На самом дне

Он стоял на коленях. Под ним пружинящая, скрипучая поверхность. Койка в общежитии, знакомая до тошноты. Запах плесени, старой пыли и сладковатый, химический душок. И под ним — человек. Его лицо было размытым, как на старом, испорченном фото, но Хонджун знал его каждой клеткой своего ненавидящего существа. Тот был в форме, рубашка расстегнута, галстук болтался, как петля. Его глаза, стеклянные и пустые, смотрели куда-то сквозь в потолок. На его тонкой, бледной руке болтался жгут, а у локтя краснела свежая, аккуратная точка от укола. Он только что вколол себе дозу. Улыбался блаженной, идиотской улыбкой, уже уплывая в свой наркотический рай. И это блаженство было последней каплей. Холодная, знакомая ярость, которую Хонджун носил в себе годами, поднялась из самой глубины. Его руки были руками взрослого мужчины, жилистыми, сильными, покрытыми черными чернилами татуировок и старыми шрамами. Они медленно поднялись, обхватив чужую шею ладонями. Большие пальцы легли на кадык, пальцы впились в боковые мышцы. И тогда он начал давить. Сначала не было никакой реакции. Парень под ним лишь глубже ушел в свою эйфорию, его улыбка стала еще блаженнее. Потом его тело вздрогнуло. Стеклянные глаза на мгновение прояснились, в них мелькнуло недоумение, затем животный страх. Он попытался дернуться, но тело, расслабленное наркотиком, не слушалось. Из его горла вырвался хриплый, булькающий звук. И вот этот звук, этот страх в глазах — стало топливом для. Он наклонился ниже, его лицо оказалось в сантиметрах от лица. Он видел каждую пору на его бледной коже, каждый капилляр в его глазах, которые теперь округлились от ужаса и нехватки воздуха. Он увеличил давление. Лицо начало темнеть, наливаться багрово-синим румянцем. Его рот открылся в беззвучном крике, язык отчаянно дергался. Он пытался вдохнуть, но мог только издавать короткие хлюпающие звуки, похожие на рыдания утопающего. Хонджун наблюдал. Он не испытывал ярости. Нет. Это было нечто иное, более глубокое и порочное. Это было наслаждение. Холодное наслаждение от абсолютной власти. Отмщение за всю боль, что этот человек ему причинил. Он был богом, судьей и палачом в одном лице. Его пальцы впивались все глубже, он чувствовал, как мышцы шеи сдаются, как хрящи хрустят с тихим щелчком. Он вдыхал запах страха. Черты лица под ним поплыли, изменились. Острые скулы округлились, взгляд из стеклянного и пустого стал ясным, но полным боли. Каштановые, растрепанные волосы стали чернее, длиннее. Искаженный ужасом рот сложился в слабую, просящую улыбку. Ледяной ужас, острее любого ножа, пронзил Хонджуна. Он рванул руки назад, как от ожога, едва не потеряв равновесие. Кости пальцев ныли от кошмарной ломоты. Тот, кто был на койке, медленно повернул к нему голову. Губы, посиневшие от нехватки воздуха, шевельнулись. — Хонджун-а… мне так холодно… Голос был слабым, детским, тем самым, что годами звучал в самых черных его кошмарах. Руки тонкие, бледные, холодные, как у трупа, обвились вокруг его шеи и притянули его. Его тело и вправду было ледяным, как у покойника. Ким застыл, парализованный. Он хотел оттолкнуть его, вырваться из этого леденящего объятия, но его мышцы не слушались. Внутри все кричало, что это кошмар. Голос, который прошептал ему в ухо, был уже другим. Низким, бархатным, без тени хрипоты. — Спасибо. Хонджун был не в силах пошевелиться. — Ты сдержал слово. Медленно, будто против своей воли, его голова повернулась. Ладонь, лежавшая на его спине, скользнула вверх, к его затылку, и нежно, но неумолимо заставила его поднять взгляд. Сонхва. Он, не в силах вынести этот взгляд, опустил глаза. И обомлел. Его руки были по локоть в крови. Алая, липкая, теплая кровь заливала его ладони, стекала с пальцев. И в его правой руке, которую он сжимал так, что кости вот-вот треснут, был нож. Лезвие было погружено по самую рукоять в грудь Сонхва, прямо в область сердца. Из раны, обнимая лезвие, пульсируя, сочилась алая струйка, растекаясь по белой ткани рубашки. Он проснулся от собственного вырвавшегося хрипа. Горло сжато спазмом, в ушах — оглушительный звон, а перед глазами еще колышется багровый туман, смешанный с белым, искаженным болью лицом. Сердце колотится где-то в висках, выбивая сумасшедший ритм. Он сгреб пальцами пряди своих ярких волос, с силой дергая их, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала его изнутри. Зубы были стиснуты так, что челюсти свело судорогой. Хонджун ненавидел эти сны. Ненавидел слабость, которая накатывала после них, делая его ничтожным. Ненавидел ту часть себя, что все еще цеплялась за прошлое, в то время как его настоящее было залито бетоном и ограждено колючей проволокой от всяких чувств. Но этот сон… Он был другим. Хуже. В него вплелось что-то новое. Что-то свежее и оттого еще более опасное — Сонхва. Он не просто видел его лицо в кошмаре. Он чувствовал его. Теплоту кожи под своими пальцами. Предательскую податливость плоти, когда во сне лезвие ножа входило в его грудь с таким ужасающе знакомым хрустом. А потом — леденящий душу ужас. Паника, заставляющая сердце выскакивать из груди. Что с ним стало? Когда эта навязчивая идея, эта игра в кошки-мышки, превратилась в нечто большее? Когда образ Сонхва стал настолько ярким, что начал вытеснять другие кошмары, сливаться с ними, создавая новых, еще более чудовищных химер? Хонджун медленно, почти против воли, повернул голову на подушке. Звук собственного сердца, отдававшийся в ушах глухими ударами, начал стихать, уступая место давящей тишине гостиной. И в этой тишине его взгляд упал на фигуру, лежащую рядом. Сонхва спал на спине. Одеяло сползло до пояса, обнажив белую футболку, которая натянулась на его груди, мягко очерчивая рельеф. Одна рука была закинута за голову, обнажая длинную линию горла, где под тонкой кожей пульсировала жизнь. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, серебрил его ресницы, отбрасывал на высокие скулы причудливые тени, которые казались кратерами на поверхности луны. Его губы, обычно поджатые в твёрдую линию, сейчас были расслаблены, полуоткрыты. Дыхание было ровным и глубоким, почти бесшумным, лишь легкое движение груди под мягкой тканью футболки выдавало ритм покоя. Художник в нем, всегда голодный и ненасытный, замер в немом восхищении перед Музой. Музой, которая не дарила вдохновение, а вырывала его с корнем, выворачивала душу наизнанку. Он мысленно проводил линии от виска к скуле, от переносицы к кончику носа, стремясь запечатлеть, понять, разложить на составляющие эту странную, не поддающуюся логике гармонию. А под этим, глубже, под слоями ярости, страха и цинизма, прятался просто человек. Человек, который смотрел на того, кого ненавидел, и не мог оторвать взгляда. Кого ненавидел за спокойствие, за умение сохранять достоинство в аду, за ту самую красивую душу, в существование которой он отказывался верить. Он ненавидел его за то, что тот видел его насквозь, за эти пьяные, искренние слова о его рисунках, за ту теплоту, что пробивалась сквозь ледяную скорлупу на кухне. Он ненавидел его правильные черты, его скрытую силу, его умные, язвительные глаза, теперь сокрытые веками. Ненавидел за то, что сейчас, в этом безмолвии, он казался не врагом, не целью, а просто… человеком. Спящим, беззащитным, уставшим. Это была ненависть, отравленная странным, невыносимым влечением, которое он не мог ни понять, ни вырвать из себя. Он смотрел на него и видел зеркало, в котором отражалось всё его собственное уродство, вся его боль, всё то, от чего он бежал всю жизнь. Хонджун замер, осознав необходимость движения. Потребность в никотине и холодном ночном воздухе была физической, почти болезненной, единственным известным ему способом заглушить бардак в голове. Но между ним и дверью на балкон лежал Сонхва. Он занимал достаточно места, и обойти его было невозможно, только перелезть. Ким медленно, почти не дыша, приподнялся на локте. Пружины дивана тихо вздохнули, и он застыл, ожидая, что тот проснётся. Но Пак лишь глубже повернул голову на подушке, его губы чуть разомкнулись, выдох стал чуть слышнее. Он с осторожностью приподнял своё тело, вставая на колени. Он оказался прямо над чужими ногами. Его тень упала на спящего, но тот не шелохнулся. Хонджун замер в этой нелепой позе. Его взгляд прилип к лицу Сонхва. В свете, пробивавшемся сквозь щель в шторах, он видел каждую мельчайшую черточку на смуглой коже. Это лицо, обычно такое собранное и закрытое, сейчас было разоружено сном, и в своей уязвимости оно было красивым. Его собственное дыхание спёрлось в груди. Мускулы на руках напряглись от неподвижности. Собрав волю, он переместил вес вперёд. Одной рукой он упёрся в матрас с другой стороны от талии Сонхва, другой — чуть выше его плеча, стараясь распределить вес так, чтобы не коснуться его. Он оказался в странном, неустойчивом положении, почти как в планке, нависшей над спящим телом. Его лицо было всего в нескольких сантиметрах от лица. Взгляд снова приковался к губам. Кольцо в его собственной губе холодком прикоснулось к зубам. Потом, рывком оторвав взгляд, он перенёс ногу через тело, аккуратно поставив стопу на пол. Вторую ногу он переставил следом с той же лёгкостью. Он стоял теперь на полу, спиной к дивану. Он не оглянулся. Резко, почти грубо, толкнул балконную дверь и шагнул в холодную, обжигающую легкие ночь. Воздух пах дождем и далеким городом. Он закурил, делая первую долгую, обжигающую затяжку, пытаясь дымом выжечь из себя и образ спящего лица, и леденящий ужас собственных снов. Хонджун стоял, согнувшись в три погибели, его спина выгнулась напряжённой дугой, а локти тяжёлым грузом легли на холодные перила балкона. Пальцы, всё ещё слегка подрагивавшие от адреналина кошмара и странной бдительности, сжимали сигарету. Он затянулся глубоко, так что кончик её ярко вспыхнул, осветив на мгновение его резкие черты и тени под глазами. Дым, едкий и густой, заполнил лёгкие, вытесняя остатки сна, но не принося желанного успокоения. Он медленно выдохнул, наблюдая, как светлый шлейф растекается в неподвижном, холодном воздухе. Его взгляд, блуждающий и невидящий, начал медленно фокусироваться на окружающем. Обычный городской балкон, заставленный горшками. Он скользнул по глиняным и пластиковым ёмкостям, беспорядочно расставленным в углу пола. В них торчали жалкие, поникшие стебли. Листья, когда-то зелёные, теперь были покрыты бурыми и жёлтыми пятнами, скручивались от холода и засухи. Некоторые совсем засохли, превратившись в ломкие серые скелеты. Земля в горшках была сухой, потрескавшейся, отстающей от стенок. Мысль пришла медленно, сквозь никотиновый туман и собственное смятение. Аккуратный, педантичный Сонхва, в чьей квартире всё дышало продуманным порядком, забыл их здесь. Вынес, вероятно, ещё в тёплые дни, чтобы они дышали… А потом пошли дожди, похолодало, а он просто забыл, потому что его самого вывернуло наизнанку. Потому что его собственный внутренний сад был вытоптан и залит чужими трагедиями. Он собирался сделать ещё одну затяжку, как вдруг его обострённое, вечно настороженное восприятие уловило едва заметное движение сбоку, в самом краю поля зрения. Не звук, не шаг — просто смещение тени, изменение плотности воздуха. Ким резко дёрнулся, всё его тело взволнованно напряглось. Сигарета, зажатая между пальцев, дрогнула, и тлеющий пепел свалился на пол балкона, оставив маленькую тёмную точку. — Блять! — вырвалось у него хриплым, сдавленным проклятьем, больше от неожиданности. Из глубокой тени, отбрасываемой выступом стены, бесшумно возник Сан. Он стоял, его массивная фигура казалась ещё более монолитной в ночи. Лицо оставалось абсолютно каменным, а дыхание — ровным и тихим, словно он вышел не из тёплой квартиры, а просто материализовался из самого мрака. Его руки висели вдоль тела расслабленно. Пустой, бездонный взгляд скользнул по Хонджуну, по его всё ещё напряжённой позе, по сигарете в его пальцах, и остановился где-то в пространстве между ними. — Спасибо, — произнес Сан. Его голос был низким, ровным и таким же безжизненным, как его глаза. Ким, всё ещё раздражённый испугом, резко повернул к нему голову. Его брови были гневно сведены. — Серьёзно? Сегодня у меня какой-то праздник, что ли? Сначала один псих с вином, теперь ты… Он фыркнул и снова облокотился на перила, отворачиваясь, демонстративно показывая, что разговор окончен. Но Сан не ушёл. Он так и остался стоять в тени, неподвижный. Его молчаливое присутствие стало давить на нервы сильнее. Хонджун чувствовал его взгляд, тяжёлый, будто гиря, висящая на его затылке. Прошло несколько минут. Он подпер щеку ладонью, из уголка рта торчала сигарета, и он наконец бросил на него прямой, оценивающий взгляд. — Ну и? — буркнул он, выпуская струйку дыма. — Он там как? Отошёл немного? Или всё ещё в отключке? Вопрос прозвучал грубовато, нарочито небрежно, но в нём сквозила та самая, тщательно скрываемая тень интереса. Потому что состояние Уена было индикатором состояния Сонхва. А состояние Сонхва… Хонджун