли в воздухе, густые и сладкие, как само вино. Они прозвучали как последняя капля, переполнившая чашу чего-то тёмного, горячего и долго сдерживаемого внутри Хонджуна. Он не просто двинулся. Он сорвался с места, будто с цепи, которую держали все эти недели странного перемирия, колкостей и приглушённого интереса. Его стул с скрежетом сдвинулся. Пак, затуманенный алкоголем, даже не успел среагировать. Рука Кима взметнулась вверх и впилась нервными пальцами в чужой затылок. Он притянул его к себе. Без предупреждения. Словно тонущий, хватающийся за последнюю соломинку, которая сама по себе была обжигающим пламенем. Как палач, приковывающий жертву к плахе. Или как самоубийца, хватающийся за лезвие кинжала, прекрасное и смертоносное. Расстояние между ними исчезло. Хонджун оказался так близко, что его острый нос с силой упёрся в горящую щёку. Дыхание перехватило. В ноздри ударил сладковатый запах вина, смешанный с парфюмом. Их губы столкнулись не в поцелуе, а в жестком столкновении. Губы Хонджуна с силой вдавились в его влажные и пухлые от вина. Металлическая прохлада кольца в губе обожгла оголенный нерв, резко контрастируя с лихорадочным жаром самого прикосновения. Он не целовал — он жадно и безрассудно вытягивал из него воздух, словно пытаясь вобрать в себя. Сонхва застыл, парализованный шоком. Его мир, уже плывущий и нестабильный от алкоголя, рухнул в одно мгновение, сузившись до точки соприкосновения губ и до нервных пальцев, впившихся в его затылок, сминающих волосы. Он издал задыхающийся бессвязный звук. Его руки, ища опору, инстинктивно уперлись ладонями в грубую ткань джинс на чужих коленях. И самое странное — не было отвращения. Не было ожидаемой паники или желания оттолкнуть. Был только оглушительный гул в ушах и странное, нарастающее тепло, разливавшееся по всему телу, от губ и до кончиков пальцев ног. Ким, чувствуя, что тот не сопротивляется, лишь глубже вжался в него. Его пальцы ослабили хватку, но не отпустили, а запутались в прядях, как змея в ветвях. Его губы, сначала просто давившие, стали двигаться неистово, без всякого ритма, но с такой жаждой, что у Пака перехватило дыхание. Он чувствовал вкус — горьковатый привкус табака и остатки вина. Сонхва просто позволил грубым губам с кольцом раздвигать его собственные. Его ладони, всё ещё упирающиеся в колени, разжались, и пальцы бессознательно вцепились в ткань джинс. Хонджун отстранился на сантиметр, и Сонхва инстинктивно, с полузакрытыми глазами, потянулся вслед за ним, словно боясь потерять этот жгучий, парадоксальный контакт. Воздух, холодный и резкий после тепла их дыхания, обжёг его влажные губы. Тяжёлый, тёмный взгляд был прикован к пухлым, покрасневшим от давления губам. Кончик его языка, мягкий, обжигающе теплый и стремительный, как змеиное жало, скользнул по нижней губе Пака. Движение было плавным, влажным, целенаправленным. И в глубине своих темных, ничего не выражающих глаз он, казалось, на мгновение позволил увидеть ту самую змею — не на коже, а внутри. Живую, голодную и абсолютно необъяснимую. От этого интимного, почти непотребного прикосновения по спине Сонхва пробежала судорожная дрожь. Внутри него что-то оборвалось, и рухнули последние барьеры, возведённые страхом, рациональностью и годами одиночества. Им двигало не вино, не шок, а внезапно прорвавшаяся наружу тёмная, незнакомая ему самому жажда. Его ладони, до этого судорожно вцепившиеся в джинсы на коленях Хонджуна, резко соскользнули вперёд и в стороны, упёршись в холодное дерево стула по обе стороны от тела напротив. Вес его корпуса перенёсся вперёд, заставляя его наклониться над ним, заслоняя его собой. Ким, оглушённый этой внезапной ответной атакой, на миг потерял инициативу. Его спина резко прогнулась назад под напором тела Пака, заставив инстинктивно схватиться за края стула, чтобы не опрокинуться. Стул жалобно скрипнул, качнувшись на задних ножках. Сонхва не давал ему опомниться. Его колени, упёршиеся в сиденье по