сглотнул, отгоняя навязчивый образ из своего кошмара. Сан медленно перевёл взгляд с ночного города на него. Его бездонные глаза, казалось, на секунду сфокусировались. — Спит, — произнёс он односложно. Его губы едва заметно дрогнули, будто он хотел добавить что-то ещё, но слова застряли где-то глубоко внутри. Ким кивнул, больше самому себе. Он снова затянулся, на этот раз медленнее, чувствуя, как никотин наконец начинает делать своё дело, притупляя острые углы тревоги. — И ты, значит, решил составить мне компанию, пока он там почивает? — в его голосе снова зазвучала привычная насмешка, но без прежней энергии. Тишина затягивалась, становилась густой, почти осязаемой. Хонджун уже собирался затушить окурок и уйти, чтобы прекратить это неловкое молчание, когда Сан наконец заговорил. — Как ты нашёл его? Тот фыркнул, стряхивая пепел с перил. Голос его прозвучал устало, без привычной едкой злости. — У него есть дружок — Есан. Мозговитый паренёк, в компьютерах и слежке собаку съел. Это он вычислил, что с Уеном что-то не так. Он сделал последнюю затяжку и раздавил окурок о бетонный парапет. — Я знаю Есана, — отозвался Сан. Хонджун медленно повернул голову и уставился на него. Его острый взгляд скользнул по неподвижному профилю, и он с горькой усмешкой пожал плечами. — Ну конечно, знаешь. Кажется, мы тут все со своими знакомствами, связями… Словно сама судьба нас свела. Он тяжело вздохнул, запрокинул голову, глядя на затянутое дымкой небо. — А ты что делать будешь? — Ким кивнул в сторону за балкон. — Твой подпольный рай, наверное, в щепки разнесён. Сан на секунду замер, его пальцы непроизвольно сжались в кулак, костяшки побелели. В его пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то тяжёлое, тёмное, воспоминание о крови, о телах, о Чанбине, закрывшем собой проход. — Не знаю. Если владелец жив, он может прийти за мной. — Брось, — проскрежетал он. — Скорее всего, там все передохли. Концерт был тот ещё. Он провел рукой по своим ярким, растрепанным волосам, собираясь с мыслями. Слова давались ему непривычно тяжело. — И если что, — он тяжело вздохнул. — Не вини себя за то, что случилось там. Мы не боги, как ни старайся. Уен, наверное, до конца жизни себя грызть будет. Хонджун, поймав его взгляд, с раздражением потер переносицу, словно отгоняя нахлынувшую несвойственную ему мягкость. — Боже, — проскрипел он, и в его голос снова вернулись знакомые нотки сарказма, но на этот раз они звучали неуверенно. — Я-то думал, вся эта романтика с ганпхэ, братством и кровавой верностью давно вышла из моды. Что всё это в прошлом, как затертые виниловые пластинки. Ан нет. Просто переоделись в новые штаны и вылезли в самом неожиданном месте. Вот уж действительно, мода циклична. — Ганпхэ много и сейчас. — Голос Сана был без интонаций, но слова несли в себе тяжесть. — Они не исчезли, просто научились прятаться. Сливаться с толпой и носить костюмы вместо курток с символикой. Делать бизнес вместо разборок на улицах. Ким, удивлённый не столько самими словами, сколько тем, что Сан вообще заговорил на эту тему, медленно повернул к нему голову. На его губах играла усталая, но искренняя усмешка. — Ну конечно, куда ж без всяких подонков, — он проворчал, но без прежней едкости. Его взгляд, изучающий и внезапно заинтересованный, скользнул по массивным плечам Сана, по его невозмутимому лицу. — Что ж… — он неожиданно поднял руку и быстрым, почти небрежным движением взъерошил волосы на макушке Сана. Жест был странным, фамильярным. — Ну и ничего, что ты был гангстером. Зато смотри, каким стал. И удар, я смотрю, держать умеешь. Сто лет так никто меня не бил. Чуть челюсть не снёс, сволочь… Тело, всегда готовое к агрессии, мгновенно напряглось под этим неожиданным прикосновением. Мускулы спины и плеч сжались в тугой узел, готовый к отпору. Но… ничего. Ни резкого отторжения, ни желания сломать руку, осмелившуюся на такую вольность. Было лишь настороженное удивление и странное, едва уловимое ощущение, что в этом жесте не было ни насмешки, ни унижения. Была какая-то грубая, искренняя… почти что похвала. Он не отстранился, не отвел взгляд, лишь его каменная маска на мгновение дрогнула, выдав внутреннюю борьбу. Хонджун, почувствовав это мгновенное напряжение, медленно опустил руку. Он снова повернулся к городу, делая вид, что ничего не произошло. — Боже, да когда же этот цирк закончится? — сказал он больше самому себе. — Вы все меня уже извели. Нервов не хватает… И ты тут стоишь, как истукан, на холодном ветру, — продолжал он, раздражение в его голосе смешивалось с усталой досадой. — Мог бы уже в кровать вернуться, к своему Уену, а не со мной тут в ночи торчать. Ему явно нужнее твоё присутствие, чем мне твоё молчаливое общество. Сан не ответил. Он просто смотрел на него своим пустым, тяжёлым взглядом, и это молчание ещё сильнее разбередило и без того расшатанные нервы Кима. Хонджун провёл рукой по лицу. Ему вдруг, в приступе странного, почти что бытового любопытства, захотелось разговорить этого молчаливого бойца, сорвать с него маску полного безразличия. — И вообще, — он продолжил, его тон стал чуть более разговорчивым, подогретый странностью этой ночной беседы. — Твои родители вообще в курсе, чем ты занимаешься? Что их чадо, вместо того чтобы в офисе работать или в универе учиться, подпольным клубом и всякой… хренью балуется? Он произнес это с привычной для себя колкостью, но беззлобно. Воздух вокруг них, казалось, застыл. Даже ночной город на секунду притих. — Я сирота. Слова повисли в холодном воздухе, простые и окончательные, как приговор. Собственный, только что готовый сорваться с губ саркастический комментарий застрял в горле, превратившись в комок. Ким отвернулся, уставившись в тёмную стену соседнего дома. Извиняться он не умел. Это было против его природы. — Я не знал, — он выдавил из себя, не находя слов. Неловкость, острая и непривычная, сдавила ему грудь. Он чувствовал себя идиотом. Глупым, бестактным быдлом, которое вломилось в чужую боль со своими дурацкими предположениями. — Извини. Мысль о том, что он, сам выросший в мраке и не знавший нормальной семьи, так грубо наступил на больное другому такому же одинокому человеку, была невыносимой. — Мне не грустно, — тихо произнёс Сан. — И не тяжело. Так было всегда. Я не знаю другого. Хонджун сглотнул. Его собственный цинизм, его привычная броня из сарказма вдруг показались ему жалкими и ненужными перед этой леденящей простотой. Он смотрел на этого человека, выросшего без семьи, и не видел в нём ни тени страдания. Была лишь пустота, сформированная годами жизни в вакууме. — Ну, что ж… — он начал, и его голос прозвучал сипло. — У меня-то семья вроде как была. А толку? — Он горько усмехнулся, и в этой усмешке слышалось давнее, привычное раздражение. — Жили раздельно. А тетка продолжала присылать деньги. Для галочки, наверное. Чтобы отвести глаза или совесть успокоить. Формально — всё по закону. Фактически — я был предоставлен сам себе с пелёнок. Никто никогда не спрашивал, как дела. Не интересовался, как я там, жив ли вообще. Может быть, это и к лучшему, мало ли какая-нибудь странная семья могла бы тебя забрать. Он говорил это с привычной для себя отстранённостью, словно пересказывал сюжет плохого фильма. Но в его голосе слышалась застарелая, никогда не заживающая рана. Рана от осознания собственной ненужности. Сан повернул голову. В его каменных чертах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее недоумение. — Почему? — тихо спросил он. Вопрос был не праздным. Для Сана, выросшего в мире, где выживает сильнейший, а привязанности — роскошь или слабость, логика семей, добровольно отказывающихся от своего ребёнка, была не до конца понятна. — Хрен его знает. Может, я был нежеланным ребёнком. Слишком сложным. — Он провёл рукой по своим ярким, растрёпанным волосам. — Может, они просто испугались ответственности. Неважно. Факт в том, что они отгородились от меня деньгами, как от проблемы. Интересовались только оценками. Чтобы «инвестиция» оправдывала себя. Сан слушал, не перебивая. Его собственное одиночество было абсолютным, безразмерным, как космос. Он не знал, что такое семья, поэтому и не страдал от её отсутствия. Одиночество Хонджуна было другим — оно было отравлено знанием того, что семья есть, но она тебя отвергла. Что где-то есть люди, которые по крови должны быть ближе всех, но они предпочли откупиться и забыть. Он медленно кивнул, не выражая ни сочувствия, ни понимания. Просто приняв к сведению. Приняв ещё один кусочек чужой боли, чтобы добавить его в ту бездонную тишину, что была внутри него. — Понятно. — И где же тебя… пристраивали? В каком-нибудь городском приюте? Или благотворители какие нашлись? Сан не ответил сразу. Его пустой взгляд, казалось, углубился в воспоминания, которые были лишены как боли, так и тепла. Они просто были. Факты биографии. — Собор Мёндон, — произнёс он наконец, и это название прозвучало в ночной тишине странно. — Приют при кафедральном соборе. Уголок губ Хонджуна дёрнулся в слабой, почти невидимой усмешке. — Церковный мальчик? — просипел он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между насмешкой и изумлением. — Ну надо же. А выглядишь так, будто готов храмы рушить. Сан, казалось, не услышал или проигнорировал колкость. Наверное, потому что она была очень близка к правде. — Молитвы перед едой. Уроки. Требовали смирения. Послушания, — продолжил он своим монотонным голосом. — Смирения? — переспросил он, и его взгляд скользнул по фигуре Сана, по его сжатым кулакам, по этой ауре готового в любой момент взорваться. — Ну и как, привилось? Впервые за весь разговор на лице Сана появилось нечто, отдалённо напоминающее эмоцию. Небольшое, почти незаметное напряжение в уголках губ. — Нет, — ответил он просто. — Я сбежал. Эти слова повисли в воздухе, наполненные новым смыслом. — Не вынес духа святости? — поинтересовался он, и в его тоне снова зазвучало знакомое ехидство, но на этот раз беззлобное, почти что одобрительное. Сан медленно покачал головой. Его взгляд снова стал отсутствующим, устремлённым в прошлое. — Там было все не по правилам, — произнёс он. — Заставляли делать то, что я не хотел. Было больно и мерзко. Меня трогали. Говорили, что так я очищусь от греха. Что это воля божья. Хонджун застыл, не дыша. Всё его ёрничанье, все его показное ехидство мгновенно испарились, оставив после себя лишь леденящую пустоту и нарастающую, глухую ярость. Он смотрел на него, на это каменное лицо, и внезапно всё встало на свои места. Эта пустота в глазах. Эта отстранённость от собственного тела. — Одна монахиня пыталась остановить все эти мучения. — Его голос стал совсем тихим, почти шёпотом, но от этого слова звучали ещё страшнее. — Я обнаружил её в зале, она была повешена. Говорили, что она сама это сделала, и называли её богохульницей. Лёд пробежал по спине Кима. За этими скупыми, односложными фразами открывалась бездна такого чудовищного, мерзкого насилия и предательства, что даже его собственная выжженная душа содрогнулась. Он видел перед собой избитого, осквернённого мальчишку, прижимавшегося к единственному доброму существу в аду, а потом нашедшего мёртвое тело. Он не нашёл слов. Ни колких, ни утешительных. Что можно сказать перед таким откровением? Любые слова казались бы жалкими, фальшивыми. Он просто стоял, чувствуя, как холодный воздух балкона обжигает лёгкие, а горечь на языке — уже не от сигарет, а от чего-то другого. Его руки, только что сжимавшие перила, медленно, почти против воли, поднялись к лицу. Он с силой провёл ими ото лба к подбородку, так что кожа на скулах натянулась, обнажая сведённые челюсти. Пальцы впились в закрытые веки. Он еле сдержал сдавленный вздох отчаяния и гнева. Гнева не на Сана, а на тех, чьи образы его мозг отказывался даже рисовать. На тех, кто надевал рясы или какие-то другие маски, чтобы прикрыть своё гнилое нутро. Как? — мысленный вопрос прозвучал почти что панически. Как можно? Какой надо быть тварью… каким ублюдком… чтобы смотреть в детские глаза и делать такое? Под предлогом спасения души? Его желудок сжался спазмом, вызвав лёгкую тошноту. Он не был мягким человеком. Он видел в жизни всякое — жестокость, предательство, насилие. Но это… Это было за гранью. Это была какая-то иная, изощрённая грязь, прикрытая лицемерной маской святости. И от этого было ещё противнее. — Пиздец… — прошипел он в ладонь, и в этом слове не было ничего, кроме ледяной, беспросветной ненависти ко всему миру, который позволял существовать такому. Он не смотрел на Сана. Не мог. Стыд, жгучий и необъяснимый, смешивался с яростью. Стыд за свой первоначальный сарказм, за свои глупые предположения. Стыд за то, что он, считавший себя таким уж прожжённым и видавшим виды, оказался не готов к такому простому, такому чудовищному признанию. — Надеюсь, они не остались безнаказанными. Я бы с огромным удовольствием посмотрел, как они корчатся в агонии. — Хонджун сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь взять себя в руки.

***

Оглушающий хлопок отбрасывает голову Юнхо в сторону. По щеке тут же разливается жгучий жар. Не моргая, он просто медленно, с ледяным усилием, вернул голову в исходное положение, встречая взгляд отца. Тот стоял, тяжело дыша, его лицо было искажено гримасой холодной ярости. — Где твой напарник? — голос отца был низким, шипящим, как у змеи. — Почему ты вернулся один? Где отчёт? Чон молчал. Его взгляд был пустым и бездонным, как ночное небо над крышей, где он оставил тело своего напарника. Он смотрел сквозь отца, будто того не существовало. — Я задал тебе вопрос! — отец шагнул вперёд, его пальцы впились в плечо, сжимая ткань пиджака. — Ты позволил этому ублюдку сбежать! Второй раз! Ты позоришь наше имя и сводишь на нет все мои усилия! Из тебя никогда не получится настоящий наследник! Юнхо медленно переводит взгляд с лица отца на стену за его спиной. На портрет какого-то сурового предка в золочёной раме. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — рычит отец, но тот уже отводит взгляд окончательно. Он плавно, почти церемониально, разворачивается на каблуках и делает шаг к выходу из кабинета. Этот жест, полный презрительного безразличия, взрывает отца окончательно. — Ублюдок! — кричит он ему в спину, его голос звенит от бессильной ярости. — Совсем безмозглый! Твоё место — на свалке, а не в этом доме! Помни это! Дверь кабинета с лёгким щелчком закрывается за Юнхо, отсекая истеричный голос. Он стоит в коридоре, в полумраке, и несколько секунд просто дышит. Воздух здесь пахнет старым деревом, воском для полировки и тлением. Он поднимает руку в перчатке и касается пальцами распухшей, горячей щеки. Боль притупленная, далёкая, как будто не его. Он направляется к парадной двери, но из тени колонны появляется служанка — та самая, что подавала воду за ужином. Она шла быстро, почти бежала, её глаза были полны беспокойства. В её руках был продолговатый конверт из плотной желтоватой бумаги. — Молодой господин, — прошептала она, почти кланяясь, и протянула ему конверт. — Это… пришло на ваше имя. Чон остановился, его бесстрастный взгляд скользнул с её лица на конверт. На нём не было марок, только его имя, выведенное чётким, почти каллиграфическим почерком. Устарелый метод в мире мгновенных сообщений и электронной почты. Он медленно взял конверт. Бумага была шершавой на ощупь, даже сквозь перчатку. — Кто принёс? — Я не знаю… Нашла в почтовом ящике у ворот. Сегодня утром. — Благодарю, — он кивнул коротко и без эмоций. Служанка тут же ретировалась, растворившись в полумраке холла. Юнхо повертел конверт в руках. Ни обратного адреса, ни каких-либо других опознавательных знаков. Только его имя. Чувство лёгкого, холодного недоумения шевельнулось в нём, но было тут же задавлено привычной апатией. Не вскрывая, он сунул конверт во внутренний карман пиджака. Он вышел из особняка, и тяжелая дубовая дверь с глухим стуком закрылась за ним. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый. Он сделал несколько шагов к своей машине, одинокий силуэт на пустынной дороге. Чон сел за руль, завёл двигатель. Только теперь, в полном одиночестве, он позволил себе на мгновение закрыть глаза. И тогда его пальцы, почти без его ведома, потянулись к внутреннему карману пиджака. Он нащупал шершавую бумагу конверта. Достал его. Конверт лежал на его ладони. Он повертел его в пальцах, ощущая неожиданный вес. Кто-то потрудился найти старомодную бумагу, вывести его имя чернилами. Любопытство, та самая редкая и почти забытая эмоция, шевельнулась в нем. Осторожно он провел пальцем под клапаном конверта. Клей поддался с тихим шелковым шорохом. Внутри лежал один-единственный сложенный листок той же плотной желтоватой бумаги. Он развернул его. Текст был написан тем же элегантным каллиграфическим почерком, что и на конверте. Чернила были темно-синими, почти черными. Слова стояли ровными, безупречными рядами, словно высеченные на камне. «Глубокоуважаемый господин Чон. Надеюсь, это письмо застанет вас в приемлемом расположении духа, несмотря на, как мне известно, непростую атмосферу в вашем семейном гнезде. Соблаговолите принять мои искренние соболезнования в связи с тем, что вам приходится ежедневно терпеть. Я отдаю себе отчёт в том, каково это — носить маску, скрывающую свою истинную сущность от тех, кто считает себя вашими ближайшими родственниками. Выражаю своё глубочайшее уважение к вашему мастерству вдали от семейных дел. Искусство возвращать к жизни то, что было сломано временем или небрежным обращением, — дар редкий и поистине бесценный. Вы творите в тишине своей мастерской, вдали от суеты, и эта преданность своему делу заслуживает всяческих похвал. Мне известно о вашей дружбе с одним весьма шумным человеком, чья преданность, надо признать, вызывает определённое уважение. Он, подобно верному псу, ищет утраченные осколки вашего прошлого, не ведая о том, что настоящее может таить в себе куда более серьёзные опасности, чем пробелы в памяти. Надеюсь, вы понимаете, о ком я. Я пишу вам не с угрозами. Напротив. Я предлагаю вам задуматься. Долго ли вы сможете прятать свои когти за спиной того, кто смотрит на вас с таким неподдельным доверием? Рано или поздно все вырвется наружу. И когда это произойдет, последствия для вашего друга могут оказаться фатальными. Он, в своей простоте, тянется к вам, не ведая, что ваше дуло направлено на него. Благоразумие подсказывает, что честность — лучшая тактика в подобных ситуациях. Возможно, настал момент, когда вам стоит открыть ему свои карты. Показать своё истинное лицо. Пока у вас ещё есть выбор, как это сделать. Ибо ложь, какой бы благородной целью она ни прикрывалась, имеет свойство разъедать любые, даже самые прочные узы изнутри. Вам, как человеку, работающему с драгоценными минералами, должно быть знакомо это чувство — видеть скрытую трещину в, казалось бы, безупречном камне. Так и ваша дружба ныне подобна такому камню. В знак моей искренней симпатии и понимания позвольте мне преподнести вам небольшой дар. Вложенный в конверт сертификат предоставит вам доступ в одно особенное место — лавку, что в переулке старого района Инсадон. Хозяин её, человек немолодой и немногословный, обладает поистине волшебным собранием минералов и самоцветов со всего света. Там вы найдёте не только редкие экспонаты для вашей работы, но, быть может, и некий символ, который напомнит вам о том, что даже под давлением и в неволе уголь способен преобразиться в алмаз. А подлинная ценность последнего — не в его твёрдости, а в чистоте и способности преломлять свет, не поглощая его. Надеюсь, вы воспользуетесь моим скромным подарком. И, размышляя над хладнокровной огранкой вашей собственной судьбы, примете верное решение. С наилучшими пожеланиями в вашем нелёгком выборе» Подписи не было. В письме отдельно лежал тот самый сертификат. Он был выполнен в том же старинном стиле: витиеватый шрифт, печать из сургуча с оттиском, изображающим стилизованную горную гряду, и адрес лавки. Сумма на нём указана не была. Юнхо сидел в машине, держа в руках два этих листка. Письмо было прочитано, но его слова словно висели в воздухе салона, густые и тяжёлые, как смог. Каждое предложение было отточенным лезвием, вонзающимся точно в цель. Незнакомец знал о нём всё: о его мастерской, о Минги, о его прошлом, о его настоящем. Знал о внутреннем конфликте, о пистолете, что был нацелен на друга. Знал о его семье и той маске, которую он был вынужден носить. В горле встал ком. Не страх за себя. Холодный, сковывающий ужас за Минги. В этой мнимой понимающей вежливости сквозила угроза. Тон был кристально ясен, что если он не сознается, то последствия будут необратимыми.

***

Юнхо стоял в дверях прачечной, прислонившись плечом к косяку. В руках у него была тяжелая керамическая кружка с остатками остывшего кофе. Пар давно перестал подниматься, но он все так же сжимал ручку длинными обнаженными пальцами. Свет от встроенных ламп падал холодными лучами, отражаясь в блестящих панелях стиральной машины, которая уже почти заняла свое законное место в нише. Минги сидел на полу, скрестив ноги по-турецки, спиной к нему. Его широкая спина, обтянутая серой футболкой, была напряжена. Слышался его сосредоточенный, чуть хриплый шепот, когда он проклинал упрямую гайку, и металлический лязг инструментов. Он уже закрепил новый барабан, подключил двигатель и теперь занимался самой тонкой работой — калибровкой и подключением электронной панели управления. Чон молча наблюдал. Он видел, как мышцы на спине играют под тканью, как он время от времени проводил рукой по взмокшему затылку, оставляя темные полосы. Он чувствовал странное, глубинное спокойствие. И вот Сон отложил отвертку в сторону, положил ее на разложенную тряпку. Его плечи наконец расслабились, опустившись вниз. А потом, не меняя позы, он просто медленно, почти лениво, откинулся назад. Его спина, а затем и затылок, с глухим, но мягким стуком коснулись прохладного кафеля. Он лежал теперь, раскинув руки в стороны, его грудь поднималась и опускалась в такт ровному дыханию. Глаза были закрыты. — Готово, — прошептал он в потолок, и в его голосе слышалась не только усталость, но и удовлетворение. — Можешь начинать заваливать её бельём. Юнхо не двигался еще несколько секунд, просто глядя на него. На этого человека, лежащего пластом на его полу, с закрытыми глазами и взъерошенными волосами. И тогда он медленно, бесшумно, присел на корточки. Он поставил кружку с кофе на пол рядом с собой, и его бледные, покрытые тонкой паутиной шрамов пальцы повисли в воздухе на мгновение. Его взгляд упал на лицо. На лоб, куда прилипла мокрая прядь волос. Она лежала там, как назойливое насекомое, мешая, наверное. Его указательный палец, без привычной защиты перчатки, дрогнул на микроскопическое расстояние. Он аккуратно, с невозмутимой серьезностью, отвел непослушную прядь со лба Минги. Движение заняло не больше секунды. Тот не открыл глаза, но его веки чуть дрогнули. Уголки его губ, усталые и расслабленные, дрогнули в едва уловимой, ленивой улыбке. — Спасибо, а то у меня руки все чумазые, — тихо выдохнул он, и его голос прозвучал приглушенно, почти как мурлыканье. Юнхо смотрел на это лицо, доверчиво подставленное ему, на эту улыбку, и в его собственных, обычно ледяных глазах, что-то дрогнуло. Он медленно опустил руку, снова взял свою кружку и поднялся. Он остался стоять над ним, наблюдая, как его грудь равномерно поднимается и опускается. Минги лежал еще несколько секунд, его дыхание постепенно выравнивалось, а тело растекалось по прохладному кафелю, словно впитывая в себя удовлетворение от выполненной работы. Потом он с тихим стоном повернулся на бок, оттолкнулся локтем от пола и медленно, с хрустом в суставах, поднялся во весь рост. Он потянулся, запрокинув голову и выгнув спину, так что костяшки его позвоночника издали серию приглушенных щелчков. — Ох, — выдохнул он, разминая шею. — Надеюсь, ты будешь теперь обращаться с этой капризной принцессой бережнее. Я вложил в неё частицу своей души, а также пару литров пота… Он потянулся к своей сумке с инструментами, стоявшей у стены, и достал оттуда пачку влажных салфеток. Разорвав упаковку, он начал на ходу вытирать руки, снимая с пальцев и ладоней пятна. Липкая салфетка быстро почернела. — Боже, бля, — заныл он. — Руки будто после экскаватора. И ведь ни крошки во рту с утра не было, один технический завтрак из гаек и болтов. Желудок уже на бунт поднимается, требует человеческой пищи. Юнхо, все еще стоявший у двери, слегка покачал головой. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тень чего-то, что можно было принять за легкую растерянность перед этой бурей простых физиологических потребностей. — У меня нет ничего, что можно было бы предложить, — его взгляд скользнул по безупречно чистой, но безжизненной кухне, видневшейся в конце коридора. — Я не готовлю. Минги фыркнул, смяв использованную салфетку и метким броском отправив ее в мусорное ведро через всю прачку. — Да я и не ожидал, что у тебя тут вдруг супчик в кастрюльке закипает, — он широко ухмыльнулся, подбираясь к нему и хлопая по плечу своей уже относительно чистой рукой. — Не беда, пойдем к маме. У неё как раз сейчас, наверное, не так много людей там. Он смотрел на Юнхо, на его неподвижное лицо, на тень сомнения, мелькнувшую в глазах, и его собственная ухмылка стала немного мягче. — Ну? Идём? А то она опять будет ворчать, что я тебя не кормлю. Юнхо задержал взгляд на его лице, на этих живых, теплых глазах, которые, казалось, не знали отказа. Он чувствовал тяжесть письма, холодную угрозу, нависшую над этим простым счастьем. — Идём, — тихо сказал он.