бокам от чужих бёдер, эффективно зажали его ноги. Дыхание их сплелось в единый прерывистый, хриплый звук. Язык Хонджуна глубже вошёл в его рот, встречаясь с его в беспорядочном, отчаянном танце. Его пальцы впились в свитер на груди Сонхва, сминая дорогую ткань, пытаясь притянуть его ещё ближе, стереть и без того ничтожное расстояние между ними. Одной рукой он оторвался от спинки стула и вцепился ладонью в шею психотерапевта, чуть ниже затылка. Его пальцы сжались, чувствуя под кожей учащённый, бешеный пульс. Другая его рука всё ещё держалась за материю, белое полотно собиралось в его кулаке. Ким резко оторвался, разрывая поцелуй с таким же внезапным усилием, с каким его начал. Его ладонь, только что сжимавшая свитер, взметнулась вверх и схватила того за подбородок, большим пальцем прижимаясь к кости, заставляя смотреть на себя. Дыхание их было тяжёлым, рваным, смешиваясь в облако пара в прохладном воздухе кухни. Губы Сонхва, распухшие и влажные, приоткрылись в немом вопросе. Но глаза… Глаза, еще секунду назад затуманенные алкоголем и страстью, внезапно прояснились. И в них не было ни страха, ни опьянения. Был холодный, не моргающий, совиный взгляд. — Ты что, одичал совсем? — просипел Хонджун. Его палец с силой вдавился в мягкую кожу подбородка. — Ещё немного, и мы оба ебнемся со стула вместе с этим дурацким вином. Успокойся. А то протрезвеешь утром и сам себя возненавидишь. Он проговорил это, глядя прямо в эти два тёмных, бездонных ока. Стул под ними действительно опасно качнулся, когда психотерапевт в порыве страсти полез вперёд. Ким отпустил его подбородок, но не отодвинулся. Его рука опустилась, упёршись ладонью в столешницу, чтобы стабилизировать их шаткое положение. Всё его тело всё ещё было напряжённой струной, но ярость страсти сменилась холодным, заинтересованным наблюдением. Он смотрел, как тот медленно дышит, приходя в себя, но не приходя в ту ожидаемую панику. Хонджун резко откинулся на спинку стула, разрывая дистанцию. Его пальцы, дрожащие от адреналина и чего-то ещё, с силой провели по ярким, растрёпанным волосам, сминая их в ещё больший хаос. Жест был нервным, отрывистым, выдавшим его собственную растерянность лучше любых слов. Уголок его рта, того самого, что только что был прижат к губам, дёрнулся в попытке привычной едкой ухмылки. Но получилось нечто кривое, напряжённое, лишённое прежней уверенности. — Ну что, Пак? — его голос прозвучал хрипло, но он нарочито вставил в него привычные нотки насмешки. — Мой поцелуй оказался куда приятнее, чем того мальчишки? Или ты уже настолько опьянел и оголтел, что готов бросаться на кого попало? Сонхва медленно выпрямился на стуле, его грудь всё ещё тяжело вздымалась. Он не отвёл взгляда. Алкогольная пелена понемногу рассеивалась, сменяясь странной, кристальной ясностью. Его пальцы поднялись к его собственным губам, коснулись их кончиками, словно проверяя реальность только что случившегося. Он почувствовал на языке лёгкий металлический привкус — возможно, от кольца в губе Хонджуна, а возможно, от того, что в пылу он сам прикусил себе губу. — Не сравнивай, — его голос прозвучал тихо, но с неожиданной твёрдостью, — две абсолютно разные ситуации. Ту, где меня чуть не изнасиловали, с тем, что произошло только что. Он сделал паузу, его глаза, бездонные, впились в Кима с такой интенсивностью, что тому стало не по себе. — Там не было моего желания, — продолжил он, и его слова падали в наступившую тишину, как капли. — Здесь же я мог оттолкнуть тебя. Но не сделал этого. Потому что не хотел. Хонджун заткнулся. Его собственная колкость застряла в горле, не найдя выхода. Он смотрел на Сонхва, на это спокойное лицо, и не находил слов. Все его привычные защитные механизмы: сарказм, ярость, насмешка, рассыпались в прах перед этой простой, обезоруживающей честностью. Он сравнил грязное, вымученное насилие с этим яростным, взаимным взрывом страсти, и сравнение оказалось столь чудовищным, что ему стало попросту