***

Чон шёл, погружённый в свои мысли. Его чёрное пальто, длинное и строгое, развевалось на холодном ветру, а взгляд был устремлён в спину друга, который что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя. Вдруг он почувствовал странное давление на ногу, лёгкое, но настойчивое. Он остановился и опустил взгляд. К его ноге, аккуратно потираясь боком, прижималась собака. Дворняжка с лохматой пшеничного цвета шерстью и умными карими глазами. Она не лаяла, не прыгала — просто упиралась мордой в его голень, виляя хвостом и вопросительно глядя на него снизу вверх. В его ледяных глазах промелькнуло недоумение, сменившееся на мгновение чем-то мягким, неузнаваемым. Он медленно опустился, чтобы оказаться с собакой на одном уровне. Его пальцы нашли край перчатки у запястья и сжали его. Послышался тихий шелест кожи, и ткань медленно сползла, обнажив бледную, испещрённую шрамами ладонь. Он не спеша поднёс её к собаке. Пёс на секунду замер, его чёрный нос задрожал, втягивая незнакомый запах кожи. Затем он коротко, доверчиво ткнулся носом в его ладонь и принялся обнюхивать длинные, изуродованные пальцы. Уголки губ Чона едва дрогнули. Его пальцы коснулись собачьей головы. Он медленно провёл ими по тёплой пушистой шерстке между ушей, затем по шее. Собака от удовольствия прижалась к его руке сильнее. В это время Минги, заметив, что Юнхо отстал, обернулся. Увидев картину, как его всегда сдержанный и холодный друг на коленях перед дворняжкой, с обнажённой рукой, ласкающей животное. На его лице расцвела тёплая, беззвучная улыбка. Он осторожно, чтобы не спугнуть момент, достал из кармана телефон, быстро отключил звук и сделал несколько снимков. Он, всё ещё улыбаясь своему открытию, развернулся спиной к ним и принялся листать только что сделанные снимки на телефоне. Он ухмыльнулся про себя, чувствуя странную гордость, будто стал свидетелем чего-то редкого. — Не стыдно? Снимать исподтишка? Минги вздрогнул так, что чуть не выронил телефон. Он резко повернул голову и обнаружил, что тот стоит вплотную к нему, надевая перчатку обратно. Его голова находилась всего в сантиметре от его плеча, а взгляд был прикован к светящемуся экрану, на котором всё ещё был он, гладящий собаку. Сердце на мгновение ушло в пятки, но тут же вернулось на место, вытесненное привычной бравадой. Он фыркнул, пытаясь скрыть смущение, и сунул телефон в карман, хотя было уже поздно — Юнхо всё увидел. — Стыдно? — парировал он, поворачиваясь к нему всем корпусом. Его глаза блестели озорным огоньком. — Да я, можно сказать, исторический момент запечатлел! Доказательство того, что ты не похоронил в себе окончательно любовь к собакам. В детстве ты всех бездомных во дворе подкармливал. А эта, — он мотнул головой в сторону собаки, которая, довольная, улепётывала в переулок, — видимо, шестым чувством это пронюхала. — А у нас есть общие фотографии? — его голос прозвучал тихо, но чётко, перебивая поток весёлых оправданий. Минги, который уже собрался было продолжить свой шутливый монолог, резко замолк. Его рот буквально отвис, глаза округлились от изумления. Он замер на месте, будто его хватил удар током. — Твою мать… — вырвалось у него наконец тихим, хриплым выдохом, больше похожим на стон. Он с силой хлопнул себя ладонью по лбу, так что звук разнёсся по тихой улице. — Юнхо… Да ты гений! Какого чёрта я сам не додумался? Он смотрел на Чона с таким неподдельным, почти детским восхищением, что тому на мгновение стало неловко. — Фотки… — он закатил глаза к небу, лихорадочно соображая. — Бля, ну конечно! Как же я про них забыл! Я же… — он снова, уже слабее, потер ладонью лоб, — …я же как-то утопил свой старый телефон бля-я-я. Там куча всего пропало. Целый архив похерил… Но тут его лицо озарилось внезапной надеждой, и он схватил Юнхо за локоть, его пальцы сжали ткань пальто. — Но! Кое-что осталось! Мама же вечно всё распечатывала. Что-то точно должно быть у неё! Мы же вечно перед объективом кривлялись. — Он тряхнул его руку, его глаза горели. — Как раз у неё и спросим! Давай, пойдём быстрее! — Он потянул его за собой, его энергия, казалось, била через край. — Там, глядишь, и ещё что-нибудь вспомнится… Они добрались до ресторанчика за считанные минуты, Минги почти бежал впереди, его нетерпение было таким сильным, что, казалось, толкало его в спину. Он не шёл, а почти нёсся по знакомым улочкам, то и дело оборачиваясь, чтобы поманить Юнхо, который вынужден был ускорить свой обычно размеренный шаг. Сон влетел в ресторан так, что звонок над дверью заходился в истеричном трезвоне. Он не стал искать свободный столик, его взгляд сразу же нашёл мать, которая как раз перекладывала стопки чистых тарелок за стойкой. Он пролетел мимо ошалевших посетителей, как торнадо, и в два прыжка оказался у стойки. — Мама! — его голос прозвучал громко, радостно и немножко задорно, перекрывая негромкий гул. Он облокотился на стойку. Его мать, уловив знакомые шаги и голос, уже повернулась к нему, её лицо озарилось предсказуемой, тёплой улыбкой. Но Минги не дал ей и рта раскрыть. — Юнхо со мной! — выпалил он, тыкая большим пальцем через плечо в сторону входа. — Помнишь, ты фотографии печатала наши? Не могла бы ты их найти? Я совсем забыл о них… Он говорил быстро, громко, жестикулируя так, что, казалось, вот-вот смахнет со стойки салфетницу. Вся его фигура излучала такую кипучую, безудержную энергию, что, будь у него хвост, он бы сейчас хлестал им по воздуху, сметая всё на своём пути — счастливо и беспорядочно. Именно в этот момент Юнхо, наконец, пересёк порог заведения. Он вошёл бесшумно, его чёрное пальто резко контрастировало с тёплыми тонами интерьера. Он не спеша закрыл за собой дверь, сгладив резкий звон, и остановился в нескольких шагах от стойки, наблюдая за этой сценой. Его взгляд скользнул по взъерошенной, возбуждённой фигуре, и в глубине его глаз, почти незаметно для постороннего, мелькнуло что-то тёплое и снисходительное, будто он видел перед собой не взрослого мужчину, а того самого неугомонного мальчишку. Затем его взгляд перешёл на женщину Он сделал небольшой, почти вежливый поклон головой. — Здравствуйте, госпожа Сон, — произнёс он тихо, но чётко, и его голос, такой ровный и спокойный, стал полной противоположностью взволнованному трепету Минги. Женщина за стойкой повернула голову в сторону его голоса, её мутные глаза искали невидимую точку в пространстве, но улыбка на её лице стала ещё шире и теплее. — Юнхо-я, — прошептала она, и в её голосе прозвучало столько нежности, что воздух вокруг, казалось, наполнился ароматом домашнего уюта. — Конечно, помню. Идите, садитесь за столик, я вам и поесть пока принесу, с дороги-то. Фотографии… Сейчас поищу. Кажется, в старой коробке на антресолях… Минги, не в силах сдержать нетерпение, буквально подпрыгнул на месте, словно огромный щенок, увидевший поводок. — Я помогу! — выпалил он, уже обходя стойку и бережно, но стремительно беря мать под локоть. — Я знаю, про какую коробку ты говоришь! Та, зелёная, с цветочками? Давай я, ты только направляй. — Он уже повёл её в сторону узкой дверцы, ведущей в подсобку, но на полпути резко обернулся через плечо. — Юно, садись, хорошо? — бросил он почти умоляюще, широко взмахнув свободной рукой в сторону зала. — Выбери любой столик! Мы быстро! Клянусь! И, не дожидаясь ответа, он скрылся за дверью вместе с матерью, из-за которой тут же донёсся его взволнованный голос: «Нет-нет, мама, дай я сам, ты только скажи, куда дотянуться…» Юнхо остался стоять на том же месте. Он медленно перевёл взгляд на опустевший проход, где только что исчезли их силуэты, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не то усталая нежность, не то лёгкое недоумение перед этой бурей эмоций. Затем он развернулся и бесшумно скользнул между столиками. Его холодный взгляд блуждал по свободным местам. Он выбрал столик у окна, в некотором отдалении от основного шума и чуть в тени, откуда мог видеть ту самую дверь, куда скрылся Минги. Его пальцы в перчатках лежали на столе, неподвижные. Взгляд, лишённый конкретной цели, скользил по залу, пока не упал на центр стола. Там стояла старая керамическая солонка в виде забавного карпа с дырой в голове, откуда виднелась белая соль. Карп был раскрашен вручную, краски слегка потускнели от времени, а на боку имелась маленькая сколотая отметина. Юнхо уставился на эту солонку. Что-то в её неказистом, домашнем виде, в этой неуклюжей ручной росписи и в том самом сколе зацепило его внимание. Этот карп наверняка стоял на этом столе годами. Его пальцы непроизвольно потянулись к фигурке, но остановились в сантиметре от глазури, так и не коснувшись её. Он просто сидел и смотрел, погружённый в тихое созерцание этого незначительного предмета. Гул ресторана доносился до него как сквозь толщу воды — приглушенный, неясный, лишенный смысла. Его сознание было полностью поглощено текстом того письма, которое жгло его изнутри. Ему предлагали «честность» — разбить это хрупкое, едва зародившееся доверие одним ударом. Но что было честностью в его мире? Признание, что он — угроза? Что каждый их разговор, каждая улыбка, каждый совместный ужин — лишь пауза в исполнении приговора? Один его неверный шаг, одно вырвавшееся слово могут навлечь беду на этого единственного, нелепого, шумного человека, который, словно слепой щенок, тыкался носом в его запертую изнутри душу. Как сказать ему правду? С чего начать? Мысль об этом вызывала леденящий ужас. Он видел перед собой глаза Минги — живые, теплые, полные безусловного доверия. И представлял, как это доверие гаснет, сменяясь ужасом, отвращением, страхом. Он мог бы пережить ненависть. Но он не мог пережить отвращение в глазах того, кто смотрел на него как на что-то важное. Мысли кружились воронкой, безысходной и губительной. Он чувствовал себя актером, запертым на сцене в пьесе, где финальный монолог — его собственное смертельное признание. Внезапный грохот, громкий и хаотичный, вырвал его из омута размышлений. Юнхо вздрогнул, его плечи непроизвольно напряглись, и он резко поднял взгляд. В дверном проеме подсобки, едва удерживая равновесие, стоял Минги. Он с трудом балансировал с картонной коробкой, видавшей виды, потертой на углах. А в другой руке — огромный поднос, заставленный тарелками, от которых поднимался густой, аппетитный пар. — Нашел! — торжествующе провозгласил он, его лицо сияло от усилия и победы. Он, ковыляя, чтобы не расплескать лапшу, добрался до стола и с грохотом поставил коробку на свободное место, а затем с меньшим, но все равно оглушительным стуком водрузил поднос прямо перед Юнхо. Он тяжело плюхнулся на стул напротив, от души вздохнув, и потянулся к палочкам, сдирая с них бумажную обертку. — Мама сказала, чтобы ты обязательно покушал горяченького, — выпалил он, уже наматывая на палочки длинную лапшу из своей чаши. — Говорит, чтобы тебя ветром не сдуло, не дай бог… Но Чон уже не слушал, его внимание было приковано к коробке. Медленно, почти с опаской, он пододвинул ее к себе. Картон был шершавым, пыльным, пах старыми газетами. Он приподнял крышку. Внутри грудой лежали фотографии. Большие и маленькие, цветные и черно-белые, глянцевые и матовые. Лица, улыбки, места, о которых он не имел ни малейшего понятия. Целый чужой мир, упакованный в картонную коробку. Его прошлое. Его и Минги. Его пальцы в тонкой коже скользнули по груде фотографий, словно он боялся повредить хрупкие свидетельства прошлого. Он взял одну, первую попавшуюся, с самого верха. Бумага была шершавой, матовой, краски слегка выцвели, но изображение было четким. На пожелтевшем квадрате фотобумаги сияло солнце. Яркое, летнее, заливающее всё вокруг. И на фоне зелёной, немного выгоревшей травы сидел мальчик. Щекастый, с взъерошенными темными волосами, которые светились на солнце, словно нимб. Он широко улыбался во всю свою озорную мордашку, до ушей, обнажая ряд белых, чуть неровных зубов, и в его прищуренных от смеха глазах стояли настоящие чертики. Одной рукой он показывал в камеру неуклюжий знак пис, а другой сжимал запылённый мяч. Это был Минги. Маленький. Настоящий. Тот самый мальчишка, чей смех он слышал в том обрывке памяти. Юнхо не дышал. Он словно боялся, что от его дыхания изображение расплывётся, рассыплется в прах. Его палец медленно коснулся края фотографии. Он провёл им по контуру улыбающегося лица, будто пытаясь ощутить тепло той кожи, пусть даже через барьер бумаги. Он сидел совершенно неподвижный, уставившись на фотографию. Лёгкая тень растерянности, почти боли, пробежала в его глазах. Он был так поглощён этим открытием, что не заметил, как Сон, сидевший напротив, перестал уплетать лапшу. Минги наблюдал за ним. Видел, как замерла его рука, как изменилось выражение его глаз, как напряглись мышцы челюсти под кожей. И тогда он, не говоря ни слова, тихо отодвинул свою чашу. С тихим скрипом он передвинул свой стул, вплотную приблизившись к нему, так что их плечи почти соприкоснулись. Он наклонился над столом, и его взгляд упал на ту самую фотографию. — О, это же я! — сказал он. Его голос прозвучал совсем рядом, мягко и без