стыдно. Он отвёл взгляд, его пальцы снова бессознательно потянулись к своим волосам. Пак видел это замешательство. Видел, как отступает привычная маска, обнажая что-то неуверенное и ранимое. Он медленно поднялся со стула. Его ноги немного подводили, но он твёрдо держался. — Я пойду в душ, — объявил он, его голос снова приобрёл привычные, ровные интонации. — Тебе лучше остаться здесь на ночь. Ким, всё ещё пригвождённый к стулу, уткнулся виском в сложенную ладонь. Он смотрел на Сонхва снизу вверх, и в его взгляде бушевала буря из раздражения, стыда и того самого, непроизвольного интереса, который он так яростно отрицал. — Твоя кровать, насколько я помню, уже занята, — пробормотал он, кивая в сторону спальни, где спали Уен и Сан. — Диван в гостиной раздвигается, — парировал тот, уже направляясь к выходу из кухни. Он остановился в проёме и обернулся. — В постельном белье и подушках недостатка нет. — И что? Ты предлагаешь мне лечь спать рядом с тобой? После всего этого? На губах Пака заиграла та самая колкая, почти невидимая улыбка, которая так бесила и одновременно завораживала. — А что? — его голос приобрёл лёгкие ядовитые нотки. — Вместо сна хотел переспать со мной? Хонджун резко выдохнул и провёл рукой по лицу, смахивая раздражение и это унижение. — Да пошел ты, — проскрежетал он, но в его голосе не было настоящей злобы. — Ступай в свой душик. Может, остынешь и перестанешь нести бред. Пак в ответ лишь усмехнулся чуть слышно и, наконец, вышел из кухни, оставив его наедине с полупустыми бокалами и гулом собственных мыслей в слишком тихой, чужой квартире. Дверь в ванную закрылась. Тихий, но окончательный звук, отсекающий его от Сонхва, от этой странной, наэлектризованной атмосферы, что висела между ними всего несколько минут назад. Хонджун сидел за столом, его пальцы снова сжали пустой бокал. Он поднял его, посмотрел на бледные разводы на стенках, на донышко, в котором тускло отражался свет вытяжки. Поставил с глухим стуком. Он поднялся и отодвинул стул. Его тело двигалось на автомате, привыкшем к усталости и перенапряжению. Он зашел в гостиную как у себя дома. Его взгляд скользнул по минималистичному дивану. По тому самому, на котором он видел спящего Сонхва с книгой в руках. Он нашёл механизм, шастая руками под ним. Мебель с тихим гулом разъехалась, превратившись в широкое, но бездушное ложе. Бельё… Он потянулся к скрытой нише в основании дивана, где, как он предполагал, оно должно было храниться. Нашёл аккуратно сложенные комплекты. Воздух в квартире был прохладным. Тишина — абсолютной. Из спальни не доносилось ни звука. Сан и Уен, видимо, спали. Или просто лежали в темноте, прижавшись друг к другу, зализывая раны. Он не стал гасить свет торшера и опустился на разложенный диван. Матрас был жёстким, бельё пахло чужим, слишком нежным кондиционером. Он лёг лицом к двери ванной. Шум воды за стеной стих. Прошло ещё несколько минут, отмеренных тиканьем часов в гостиной и тяжёлым биением собственного сердца. Наконец дверь в ванную открылась, выпустив облако пара, густое и влажное, пахнущее гелем для душа с нотками чего-то свежего. Сонхва вышел, и картина эта была настолько бытовой и одновременно сюрреалистичной после недавнего взрыва страсти, что Хонджун, лежавший на диване, почувствовал странный толчок в груди. На нем были просторные мягкие штаны серого цвета и широкая белая футболка. Ткань тонкого хлопка обвисала на его плечах, скрывая линии торса, но обрисовывая общий силуэт. Его светлые волосы были взъерошены и падали на лоб почти беззаботно. Он шёл, не глядя по сторонам, сосредоточенно втирая в свои руки и предплечья густой крем. Его длинные пальцы с равномерным нажимом проходились по коже, впитывая влагу, оставляя лёгкий блеск и тот самый навязчивый цветочный аромат, который Ким уже начал ненавидеть. Пак скользнул взглядом по фигуре, неподвижно лежащей на диване, и его глаза, ясные после душа, встретились с его пристальным, неотрывным взглядом. Хонджун