привычной хрипотцы. — Смотри, какой крендель. Это было на мое день рождения, кажется. Или нет? Не помню уже. Юнхо медленно перевел взгляд с фотографии на сидящего рядом Минги. Его глаза, обычно ледяные и отстраненные, теперь внимательно изучали каждую черточку взрослого лица: четкие, почти острые скулы, скрывавшие детскую пухлость, линию сильной челюсти, прямой нос. И эти глаза… Сейчас они светились теплым, живым любопытством, но он видел, какими пустыми и опасными они могли становиться, когда Минги не улыбался. В этом взрослом лице было мало чего от того беззаботного сорванца. Он смотрел на него так пристально, что тот начал чувствовать лёгкое смущение. — Что? — спросил он, нервно проводя рукой по волосам. — На фото морда жирнее, да? Ребенок же… — Ты был милее в детстве, — тихо, почти задумчиво, произнёс Чон, его голос был низким и ровным, без намёка на шутку. Сон замер на секунду, его брови поползли вверх от удивления. Затем он фыркнул, но в звуке слышалась скорее не обида, а растерянность. — Милее? — переспросил он, и уголки его губ дёрнулись в сдерживаемой улыбке. — Серьёзно? Ты сейчас говоришь, что я в детстве был симпатичнее, чем сейчас? Спасибо, конечно, — он покачал головой с преувеличенной драматичностью, — ранил в самое сердце. Юнхо не ответил сразу. Его взгляд снова скользнул по светлым, почти белым прядям Минги. — Почему осветлился? — спросил он, в его вопросе было неподдельное любопытство. — Тёмный цвет тебе шёл. Тот рассмеялся, на этот раз уже по-настоящему, и откинулся на спинку стула. Его плечо, всё ещё тесно прижатое к чужому, слегка толкнуло Чона. — Осветлил, потому что надоело. Захотелось перемен. — Он посмотрел на фотографию, которую всё ещё держал Юнхо, затем снова на его лицо. — Но если тебе так нравится, могу и назад покраситься. Тот в ответ лишь медленно покачал головой, и в самый уголок его губ закралась едва заметная, почти призрачная улыбка. — Не надо. Он медленно опустил первую фотографию на стол, и его пальцы потянулись к следующей. Он погружался в этот процесс с такой сосредоточенностью, с какой обычно работал над сложной огранкой. Каждый снимок он изучал молча, внимательно, будто пытаясь извлечь из бумаги не только изображение, но и звуки, запахи, ощущения того дня. Вот Минги красуется с велосипедом. На следующей Минги, висящий вниз головой на ветке дерева. На каждом снимке — улыбка до ушей, размашистые жесты, ссадины на коленках. Сон, наблюдая за этой тихой ностальгией, не выдержал. Он толкнул его плечом своим, заставив того слегка качнуться. — Так что это был за комплимент? — в его голосе прозвучала нарочитая, шутливая укоризна. — Неужели я, такой вот, — он широко развел руки, демонстрируя себя во всей красе, — сейчас тебе меньше нравлюсь, чем тот пухляш с фотки? Юнхо продолжал рассматривать фотографию, на которой Минги был совсем маленьким. — Тебе показалось, — произнес он без интонации, переворачивая снимок в поисках даты на обороте. — Ага, конечно, показалось, — фыркнул он, но не отступал. Он придвинулся еще ближе, так что его теплый бок плотно прижался к чужой руке. — Значит, я сейчас не симпатичный? Не красавчик? Глаза не горят, улыбка не обаятельная? — Он склонил голову, пытаясь поймать его взгляд, но тщетно. — Ну скажи хоть что-нибудь, а то у меня тут комплекс на всю жизнь разовьется… Но Юнхо уже не слышал его. Его пальцы замерли на другой фотографии. Он медленно, почти с благоговением, поднял ее. На этот раз он смотрел не на него. На снимке, сделанном, судя по всему, в том же солнечном парке, сидели они оба. Минги, тот самый улыбчивый сорванец, обнимал за плечи другого мальчика. Тот мальчик был худым, почти тщедушным, с темными, аккуратно подстриженными волосами и большими глазами. И он… улыбался. Широко, беззаботно, по-настоящему счастливо. Его глаза, те самые, что сейчас были ледяными и пустыми, на фотке сияли таким чистым, безудержным весельем, что смотреть было почти больно. В его тонких пальцах он сжимал какой-то блестящий камушек, который демонстрировал на камеру. Он замер, вглядываясь в свое собственное лицо. В лицо того ребенка, которого он не помнил. Он видел в тех глазах ни капли той тяжести, что лежала на нем сейчас. Тот мальчик выглядел… легким. Свободным и счастливым. Минги, заметив его реакцию, тут же забыл о своей игривой обиде. Его взгляд скользнул по фотографии, и его собственное выражение лица смягчилось, стало почти нежным. — Смотри-ка, — прошептал он. — Худющий, как тростинка, а глазенки прямо светились, когда ты находил какой-нибудь мусор. — Это не мусор. Он медленно, почти нехотя, отложил эту фотографию в сторону и потянулся к следующей. На ней было размытое, снятое на любительскую камеру изображение: они оба, маленькие, жались к матери Минги, обнимая её с двух сторон. Она, тогда еще зрячая, смеялась, запрокинув голову, а её руки крепко обнимали их за плечи. Её улыбка была такой же широкой и лучезарной, как у сына, а её глаза, даже на снимке, казалось, светились безграничной нежностью. Затем еще один снимок. На нем Юнхо, уже чуть постарше, сидел на земле, обняв за шею крупную лохматую дворнягу. Пес тыкался мокрым носом в его щеку, а мальчик, вопреки своей обычной сдержанности, смеялся, зажмурившись. Его пальцы впивались в грязную шерсть, а не в перчатки, и на них не было шрамов. Минги, наблюдавший за ним, тяжело вздохнул. Все его веселье куда-то испарилось, сменившись тихой, горьковатой грустью. — Знаешь, — начал он, глядя на ту, с собакой, фотографию, — может, всё, что случилось… оно к лучшему? Не полностью, конечно. Но… — Он замялся, не зная, какие слова подобрать. — Посмотри на себя сейчас. Твои руки творят такую красоту, о которой мы в детстве и мечтать не могли. Ты стал сильнее, серьезнее и влиятельнее. И это достойно уважения. Ну подумаешь, не помнишь, главное, что мы снова увиделись. Он сделал паузу, и его лицо стало строгим, почти суровым. Вся его обычная легкость исчезла. — Но то, что родители с тобой сделали… — его голос внезапно стал тихим. — Этого я им никогда не прощу. Для меня они навсегда останутся теми, кто украл у тебя твою улыбку. Юнхо слушал его слова, и сначала они легли на него тёплым бальзамом на душу. Он почти позволил себе в это поверить. Почти почувствовал, что его нынешнее «я» — не просто уродливый осколок того мальчика, а нечто состоявшееся. Ценное. Но затем его пальцы наткнулись на другой снимок. Более свежий. Они были уже подростками, почти взрослыми. Стояли рядом в темной, нарядной форме, прижавшись висками. Щека Минги, уже с проступающими скулами, давила на его висок. Оба держали в руках по бутылке соджу, их лица раскраснелись от алкоголя и смеха. В улыбке Юнхо, застывшей на фотографии, была уже тень той усталости, некая натянутость. А его глаза… В них, даже запечатленных на дешевой фотобумаге, читалось что-то отстраненное. Как будто часть его уже ушла. Тепло от слов Минги мгновенно испарилось, сменившись леденящим ожогом осознания. Он не заслуживал ничего из этого. Он сидел здесь, в этом уютном, пахнущем домом месте, позволял этим фотографиям, этим воспоминаниям омывать его. Он впитывал сочувствие, его ярость за него, его веру в него. Веру, основанную на лжи. Сон видел в нем жертву. Сломанную, но благородную жертву обстоятельств. Он не видел монстра, притаившегося в тени. Каждое ласковое слово, каждый взгляд, полный тепла и верности, становились раскаленной иглой, вонзающейся в его совесть. Он был мошенником. Аферистом. Юнхо почувствовал, как его лицо застывает. Он больше не мог смотреть на фотографии. Он больше не мог выносить это сочувствие. Оно было ядом, который разъедал его изнутри, потому что он знал — он отравлен сам, и его прикосновение отравит в итоге и Минги. Он медленно опустил фотографию с их взрослыми лицами обратно в коробку, будто прикасаясь к чему-то непозволительному. Он был этого прощения, которого ему даже не предлагали, но которое читалось в каждом жесте, в каждом взгляде Минги и его матери. Сон, устав от неподвижного сидения, внезапно вздохнул, и всё его тело обмякло. Он резко наклонился вбок, и его голова упала на чужое плечо. Копна светлых волос мягко прижалась к ткани чёрного пальто. — Что-то я утомился, — простонал он, его голос был приглушен. — Юно, давай ты уже поешь, а? Лапша остынет, а мама потом мне в уши будет жужжать, что я тебя морил голодом. Юнхо на мгновение застыл, ощущая непривычное давление и тепло на своём плече. Его взгляд упал на чашу с лапшой, от которой уже не поднимался пар. Аромат бульона, трав и чего-то неуловимо домашнего вдруг показался ему невыносимо притягательным. Он медленно протянул руку к палочкам, лежащим на подносе. Его пальцы в перчатках привычным движением разъединили их. Длинные полоски теста послушно намотались на деревянные палочки, но он не поднёс их ко рту, а просто поводил ими в бульоне, глядя на расходящиеся круги. И вдруг его взгляд, скользнув по светлым волосам Минги, наткнулся на едва заметную темную полоску у корней. И тут же, словно вызванная этим пустяковым наблюдением, в памяти всплыло другое лицо. Безупречное, холодное, с безукоризненным макияжем и улыбкой, отточенной до автоматизма. Ким Суен. «Идеальная кандидатура», как сказал отец. Их встреча была назначена на… да, на сегодняшний вечер. Официальный ужин в ресторане. Ещё один спектакль в его бесконечной пьесе. Он слегка повернул голову, его щека почти коснулась светлых волос. Он смотрел на эту растрёпанную, беззаботную макушку, доверчиво пристроившуюся на его плече, и слова родились сами собой. — У меня сегодня вечером одно мероприятие. Светский ужин. Там будет моя потенциальная невеста. Он почувствовал, как тот слегка вздрогнул, но тот не поднял головы. — Составь мне компанию. Минги резко приподнял голову с его плеча. Его лицо выражало полное, неподдельное недоумение. — Что? — выдавил он. — Ты в своём уме? Да я там, среди всех этих павлинов, буду выглядеть как ворона в зоопарке. — Ты вроде говорил, что хочешь помочь мне. Придумал же целый план с притворством. Сон уставился на него, его глаза сузились. Он не видел шутки в его словах. — Ну, план — это так, абстракция! — Минги развёл руками, его голос начал набирать громкость, но он тут же осекся, бросив взгляд на других посетителей, и понизил его до сердитого шепота. — А тут реальность! Ты представляешь, что будет, если я… Он замолчал, его глаза внезапно сощурились. Взгляд стал пристальным, изучающим. Он отодвинулся чуть дальше, чтобы видеть всё лицо Юнхо, и медленно, словно собирая пазл, спросил. — Погоди-ка… А кто на этом ужине-то будет? Кроме нее. — Мои родители. И, полагаю, её родители. Тишина, повисшая между ними, была густой и тяжёлой. Минги не шевелился, его лицо застыло. А потом по нему медленно поползла улыбка. Сначала просто искорка в глазах, затем лёгкое движение губ, и вот уже вся его физиономия озарилась широкой, откровенно ехидной, почти волчьей ухмылкой. Он тихо свистнул. — Ах вот оно что… — протянул он, качая головой. — Понял-понял. То есть ты хочешь привести меня в качестве любовника на смотрины к невесте и её мамаше? И всё это при твоём дорогом папочке? Он откинулся на спинку стула и расхохотался. Звук был тихим, хриплым и полным чистейшего, неподдельного веселья. — Охренеть… Ты хочешь устроить такой скандал, чтобы от тебя и твоих родных потом шарахались как от чумных? Чтобы папочка сдох от инфаркта прямо за столом? Чтобы эта… Суен… сбежала без оглядки и расторгла любые намёки на помолвку? Он снова наклонился вперёд, его глаза горели азартом. — Ладно! Договорились! — Он хлопнул ладонью по столу, заставляя задребезжать посуду. — Только скажи, во сколько и где. И… э-э… — его энтузиазм на секунду поутих, и он с некоторой тревогой посмотрел на свою одежду, — …ну, я не обещаю, что найду что-то адекватное из одежды. Юнхо наблюдал за его реакцией, за этим взрывом энергии и готовности ввязаться в самую безумную авантюру. И в его собственных, ледяных глазах, на мгновение вспыхнул и погас тот самый огонёк. — Я заеду за тобой в девять. — Он сделал небольшую паузу, его взгляд скользнул по нему с головы до ног, оценивающе. — Так будет проще. Минги, который уже мысленно перебирал содержимое своего шкафа, фыркнул и сокрушённо провёл рукой по волосам. — Ты хотя бы мог предупредить заранее! У меня же ничего не готово… Придётся сейчас домой лететь, рыться и искать этот тесный костюм… — Он с отвращением поморщился. — Опять в этом дурацком мешке ходить, яйцам опять негде будет повернуться… Ненавижу я эти ваши светские тряпки. Он говорил всё это с таким искренним, почти физическим отвращением, что Юнхо почувствовал, как в уголке его рта снова заплясала та самая, едва уловимая улыбка. — Ты справишься, — произнёс он. Минги смотрел на него, на эту картину аристократической выдержки и холода, и вдруг снова ухмыльнулся. Вся его паника по поводу одежды будто испарилась, сменившись привычным озорным вызовом. — Только смотри не передумай, когда увидишь, во что мне придётся втиснуться. А то я поднабрал. — Он выразительно похлопал себя по бедру. — Обещаю, вид будет… незабываемый.