не моргнул, не отвёл глаз. Он просто лежал на боку, подперев голову одной рукой, а вторая была вытянута вдоль тела, и смотрел. Словно изучал новый, незнакомый экспонат. Сонхва замедлил шаг и остановился у дивана, его брови слегка поползли вверх. Его взгляд скользнул по единственной подушке, на которой тот лежал, и по пустому пространству рядом. — Неужто тебе даже вторую подушку лень было достать? — его голос прозвучал ровно, но в нём явно читалась знакомая язвительная нотка. — Или твоё желание переспать со мной так быстро испарилось, что ты даже рядом лежать не хочешь? Собственная колкость, брошенная Хонджуном на чердаке когда-то, вернулась бумерангом и пригвоздила к месту, и теперь он чувствовал себя глупо. Он просто лежал и смотрел, как Сонхва, с привычным для него спокойствием, решает эту бытовую проблему. Психотерапевт с лёгкой, почти небрежной усмешкой на губах наклонился к той же скрытой нише в диване. Длинные пальцы вытащили вторую такую же пухлую подушку в серой наволочке и лёгкое, но тёплое одеяло. Затем он повернулся и сел на край дивана, прямо рядом с ним. Пружины мягко вздохнули под его весом. Он не смотрел на Кима, его внимание было сосредоточено на том, чтобы расстелить одеяло. Он сделал это так, чтобы оно покрывало их обоих. А потом он лёг. Повернулся на бок, лицом к Киму, и устроился на своей подушке. Его светлые волосы растрепались по ткани, как перья, а глаза, эти два огромных не моргающих ока, уставились прямо в него. В них была лишь глубокая, бездонная усталость и что-то ещё, неуловимое. Может, отголосок той самой яростной искры, что вспыхнула между ними на кухне. Хонджун чувствовал тепло его тела через тонкую ткань одеяла, слышал его ровное, чуть замедленное дыхание. Он видел каждую ресницу, каждую едва заметную морщинку у внешних уголков его глаз. И этот прямой, безоружный взгляд парализовал его сильнее, чем любой нож у горла. — Знаешь, — начал Сонхва, и его голос прозвучал в темноте тихо, без прежней иронии, почти исповедально. — Я потратил годы на изучение человеческой психики. Прочёл тонны книг, выучил все теории, все защитные механизмы, все классификации расстройств. Я могу с первого взгляда определить тип акцентуации, разложить по полочкам детские травмы и объяснить, как работает вытеснение или проекция. Но есть вещи, которые никакие учебники не объяснят. Эта… непредсказуемость. Эта иррациональность, которая заставляет людей совершать самые немыслимые, самые алогичные поступки. — Он замолчал, его пухлые, чётко очерченные губы на мгновение сомкнулись. — Почему человек, зная, что огонь обжигает, снова и снова суёт в него руку? Почему он тянется к тому, что его губит, и бежит от того, что могло бы исцелить? Почему в нём может одновременно уживаться желание защитить и страстное, почти животное желание уничтожить? Хонджун не шевелился, слушая его тихий, ровный голос. Он лежал на боку, подпирая голову рукой, и его лицо было скрыто в тени, но ощущалось его напряжённое внимание. Он не перебивал, не язвил, просто позволял говорить, изливать ту странную смесь профессионального разочарования. — Они приходят ко мне в кабинет, — продолжал он, и в его голосе прозвучала усталая горечь, — и я вижу, как из раза в раз они наступают на одни и те же грабли. И я даю им помощь, слова, объяснения. Я показываю им их же собственную боль, вытащенную на свет, разобранную на составные части. А они кивают, понимают, соглашаются. А потом уходят и делают снова то же самое. Как будто знание ничего не меняет. Как будто где-то глубоко внутри сидит нечто более сильное, чем разум. Некий… первичный импульс. Тёмный, необъяснимый порыв, который заставляет ломать себя и других, даже когда умом ты понимаешь всю абсурдность этого. Он снова замолчал, и в тишине его слова повисли тяжёлым грузом. Ким слушал, и в его собственной голове, всегда такой шумной и яростной, на мгновение воцарилась странная, холодная ясность. Перед его внутренним взором проплыли образы. Собственные руки, сжимающие рукоятку ножа. Холод стали на языке. Вкус крови. И лица. Множество лиц, искажённых болью и страхом, а потом застывших в пустоте. И всё это — во имя нескончаемой мести? Справедливости? Или просто потому, что иначе уже не могло быть? Потому что эта ярость, эта боль были единственным, что он знал, единственным, что чувствовал реальным? Привязанность порождает зависимость. Зависимость приведёт к смерти. Он видел её воплощение повсюду. В том, как Уен цеплялся за Сана. В том, как Сан, этот живой инструмент смерти, позволял приковать себя к хрупкому парню. В его собственной, навязчивой фиксации на Сонхва — этом человеке-загадке, этом воплощении всего, что он ненавидел и чем одновременно не мог не восхищаться. Любая привязанность — это слабость. А слабость рано или поздно убивает. Убивает того, кто любит, или того, кого любят. Чаще — обоих. — И я, со всеми своими дипломами и сертификатами, иногда стою на краю этой бездны и понимаю, что абсолютно беспомощен. Что не могу дать им единственно верный ответ. Потому что его, возможно, и не существует. Я и сам спотыкаюсь на своих же абсурдных поступках. Как и ты. — Понятно, — сказал Ким, глядя в бездонные глаза. — Всю эту многословную, заумную тираду о человеческой иррациональности ты вёл лишь чтобы объяснить один единственный поцелуй? Облечь его в красивые, умные слова? Найти ему оправдание в учебниках по психиатрии? Сонхва не отвёл взгляда. Его глаза, тёмные и серьёзные, были прикованы к лицу Хонджуна, к его губам, которые только что жгли его собственные. — Нет, — ответил он так же тихо, но твёрдо. — Я не ищу оправданий. Мы с тобой и есть иррациональные люди. Мы оба прекрасно понимаем, что между нами нет и не может быть ничего. Мы не доверяем друг другу. Мы используем друг друга. Мы порой ненавидим друг друга. Он прервался, его руки всё ещё держали край одеяла, а глаза были опущены на простынь. — Мы понимаем это. Головой. Разумом. Мы оба не дети и прекрасно видим всю токсичность, всю самоубийственность этого… влечения. Мы не любим друг друга, Хонджун. Возможно, неспособны на это. Но мы — часть одной и той же болезни. Часть одного и того же кошмара. И, кажется, мы обречены тянуться друг к другу, даже не зная, что в конце этого пути нас ждет. — И что? — спросил он, и его голос прозвучал с недоумением. — К чему ты ведёшь, Сонхва? К тому, что мы оба больны, и на этом можно поставить крест? Или к тому, что раз уж мы такие «иррациональные», то можно просто пойти на поводу у этого «порыва» и трахаться, пока один из нас не прикончит другого? — Я веду к тому, что не знаю. Не знаю, что с этим делать. Не знаю, чем это закончится. И, кажется, уже не хочу это анализировать. Ты прав, все мои теории, все знания — они бессильны перед этим. Перед тем, как я, зная всё это, всё равно потянулся к тебе на кухне. И перед тем, как ты, ненавидя меня, впился в меня первым. Видимо, есть вещи, которые решает не голова. И теперь нам с этим как-то жить. Или сгореть. Я не знаю. — Ты действительно ебанутый, — просипел он, но в его голосе не было настоящего оскорбления. — И я, похоже, не лучше. Тишина повисла между ними густая и тяжёлая, как свинец. Она впитала в себя отголоски их поцелуя, горьковатую откровенность Сонхва и гулкую пустоту ночи за окнами. Хонджун лежал на боку, и его взгляд, тяжёлый и неотрывный, буравил мужчину, пытаясь найти в его уставшем лице хоть какую-то зацепку, хоть тень того, что творилось за этим спокойным фасадом. — Ну и? — его голос прозвучал низко, хрипло, без привычных язвительных ноток. Он сглотнул, чувствуя, как слово застревает в сухом горле. — Ты всё ещё хочешь, чтобы я тебя убил? Пак не ответил сразу. Он медленно перевел взгляд с простыни на лицо Хонджуна. Его глаза в полумраке казались глубокими колодцами, в которых утонули все звезды. — Умереть… — он произнес это слово тихо, словно пробуя его на вкус. — Наверное, я был бы рад просто забыться. Уснуть и не просыпаться никогда. Он