***

Юнхо сидел в машине. Глухой, приглушённый рёв двигателя был единственным звуком, нарушающим тишину салона, наполненного запахом кожи. Он припарковался в тени, в двух шагах от мастерской Минги, но сейчас это место казалось ему чужим и отстранённым, будто он наблюдал за ним через толстое стекло. На его коленях лежала небольшая, но увесистая коробка из тёмного полированного дерева, с бархатным ложементом внутри. В нём, словно в гнезде, покоились несколько неогранённых минералов. Там был кусок лабрадора, игравший на свету скрытым сине-зелёным огнём, несколько кристаллов горного хрусталя и шпинель густого гранатового оттенка. Камни были безупречны. Именно такими, о которых он мог только мечтать. Дар, подобранный с пугающим знанием его вкусов. Но его пальцы в чёрных перчатках сжимали не коробку. Они сжимали ещё один конверт. Та же плотная желтоватая бумага, тот же изысканный каллиграфический почерк. Он получил его всего час назад в той самой лавке в Инсадоне. Старый, молчаливый хозяин, о котором говорилось в письме, лишь молча кивнул, увидев сертификат, и вручил ему деревянную коробку. А затем, уже на прощание, протянул и конверт. На прямой вопрос старик лишь покачал головой. Он не знал. Или не хотел говорить, кто пишет все эти письма. Он медленно вскрыл его. Шелест рвущейся бумаги был оглушительно громким в тишине салона. Внутри лежал один-единственный лист. «Глубокоуважаемый господин Чон. Надеюсь, минералы, подобранные мной, соответствуют вашим строгим требованиям и высокому вкусу. Истинная красота, как известно, часто скрыта под неприметной поверхностью, и лишь мастер способен увидеть её и высвободить. Вы, без сомнения, являетесь таким мастером. Как в ремесле, так и в искусстве скрывать свои истинные черты. Я пишу вам вновь, ибо время, отведённое на размышления, истекает. Наблюдая за вами, я не могу не восхититься той виртуозной игрой, которую вы ведёте. Вы позволяете себе отогреваться у чужого очага, зная, что ваше присутствие несёт в себе холод смерти. Но позвольте задать вам вопрос, господин Чон: сколько ещё вы намерены носить эту позолоченную маску наследника, которая так отчаянно вам мала? Наблюдать за тем, как талантливый человек добровольно заковывает себя в цепи, которые ему давно пора разорвать, становится попросту невыносимо. Вы позволяете вашей семье диктовать вам условия. Они сломали вас в детстве, исковеркали вашу юность и теперь намерены принести в жертву своим амбициям всю вашу оставшуюся жизнь. И вы соглашаетесь. Вы играете по их правилам, носите эту маску покорного сына и наследника, хотя внутри вас бушует буря. Скажите, разве человек, способный на меткий выстрел с крыши и на холодную решимость, когда того требует ситуация, заслуживает такой участи? Наследник из вас, без сомнения, получился бы хороший. Вы умны, расчётливы, ваша воля закалена в боях, о которых ваши будущие партнёры по бизнесу не смеют и помыслить. Но зачем вам наследие тех, кого вы презираете? Зачем вам золотая клетка, в которой вы задыхаетесь с самого детства? Я предлагаю вам перестать быть жертвой их планов. Ваша сила не в том, чтобы подчиняться их правилам, а в том, чтобы написать свои. И контроль можно получить, не опускаясь до примитивного кровопролития, на которое у вас, я чувствую, порой рука поднимается. Есть способ куда более изящный. Ваш отец, Чон Хенсок, возвёл свою репутацию на трёх китах: безупречность, надёжность, традиции. Но ни одно здание не бывает монолитным, если присмотреться к его фундаменту. В его империи есть трещины. Тихие, почти невидимые глазу смещения. Финансовые схемы, позволяющие уводить деньги от налогов. Сомнительные сделки с ещё более сомнительными партнёрами, тщательно запрятанные за фасадом благотворительности и социальной ответственности. Его безупречная репутация — это миф, который он сам же и создал. Я предлагаю вам не уничтожить его физически — это слишком милостиво. Я предлагаю вам уничтожить его наследие. Лишить его того, что для него дороже жизни — его репутации и его власти. Подумайте, вы можете продолжать носить свои перчатки, скрывая боль, и играть роль послушной марионетки. Или вы можете снять их и, наконец, начать ковать свою собственную судьбу. Пришло время отшлифовать и вашу собственную жизнь. И помните: бездействие — это тоже выбор. И за него тоже приходится платить.» Предложение было чудовищным и безумно заманчивым. Это был не просто выход. Это был шанс перевернуть стол, на котором всю его жизнь разыгрывали партию без его согласия. Он поднял взгляд и увидел, как дверь мастерской открылась. Минги вышел на улицу, щурясь. На нём была та самая коричневая тройка, в которой он был в парке. Он выглядел неловко, постоянно поправляя галстук и отряхивая несуществующие пылинки с рукава пальто. Юнхо медленно сложил письмо, спрятал его в бардачок. Его пальцы непроизвольно сжались на руле. Он смотрел, как тот пересекает короткое расстояние от двери мастерской к машине, и мир вокруг словно замедлился, сузился до этого одного человека. Он всегда видел Минги в мешковатых худи, в запачканной машинным маслом футболке, в растянутых джинсах. Видел его разгоряченным в драке, холодным на крыше, уставшим и пьяным на своем полу. Но даже в третий раз он не мог сдержать своих эмоций при виде этого образа. Костюм сидел на нем не так, как в тот раз в парке. Тогда он был просто чужой, неудобной одеждой. Сейчас же крой, казалось, смирился с мощью его тела, подчинился ей, лишь подчеркивая. Темно-коричневая ткань пальто мягко облегала широкие плечи, делая их еще массивнее. Жилетка натянулась на груди, и Юнхо видел, как ткань напрягается с каждым вздохом, едва ли не грозя лопнуть по швам. Но главное — брюки. Они, как вторая кожа, обрисовывали каждую мышцу его мощных бедер. Каждое движение, каждый шаг отзывался четким, почти скульптурным рельефом под тканью. Вид был, как и предупреждал Минги, незабываемым. Его обычно растрепанные пшеничные волосы были убраны со лба, уложены с небрежной, но очевидной старательностью. Они все еще выбивались короткими прядями, но теперь это выглядело не как следствие ветра, а как стильный беспорядок. Он подошел к машине, потянул за ручку и завалился на пассажирское сиденье с глухим, стесненным вздохом. Дверь захлопнулась, и в салоне, пахнущем кожей и холодком, повис густой аромат его духов. — Боже, — выдохнул он, откидываясь на спинку кресла и тут же с отвращением дергая полы жилетки, пытаясь ослабить ее хватку на груди. — Чувствую себя сосиской в тесте, которая вот-вот лопнет. Он повернул голову к нему, и его ухмылка, такая же бесстыжая и живая, вернулась на место, разрушая образ чопорного джентльмена. Чон не сказал ни слова. Он просто смотрел. — Ну что? — наконец не выдержал Минги, его голос прозвучал хрипло от сдавленности в груди. — Говори уже. Похож на порядочного человека? Или на афериста, который костюм украл? Уголок губ Юнхо дрогнул в едва заметном, почти неосязаемом движении. Он плавно тронулся с места. — Больше на гангстера, который пришел требовать долг, — наконец произнес он, не глядя на него, его голос был ровным, но в нем слышалась легкая, почти неуловимая насмешка. Тот фыркнул, но было слышно, что он скорее доволен, чем оскорблен. — Ну хоть так, — проворчал он, пытаясь найти удобное положение для своих длинных ног в тесном пространстве салона. — А твои предки… Они вообще меня узнают, как думаешь? Прошло-то сколько лет… Юнхо на секунду отвел взгляд от дороги, скользнув по его профилю, освещенному мелькающими огнями улиц. — Узнают, — ответил он коротко и с той же легкой, сухой иронией. — Они ничего не забывают. Особенно то, что считают сорняком в своем идеальном саду. — Он сделал микроскопическую паузу. — Тебя сложно забыть. Минги широко ухмыльнулся, явно польщенный этим ироничным комментарием. — Ну, тогда будет весело. Представляю, как у них лица перекосятся. На сей раз пауза затянулась на долю секунды дольше. Он резко переключил передачу, обгоняя медленно ползущий грузовик, и машина плавно ускорилась. — Их реакция будет предсказуемой. Скучной даже. — Скучной? — он покачал головой, снова откидываясь на спинку кресла и глядя на освещенные витрины, проплывающие за окном. — Сомневаюсь. Со мной скучно не бывает. Обещаю, твоим родителям этот ужин запомнится надолго. Чон лишь слегка повернул голову, и в свете встречной фары на его лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на предвкушение. — На это и расчет, — тихо сказал он, возвращая взгляд на дорогу. Минги, до этого разминавший шею, замер. — Слушай, Юнхо, — его голос прозвучал непривычно тихо, без единой нотки шутки. — Этот твой план… Насколько далеко я могу зайти? — Ограничений нет. Ты можешь делать все, что сочтешь нужным. Любое твое действие будет уместно. — Прям уж любое? — переспросил он, скорее для того, чтобы убедиться, что не ослышался. — Любое, — подтвердил Юнхо. И тут ледяная маска на его лице дала едва заметную, но роковую трещину. Уголок его рта дрогнул, приподнявшись в чем-то, что было далеко от улыбки, но очень близко к холодной, безжалостной, азартной ухмылке. — Более того, я, пожалуй, сам не прочь подыграть. Минги, услышав эти слова, медленно повернул к нему голову. Его взгляд, до этого беспечно скользивший по улице, стал пристальным, изучающим. Он прищурился, и по его лицу поползла медленная, понимающая ухмылка. — Ну надо же, — протянул он. — Прямо оживаешь на глазах. Приятно видеть, а то уж я думал, того парня навсегда замуровали в этом замке. Он произнес это с такой уверенностью, с такой теплой, почти нежной иронией, что каждое его слово било по совести. Он и представить не мог, что для Юнхо эта игра была не просто бунтом или местью. Это был единственный, отчаянный способ позволить себе то, чего он не мог допустить в реальности. Быть рядом. Дышать одним воздухом. Чувствовать тепло его плеча в сантиметре от своего. Возможностью быть рядом не как палач с жертвой, не как лжец с обманутым, а просто как два человека, связанные нитью. И все это — под безопасным прикрытием «срыва помолвки». Ирония судьбы была удушающей. Чтобы хоть на шаг приблизиться к тому, чего он по-настоящему хотел, ему приходилось разыгрывать фарс. Чтобы позволить себе посмотреть на Минги таким взглядом, ему нужен был предлог — притворная влюбленность. И этот простой, ничего не значащий комментарий стал одновременно и ядовитейшим укором, и самым сладким, самым желанным признанием. Потому что в нем звучала правда, которую Юнхо боялся признать даже самому себе: притворяясь тем мальчишкой, каким его помнил Минги, он на секунду и вправду становился им. И это было так больно и так прекрасно, что у него перехватывало дух. Он почувствовал, как его собственная, едва зародившаяся ухмылка застывает и медленно сползает с лица, словно воск. Слова, такие легкие и полные надежды, обожгли его сильнее, чем любая насмешка. — На старых фотографиях тот ребенок улыбался по-настоящему счастливо. Я не уверен, что то, что выросло вместо него, может считаться его продолжением. Сон перестал ерзать. Он повернулся всем корпусом на сиденье, и его внимательный, слишком проницательный взгляд утяжелил воздух в салоне. Юнхо чувствовал его на своем профиле. — Жизнь, она ведь всех корежит, — сказал он, и в его голосе не было ни шутки, ни пафоса. — Просто кому-то достается больше, кому-то меньше. Одних ломает, других закаляет. — Он хмыкнул. — Посмотри на меня. Я разве похож на того дурачка с мячиком? Того, кому было плевать на всё, кроме солнца и гонок на великах? Юнхо рискнул на мгновение отвести взгляд от дороги. Он увидел не ухмыляющегося сорванца, а взрослого мужчину с глазами, которые могли смотреть в прицел винтовки. — Нет, — честно ответил он. — Вот видишь. Мы все меняемся. Главное — не дать себе окончательно проржаветь или рассыпаться в труху. За окном проплывали огни ночного города, рисующие на стекле и их лицах мимолетные узоры. Тишина в салоне снова стала густой, но на этот раз она была не неловкой, а задумчивой. — А что тебе нужно? — негромко спросил Минги, нарушая молчание. Его вопрос прозвучал так просто, будто он спрашивал о марке бензина. Но простота эта была обманчивой. — Для счастья? Воздух застрял в легких Юнхо. Ты. Этот слог родился в его сознании очень быстро. Он нуждался в нем. Не как в спасательном круге или союзнике. А как в воздухе. Как в единственном источнике тепла в вечной мерзлоте его существования. В его шуме, назойливости, его грубой, неотшлифованной правде. В его вере в того мальчика, которого больше не было. Но он сдержался. — Пока не знаю, — произнес он. Безупречно сыгранная нота безразличия. — Возможно, просто тишины. Машина плавно затормозила у ресторана. За стеклом, в обрамлении строгого фасада из темного камня и позолоты, мерцал неестественно яркий свет хрустальных люстр, заливая интерьер холодным, безжизненным сиянием. У входа, застыв в почтительных позах, стояли швейцары. Юнхо выключил двигатель. Он сидел неподвижно, взгляд, устремленный на освещенный вход, был пустым и отстраненным, будто он смотрел на декорацию. Именно в этой тишине, густой и давящей, как свинец, раздалась короткая, хриплая усмешка Минги. — Ну, насчет тишины я тебя точно разочарую, — прохрипел он. — Сегодня ее здесь точно не будет. Обещаю. Его глаза, привыкшие к полумраку мастерской и ночным переулкам, с насмешливым любопытством скользили по вычурному фасаду, по швейцарам, по сверкающим дверям. Но вот его взгляд остановился на Юнхо, и насмешка в его глазах медленно угасла, сменившись пристальным, изучающим вниманием. Он присмотрелся, его брови поползли вверх в немом удивлении. — Стой… — протянул он, прищурившись. — Так вот что было не так. Ты волосы убрал. Чон непроизвольно отвел взгляд на долю секунды, почувствовав на себе тяжесть его внимания. И правда, впервые за долгие годы черные пряди не падали на лоб Юнхо, не скрывая часть его лица. Они были убраны назад, открывая высокий, чистый лоб и линию бровей, отбрасывая всего лишь несколько прядок. Эта простая, казалось бы, укладка кардинально меняла его облик. Исчезла привычная тень, скрывавшая его взгляд, делая его черты резче, взрослее, безжалостнее. Минги свистнул, тихо и почтительно качая головой. — Ничего себе… Прямо даже возмужал что ли. Солиднее стал. Юнхо медленно повернул голову. Свет от уличных фонарей падал на его лицо под новым углом, подчеркивая скулы и линию подбородка, более открытые и четкие без привычной шторки из