говорил это с такой отстранённой, леденящей искренностью, что по спине Кима пробежали мурашки. Это не была игра. Не манипуляция. Это было то самое дно, на которое он сам когда-то смотрел. И тогда в груди что-то ёкнуло — коротко, остро и болезненно. Не ярость, не раздражение, а нечто новое, чужеродное и оттого ещё более невыносимое. Его собственные брови, обычно сведённые в насмешливом или гневном напряжении, резко нахмурились, образуя глубокую складку между ними. — Эгоист, — вырвалось у него, и слово прозвучало как плевок, но в нём слышался странный, надтреснутый надрыв. — Ты думаешь только о своей боли. А они? — Он резким движением головы ткнул в сторону спальни, за стеной которой спали Уен и Сан. — А как же Уен? Этот парень, который только что чуть не сошёл с ума от того, что видел, как режут его друзей? Что с ним будет, а? Когда он придёт в себя и не найдёт тебя? Ты думал об этом хоть секунду? Он говорил и сам слышал странную, несвойственную ему интонацию в своём голосе — не злую, а почти что отчаянную. — Ты единственный человек, к кому он может прийти со всей своей дуростью и наивностью. А ты возьмёшь и просто исчезнешь? Потому что тебе тяжело? Потому что ты устал? А ему легко? Ему, который только что держал в руках пистолет и видел, как люди умирают у него на глазах? Слова лились сами, подогреваемые внезапно нахлынувшей, острой и жгучей вспышкой чего-то, что он давно в себе похоронил. Он глядел в широко раскрытые, поражённые его реакцией глаза Сонхва и начинал понимать, что вырвалось только что из его рта. В голове Хонджуна, вопреки воле, всплыл образ. Не чёткий, а размытый, как старая фотография, выцветшая от времени и слёз. Яркие, беззаботные глаза. Смех, который когда-то был для него единственным солнечным светом в сером мире. А потом — пустота. Холодная, всепоглощающая пустота, в которую он провалился после того дня. Пустота, которую он годами пытался заполнить яростью, местью, болью, которую причинял другим. Но она никуда не ушла. Она всегда была там, на дне, холодный и безмолвный свидетель его собственного невысказанного горя. Пережил ли? Он до сих пор не пережил это. Прошло столько лет, а эта боль, приглушённая и похороненная под слоями цинизма и жестокости, всё ещё была жива. Она была той самой трещиной, что проходила через всю его жизнь, через все его поступки. Потому что его звезда угасла по чужой глупой прихоти. Он с силой сжал веки, пытаясь отогнать наваждение. Но оно было сильнее. Ощущение потери, острое и пронзительное, будто вчерашнее, кольнуло его где-то глубоко в груди. Он резко отвернулся, повернувшись к Сонхва спиной. Его плечи были напряжены, дыхание — чуть сбившимся. Пак смотрел на его спину, на напряженные линии плеч, на позвонки, проступающие под тонкой тканью футболки, на эту немую, но красноречивую позу отчаяния. Тишина затягивалась, становясь густой и звонкой. Он не видел его лица, но чувствовал боль, исходящую от этого сжатого тела, словно радиацию. — Ясно, — начал он, не задавая вопроса, а констатируя факт. Слова повисли в воздухе, тяжелые и точные. — Все-таки есть человек, что заставляет тебя до сих пор ломать себя и всё вокруг. Из-за кого в тебе столько ярости, что её хватит, чтобы спалить весь мир. Спина Хонджуна передёрнулась, будто от удара бичом. Он не обернулся, не издал ни звука. Но в его молчании был слышен вой одинокой, истерзанной твари, которую он так тщательно скрывал. — Я не буду спрашивать, кто этот человек. И не буду лезть к тебе с советами. Но необязательно все держать в себе. Он не ждал ответа. Он знал, что его не последует. Не сейчас. Возможно, никогда. Он просто сказал это. Оставил эту возможность висеть в воздухе между ними. Потом он медленно перевернулся на другой бок, спиной к Хонджуну, давая тому пространство и уединение, в котором он так отчаянно нуждался. Дыхание того постепенно выровнялось, сымитировав сон, но каждый нерв в его теле был натянут, прислушиваясь к малейшему движению за спиной.