волос. — Нравится? Сон, пойманный врасплох, замер на секунду. Его глаза, широко раскрытые от удивления, бегло пробежались по лицу напротив. Затем его лицо расплылось в привычной ухмылке. — А тебе нужно моё одобрение? — фыркнул он, отводя взгляд и поправляя и без того идеально завязанный галстук, который душил его. — Прямо конкурента завезли. Нечестно. Он произнес это с преувеличенной обидой. И прежде чем Юнхо успел что-либо ответить, Минги резко развернулся, схватился за ручку двери и вывалился из машины на прохладный ночной воздух. Дверца захлопнулась с глухим стуком. Он выпрямился во весь рост на тротуаре, его мощная фигура в дорогом костюме резко контрастировала с изысканным фасадом ресторана. Он запрокинул голову, потянулся, и раздался тихий хруст позвонков. Он поводил плечами, разминая затекшие мышцы. — Не переживай, — бросил он через плечо, все еще не глядя на того. — Я все равно красивее. Дверь со стороны водителя открылась бесшумно, без лишнего усилия. Юнхо вышел из машины, и его высокая прямая фигура растворилась в тени. Он потянулся за своим черным пальто, лежавшим на заднем сиденье, и набросил его на плечи одним плавным движением. Ткань, тяжелая и мягкая, упала на его костюм без единого шороха. Его взгляд скользнул к Минги. Тот уже стоял, засунув руки в карманы. Он переминался с ноги на ногу, и его могучие плечи под дорогой тканью казались еще шире. Минги — сама жизнь. Громкая, неудобная, пахнущая бензином, копотью и маслом. А Юнхо лишь тихая комната, в которую он периодически врывается, чтобы всё перевернуть с ног на голову. — Ну что, пошли, моя ненаглядная, — громко, на всю улицу, провозгласил Сон, и его голос, грубоватый и хриплый, резанул по элитному кварталу. Он сделал преувеличенно галантный жест рукой, приглашая того идти первым. — Веди меня. Юнхо молча сделал первый шаг по брусчатке по направлению к ослепительно яркому входу. Шаги его были бесшумными, как всегда, но на сей раз он намеренно сбавил свой привычный темп, подстраиваясь под более тяжелую, чуть раскачивающуюся походку Минги. Он прав, — отозвалось внутри, горько и светло одновременно. Он — красивее. Неправильный, шершавый, как неотполированный камень, но в его шероховатостях и царапинах — больше жизни, чем во всех этих глянцевых, холодных алмазах, что окружают его. — Слушай, а они там хоть нормально кормят? — он, шагая рядом, толкнул его локтем в бок, заставив ткань пальто шевельнуться. — Или это одна из тех помоек, где на огромной тарелке лежат три листика салата и всё по стоимости целого самолёта? — Кормят сносно, — ровно ответил Чон, не поворачивая головы. — Но порции, полагаю, тебе покажутся смехотворными. — Так и знал, — он фыркнул, кутаясь глубже в свое пальто. — Ну ладно. Главное, чтобы выпивка была. А то мне духовная поддержка понадобится, когда твой батя начнет на меня смотреть, как на таракана в своем гадюшнике. Минги на секунду замер, затем повернулся к нему изогнув свои брови. — Только смотри, если меня на пороге спросят, не разносчик чумы ли я, ты за меня заступайся. — Сомневаюсь, что они решатся, — сухо парировал Юнхо, его рука легла на чужую спину, направляя его вперед. Они сделали несколько шагов по брусчатке к массивным дверям. Минги шел, слегка сутулясь, втянув голову в плечи, его пальто развевалось на холодном ветру. Они подошли к массивным дубовым дверям ресторана. Прежде чем Сон успел хотя бы протянуть руку, одна из створок бесшумно отворилась, и в проеме возник швейцар. Его лицо, вылепленное из вежливого безразличия, на мгновение дрогнуло, когда его взгляд скользнул с безупречной фигуры Юнхо на его спутника. Но профессиональная выучка взяла верх. — Господин Чон, — склонил голову швейцар, обращаясь к Юнхо. Затем его взгляд перешел на Минги, и в нем промелькнуло легкое замешательство. — Господин… Разрешите принять вашу уличную одежду. Чон не глядя стянул пальто с плеч и, сложив его вдвое, передал в растерянно протянутые руки швейцара. И тут же, не дав тому опомниться, он развернулся к Минги. Тот стоял, засунув руки в карманы своего коричневого пальто, и с насмешливым любопытством оглядывал роскошный холл. Его пальто было расстегнуто, и он, казалось, даже не заметил швейцара, готового помочь. Чон подошел к нему вплотную, со спины. Его руки в перчатках мягко легли на широкие плечи. Пальцы нашли воротник пальто. Тот вздрогнул от неожиданности и обернулся через плечо, его брови поползли вверх. Юнхо потянул ткань вниз, заставляя пальто сползти с чужих плеч. Тяжелая шерсть мягко соскользнула, обнажив идеально сидящую жилетку и мощные линии спины в рубашке. Он поймал пальто, не дав ему упасть или помяться, и так же аккуратно передал его швейцару. Швейцар замер с двумя пальто в руках, его профессиональная маска на мгновение треснула, обнажив чистейшее изумление. Он явно не ожидал, что господин Чон лично станет раздевать своего… спутника. Минги стоял несколько секунд, совершенно ошеломленный. Он повернулся к нему, его брови поползли к волосам. — Эй, а с чего это вдруг ты мне пальто снимаешь? — прошипел он, наклоняясь к Юнхо так близко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его шепот был полным искреннего недоумения. — Это ж я, вроде как, должен с тебя снимать, раз уж мы тут играем в голубков. Я ж не калека, в конце-то концов. Уголок губ Чона дрогнул в едва заметной, почти что вызывающей ухмылке. Он не отступил ни на миллиметр, выдерживая его близость. — Я просто задаю тон. — Ах вот как, — прошипел он, но в его голосе не было обиды, лишь азарт. — Только не вздумай думать, что я позволю тебе вести. Я не намерен проигрывать. Минги плавно, но уверенно просунул свою руку под его руку. Его ладонь, теплая даже через ткань костюма, обхватила предплечье Юнхо, крепко сжав его. Теперь они стояли, тесно прижавшись друг к другу бок о бок, как настоящая пара. — Ладно, — Чон не стал сопротивляться, позволив тому вести себя. Его голос прозвучал ровно, но в нем послышался легкий, почти неуловимый оттенок удовлетворения. — Стол еще не готов. Давай прогуляемся, осмотримся. — Отличная идея, дорогой, — тут же ответил Сон, его губы растянулись в широкой, бесстыжей ухмылке. Они двинулись вперед, их шаги, такие разные — плавные и бесшумные у одного и чуть более тяжелые, уверенные у другого, тем не менее совпадали. Минги не отпускал его руку, наоборот, он притянул его еще ближе, так что их плечи постоянно соприкасались. Они ходили по периметру зала, и его громкий, хрипловатый голос, который он даже не пытался снизить, резал стены ресторана. — Ничего себе люстра! — воскликнул он, указывая подбородком на массивное хрустальное чудо под потолком. — Я уверен, половина этих блестяшек — обычное стекло. Напускная показуха, я тебе говорю. Он не обращал внимания на взгляды, которые бросали на них другие гости. Наоборот, он ловил их и отвечал вызывающей, довольной ухмылкой. Он чувствовал, как некоторые дамы закатывают глаза, а мужчины смотрят с холодным презрением, и это лишь разжигало его азарт. — Ну что, — Минги наконец остановился, все еще не отпуская его руку, и оглядел зал. — Где же та, ради которой весь этот спектакль затеялся? Юнхо медленно перевел взгляд через зал. Его глаза, холодные и оценивающие, на мгновение остановились на одинокой фигуре у высокого панорамного окна. Он едва заметно мотнул головой в ее сторону. — Вон там, у окна. В черном платье. Сон проследил за его взглядом. И поднял брови. У окна, держа в руках бокал шампанского, который казался игрушечным в ее тонких пальцах, стояла девушка. Она была воплощением хрупкой, ледяной красоты. Ее платье угольного цвета подчеркивало белизну кожи. В ее позе читалась отстраненность, будто она находилась не в центре светского события, а в своем собственном, отгороженном мире. Она смотрела в ночное окно, на огни города, и ее лицо, несмотря на безупречные черты, казалось пустым и безжизненным. Одинокая и прекрасная, как драгоценная ваза, выставленная на всеобщее обозрение, но никому не нужная. — Ого, — выдохнул он, и вся его бравада на мгновение куда-то испарилась. В его голосе прозвучало неподдельное изумление, смешанное с легкой жалостью. — Похоже, ей не особо весело здесь. Юнхо скользнул взглядом по фигуре у окна — быстрый, безразличный взгляд, каким смотрят на дорогую, но безвкусную деталь интерьера. И тут же вернул всё своё внимание к Минги, словно тот был единственным источником света в этом зале. — Пойдем, — сказал он тихо, и его пальцы легким, почти неосязаемым движением скользнули по чужому рукаву, направляя его вглубь зала, в сторону от окна и одинокой невесты. Они двинулись дальше, и на этот раз Юнхо начал говорить. Его голос был низким, предназначенным только для одного, и в нем не было и тени того ледяного безразличия, с которым он обычно обращался к окружающему миру. — Видишь того пожилого мужчину с седыми бакенбардами? — Едва заметный кивок головы указал на человека в безупречном фраке, о чем-то живо беседующего с небольшой группой. — Ему семьдесят лет, а до сих пор лично проверяет чертежи каждого судна, которое выходит с его верфей. Он тоже ненавидит этот пафос, но вынужден здесь бывать. Говорит, что запах дорогих духов и лицемерия напоминает ему о конкурентах. Минги фыркнул, его глаза с интересом скользнули по фигуре старого кораблестроителя. — Выглядит как суровый дед, который и гвоздь забьет, и лодку построит. Уважаю. Надеюсь, он не слышал, как я тут о люстре отзывался. — Уверен, ему твое мнение покажется самым здравым за весь вечер, — парировал он, позволив себе улыбку. Они продолжили медленный путь. Юнхо, не отпуская руки Минги, изредка указывал ему на тех немногих, кого считал достойными внимания. Он рассказывал о женщине-архитекторе, спроектировавшей новый оперный театр, чье лицо было испещрено морщинами, и о молодом шеф-поваре, чьи новаторские блюда вызывали скандалы среди консервативных гурманов. Он создавал для Минги параллельную реальность внутри этого зала — мир мастеров и созидателей, тщательно отфильтровывая пустышек и наследников, которых было большинство. Сон слушал, кивая, и временами вставлял свои комментарии. — А вон тот, — он бросил взгляд на толстяка с самодовольным лицом, — похож на хомяка, который скушал все запасы и теперь не знает, куда себя деть. Чем он знаменит? — Его отец владеет сетью прачечных. Он знаменит тем, что трижды разорялся и трижды его спасали. — Ну ничего себе! — Минги широко ухмыльнулся. — Надо же, а я вот без родительской помощи свой бизнес построил. Правда, он у меня посредственный. Но зато с душой. — Твой бизнес куда лучше, — тихо, но четко произнес Юнхо, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то теплое, прежде чем он снова стал невозмутимым. Всё это время он ни разу не обернулся в сторону Суен. Она оставалась на периферии его зрения, не более значимая, чем тень от колонны или узор на ковре. Когда их путь по залу ненамеренно приближал их к окну, Чон плавно менял направление, мягко направляя своего спутника за собой, будто обходя невидимое препятствие. Его внимание было целиком и полностью поглощено человеком рядом. Он следил за его реакциями, ловил его шутки, и в его собственных, обычно пустых глазах, читалось странное удовлетворение. Юнхо заметил движение у дальнего конца зала. Официанты завершали последние приготовления за огромным столом, уставленным хрусталем и серебром. Блеск приборов под холодным светом люстр был почти ослепляющим. Гости начинали медленно перемещаться в сторону стола, их голоса сливались в приглушенный гул, в котором уже слышались нотки предвкушения формальной части вечера. Краем глаза он уловил знакомые силуэты. Его отец стоял неподалеку, беседуя с седовласым мужчиной. Рядом, чуть поодаль, застыла его мать — безупречная, холодная, с улыбкой, высеченной из льда. Они пока не видели его. Или делали вид, что не видят. Его пальцы слегка сжали руку Минги, все еще лежавшую на его сгибе локтя. — Нам пора, — тихо произнес он. — Стол готов. Минги, до этого момента с азартом наблюдавший за одним гостем, чье лицо побагровело от слишком быстрого употребления виски, обернулся. Его взгляд скользнул по огромному сияющему столу, за которым уже начали рассаживаться гости, сверяясь с блестящими карточками с именами. — Охереть, — прошептал он, с неподдельным изумлением окидывая взглядом это изобилие. — И на кой черт столько вилок? Чтобы заколоть, если переговоры провалятся? Затем его глаза нашли Суен. Она уже сидела на своем месте по правую руку от пустующего, очевидно, места Юнхо. — Слушай, а ты разве не должен… — он кивнул в ее сторону, — …ну, там, с невестой рядом сесть? Чон медленно покачал головой. Его взгляд, холодный и уверенный, встретился с его взглядом. — Нет, — произнес он четко, без тени сомнения. — Мы с тобой сядем вместе. Не отпуская руки, он повел его к столу. Он не смотрел на карточки, не искал свое имя. Он выбрал два свободных места в середине стола, достаточно далеко от своих родителей, но все еще в центре событий. Он подтянул стул для Минги — плавный, почти незаметный жест, который, однако, не ускользнул от внимания нескольких пар глаз, и лишь затем устроился сам. Их движения были почти синхронными. Юнхо, устраиваясь на стуле, поправлял манжету. Минги отодвигал свою тарелку на сантиметр, чтобы было удобнее для его мощных предплечий. И в этот миг, будто по незримому сигналу, они оба подняли взгляд и встретились глазами с парой, сидящей во главе стола. Отец Юнхо. Его лицо, обычно являвшее собой образец сдержанной власти, было искажено. Его взгляд, тяжелый и острый, как шило, буравил Минги, словно пытался раздавить его одним лишь усилием воли. В его глазах читалось не просто презрение, а нечто более глубокое — оскорбление. Оскорбление тем, что эта уличная грязь, которую он когда-то вымел из жизни сына, посмела вернуться. И не просто вернуться, а восседать за его столом. Рядом с ним мать Юнхо. Ни один мускул не дрогнул на ее безупречном лице. Но ее глаза… обычно пустые и безразличные, сейчас были прикованы к нему с таким ледяным отвращением, что воздух вокруг, казалось, покрывался инеем. В них не было ни капли узнавания — лишь чистое отрицание его самого права на существование в ее поле зрения. Сон не дрогнул. Его собственные глаза, обычно такие живые и насмешливые, внезапно стали плоскими и пустыми, как два куска обсидиана. Внутри же у него все застыло и сжалось в тугой, раскаленный шар. Именно в этот момент, прекрасно ощущая на себе тяжелый, давящий взгляд отца, Юнхо совершил свой ход. Он плавно наклонился к своему спутнику. Не просто склонил голову, а приблизил свое лицо к его лицу так близко, что их плечи вжались друг в друга. Его губы оказались в сантиметре от уха. Свет люстр выхватил из полумрака этот жест, сделав его видимым для всего стола, и особенно — для его родителей. — Тебе удобно? — тихо спросил Юнхо. Его голос был ровным, но в его интонации, предназначенной только для одного человека, прозвучала та самая, едва уловимая забота, которую он демонстрировал весь вечер. Ответ последовал мгновенно. Минги, не задумываясь, так же легко наклонился к нему в ответ, сокращая и без того крошечную дистанцию. — Ага, — отшутился он без задней мысли. — Только вот эти вилки меня смущают. Их тут штук пять. Боюсь, ту, что для глаз соседа, по ошибке в рот потяну. Суен, сидевшая напротив и наблюдавшая за этой немой сценой, слегка приподняла идеально очерченные брови. Ее большие темные глаза, обычно такие пустые, отразили легкое, мимолетное удивление. Она смотрела на них — на двух мужчин, склонившихся друг к другу, и в ее безупречном, как у фарфоровой куклы, лице что-то дрогнуло. Не осуждение, не злорадство. Лишь тихое любопытство. Казалось, она впервые за весь вечер увидела что-то действительно интересное. Тишина, повисшая над их частью стола, была густой и звенящей, нарушаемой лишь отдаленным гулом голосов с других концов. Но вот, словно по невидимому сигналу, стройный отряд официантов в белых перчатках бесшумно вошел в зал. Они двигались как отлаженный механизм, неся на вытянутых руках серебряные подносы, на которых покоились первые блюда — изысканные тартары и прозрачные консоме в фарфоровых чашках. Один из них, молодой человек с невозмутимым лицом, остановился слева от Минги. Он поставил перед ним небольшую, но сложносочиненную композицию: тартар из мраморной говядины с шариками дынной икры. Минги уставился на свою тарелку, затем на ряд блестящих столовых приборов, выстроившихся по обе стороны от нее. Он медленно провел взглядом по разным вилкам и ножам, и его пальцы, обычно такие уверенные с гаечным ключом или рукояткой пистолета, замерли в нерешительности. Не решаясь начать, он скосил глаза на соседа слева. Тот уверенно взял самую маленькую вилку и приступил к закуске. Сон потянулся было к аналогичной, но его рука на полпути замерла. А если это не та? Он замер, внутренне проклиная весь этот кулинарный театр. Его брови сдвинулись в концентрации, губы плотно сжались. Он выглядел так, будто разгадывал схему взрывного устройства, а не выбирал столовый прибор. И тут он почувствовал легкое прикосновение к своему локтю. Он повернул голову и встретился взглядом с Юнхо. Тот смотрел на него, и на его лице, обычно застывшем в ледяной маске, играла улыбка. Не та, едва заметная усмешка, что иногда мелькала в его глазах, а настоящая, мягкая, теплая улыбка, от которой легкие морщинки лучиками разошлись у глаз. Она была настолько неожиданной и искренней, что у Минги на секунду перехватило дыхание. За столом воцарилась мгновенная тишина. Гости, сидевшие напротив и по бокам, застыли с поднесенными ко рту вилками, уставившись на молодого господина с немым изумлением. Даже его мать на мгновение перестала резать свою закуску, ее ледяной взгляд на секунду дрогнул, выдавая потрясение. — Не мучай себя, ешь, как тебе удобно. Никто не посмеет сказать ни слова. Облегчение волной накатило на Минги. Он фыркнул, подхватил самую удобную вилку и с ее помощью зачерпнул половину своей закуски. — Ну вот, совсем другое дело, — громко провозгласил он, с аппетитом отправляя еду в рот. — А то тут с голодухи помереть можно. Именно в этот момент Чон Хенсок, оправившись от шока, решил вернуть контроль над ситуацией. Он медленно повернулся к сидящему напротив него пожилому мужчине с седыми бакенбардами — тому самому кораблестроителю, на которого ранее указывал Юнхо. — Господин Ли, — голос его прозвучал ровно, но в нем появились привычные властные нотки, — как продвигается проект новых танкеров? Говорят, норвежские верфи предложили вам очень интересные условия. Так началась светская часть вечера. Разговор медленно, но верно перетек в бизнес, инвестиции и рынки. Господин Ли, кивнув, начал рассказывать о тонкостях судостроения, его подхватили другие — владелец сети отелей, глава телекомпании. Голоса стали громче, увереннее, заполнив пространство гулом деловых дискуссий. Мир вернулся в привычное для этих людей русло. Время от времени кто-то из собеседников обращался к Юнхо. — А у вас как дела, молодой господин? — спрашивал седовласый промышленник с отеческой улыбкой. — Ваша мастерская, я слышал, продолжает поражать. Моя жена до сих пор не снимает то изумрудное колье, что вы для нее сделали. Чон отвечал ровно, вежливо, его улыбка давно исчезла, сменившись привычной бесстрастной маской. Его ответы были краткими и по делу. Он не вдавался в подробности, не пытался поддержать беседу. Казалось, его присутствие за столом было чистой формальностью. Вся его энергия, всё его внимание были незримо сконцентрированы на человеке, сидящем слева от него. Именно в такой момент один из гостей, мужчина с гладко зачесанными волосами и в дорогих часах, сидевший через стол, обратился к Юнхо с подобострастной улыбкой. — А вы, господин Чон, как всегда, окружены тайной. Мы все знаем о вашем выдающемся таланте ювелира. Но ваш спутник сегодня — лицо новое для нашего круга. Не соблаговолите ли рассказать, в какой сфере реализует себя ваш друг? — Его взгляд скользнул по Минги с вежливым, но не скрывающим любопытства интересом. Все взгляды разом устремились на Минги. Он в этот момент как раз отпивал из бокала красного вина, и вопрос застал его врасплох. Он поставил бокал с глухим стуком, чуть не пролив дорогой напиток. Юнхо не стал отвечать за него. Вместо этого он медленно повернул голову и перевел свой спокойный взгляд на него. В его глазах не было ни подсказки, ни одобрения — лишь ожидание. — Я владею мастерской, — сказал тот просто, его хрипловатый голос прозвучал на удивление ровно. — Чиним оборудование. В основном промышленное, но бывает что-то посерьезнее. Станки, двигатели… Иногда и машины, если интересный экземпляр попадется. Его простота и отсутствие пафоса на секунду озадачили собравшихся. Владелец бутиков, господин Кан, не унимался. Он скептически приподнял бровь, его взгляд скользнул по дорогому костюму механика. — Значит, имеете дело с высокотехнологичным оборудованием? Дорогими марками? — в его голосе прозвучала сладкая, притворная заинтересованность, за которой скрывалось желание поддеть. Он явно надеялся услышать название какого-нибудь элитного бренда, чтобы потом уколоть. Минги пожал плечами, совершенно не смущаясь. Его ухмылка вернулась, но на этот раз она была спокойной, почти что ленивой. — Чиним то, что люди приносят. — Он отхлебнул вина, не отрывая от Кана своего прямого, немного насмешливого взгляда. — Иногда это дорогой немецкий агрегат, иногда старенький японец, на которого уже и запчастей-то не найти. А иногда просто сломанная кофемолка бабушки с пятого этажа. Для меня разницы нет. Вещь должна работать. Тишина, последовавшая за его словами, была красноречивее любых насмешек. Кто-то из дам сдержанно ахнул. Господин Кан не выдержал. Его лицо расплылось в едкой, язвительной улыбке. — Как трогательно. Настоящий ремесленник. Мастер на все руки, который чинит утюги и тостеры для всего района. Практически общественное служение. Смешок его был подхвачен парой его соседей. Мать Юнхо смотрела на свою тарелку, будто надеясь, что она провалится сквозь землю. Но прежде чем кто-либо успел что-либо сказать или Минги успел среагировать, раздался спокойный, бархатный голос Юнхо. Он не повысил тона. Он даже не посмотрел прямо на собеседника. Его взгляд был прикован к его собственному бокалу, который он медленно поворачивал в пальцах, обтянутых тонкой черной кожей. — Его ремесло — это то, что позволяет вещам обретать вторую жизнь, господин Кан, — произнес он бесстрастным тоном. — В отличие от безделушек, которые пылятся на витринах, ценность которых лишь в цене ярлыка и в умении продавца рассказывать сказки. — Он медленно поднял взгляд и встретился глазами с изумленным владельцем бутиков. — Ваши бриллианты, к примеру, теряют половину стоимости, едва покинув салон. А отремонтированный им двигатель будет работать еще десятилетия. Так что, если говорить о настоящей, а не надуманной ценности… Мне кажется, его работа несколько весомее. Наступила мертвая тишина. Оскорбленный мужчина сидел, будто его окатили ледяной водой. Его рот был приоткрыт, а лицо побелело. Он не нашелся что ответить. Юнхо только что публично, на глазах у всего высшего общества, назвал его бизнес продажей сказок и безделушек, поставив его ниже ремесла человека, чинящего кофемолки. Минги, сидевший рядом, медленно отпил из своего бокала. Уголки его губ задрожали, и он опустил голову, чтобы скрыть нарастающую ухмылку. Разговор за столом медленно, нехотя возобновился, но теперь в нем слышалась натянутость. Все прекрасно поняли посыл Юнхо. А Сон, сидевший рядом, смотрел на него с неподдельным, почти детским восхищением. Уголки его губ поползли вверх в широкой, беззвучной ухмылке. Он толкнул его коленом под столом. Чон почувствовал легкий толчок и наконец оторвал взгляд от бокала. Он повернул голову и встретился глазами с ним. Тот смотрел на него, и на его лице расцветала улыбка с неподдельным восхищением. — Ничего себе, — прошептал он, наклоняясь так, чтобы его слова были слышны только Юнхо. — Оказывается, тут не так уж и скучно. Особенно когда ты начинаешь стрелять ядовитыми комплиментами. Я аж растерялся. В этот момент бесшумно появились официанты со следующим блюдом. На серебряных блюдах под крышками дымилось нежнейшее мясо, поданное с миниатюрными овощами и соусом. Минги бросил на тарелку скептичный взгляд, затем на свой внушительный арсенал столовых приборов и едва заметно вздохнул. Его пальцы снова замерли в нерешительности над вилками. Не говоря ни слова, Юнхо плавно подвинул свою тарелку чуть в сторону. Затем его рука легла на край чужой тарелки. Мягким, но уверенным движением он придвинул ее к себе. Его пальцы взялись за нож и вилку — те, что были предназначены для мяса. Острый нож вошел в нежнейшую плоть, вилка уверенно его придерживала. Он разрезал мясо на несколько идеальных, аккуратных кусочков и так же плавно вернул тарелку обратно Минги. Тот наблюдал за этим, его брови снова поползли вверх. Он фыркнул и толкнул его локтем. — Эй, я тебя просил так делать? — прошипел он, но уже протягивая руки к приборам с явным облегчением. — Я что, по-твоему, девчонка, чтобы ты мне еду резал? Я сам могу, просто… Тут ножи тупые, наверное. В этот самый миг, когда он с наслаждением смаковал каждый кусочек мяса, а Юнхо, не теряя своего обычного невозмутимого вида, лишь слегка смягчённого, наблюдал за ним, раздался новый голос. На этот раз это была пожилая дама, сидевшая по правую руку от отца. Жена одного из партнеров по бизнесу. Ее голос был сладким, почти медовым, но в нем явственно читалось ядовитое любопытство. — А вы, дорогой Юнхо, не назначили еще дату помолвки с прекрасной Суен? Мы все с таким нетерпением ждем этого события. Воздух за столом снова застыл. Все взгляды, только что рассеянные, снова устремились на Юнхо. Его мать застыла, ее пальцы сжали край скатерти. Отец медленно опустил свой бокал, его взгляд, тяжелый и предупреждающий, впился в сына. Сама Суен, сидевшая напротив, не изменилась в лице, лишь ее большие глаза чуть расширились, выражая легкий интерес. Чон медленно, демонстративно отпил из своего бокала, поставил его на стол и только потом поднял глаза. Он обвел взглядом стол, на секунду задержавшись на бледном, напряженном лице отца. — Зачем мне брак, если мое сердце уже давно занято? В зале снова воцарилась гробовая тишина. Можно было услышать, как за окном пролетают птицы. Лицо отца побагровело, жилки на висках налились кровью. Его пальцы с такой силой впились в край стола, что костяшки побелели. Мать закрыла глаза на долю секунды, словно пытаясь стереть происходящее. Родители Суен, сидевшие рядом, переглянулись с немым ужасом и нарастающим возмущением. И только Суен, та самая прекрасная невеста, не отводила взгляда. Ее глаза были теперь прикованы к Минги. Уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке. Юнхо медленно повернул голову, и его взгляд, тяжелый и бездонный, утонул в широко раскрытых, недоумевающих глазах Минги. Воздух в зале стал густым, как смола, и каждый его вдох давался с трудом. Как его губы, обычно растянутые в ухмылке, были готовы сорваться на шутку. Но сейчас он не позволит ему шутить. — Моё сердце занято человеком, чья душа не отполирована до бесчувственности светскими условностями. Кто не боится испачкать руки, чтобы починить сломанное. Кто видит ценность не в ценнике, а в самой сути вещи. Отец Юнхо издал сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип. Его лицо из багрового стало землисто-серым. Минги замер, его собственная тарелка с аккуратно нарезанным мясом была забыта. Он смотрел на Юнхо, и его ухмылка сползала, сменяясь растерянностью. — Он шумит, — продолжил Чон, и в его голосе, к изумлению всех присутствующих, прозвучала теплая, почти нежная нота, — там, где все вокруг предпочитают шептать. Смеется так громко, что это кажется неприличным в этих стенах. Он напоминает мне о том, что значит быть живым. В груди у Сона что-то сжалось — странное, непривычное давление, теплое и тяжелое одновременно. Он смотрел в эти глаза, которые сейчас горели таким странным, непривычным огнем, и не находил в них ни капли насмешки. Это была игра, да? Просто часть их плана. — Мое сердце занято, — окончательно поставил точку Юнхо. — И я не намерен ничего менять. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Именно в этот момент, когда напряжение достигло точки кипения и вот-вот готово было выплеснуться скандалом, раздался спокойный бархатный баритон. — Юнхо, — произнес седовласый кораблестроитель, и его голос, низкий и уверенный, заполнил собой пространство, словно смягчая острые углы. — Я думаю, все присутствующие прекрасно поняли искренность твоих чувств к этому молодому человеку. — Он мягко кивнул в сторону Минги, который все еще сидел, ошеломленно уставившись на Юнхо. — И, должен признаться, любой человек, способный пробудить в другом такую… яркую и бескомпромиссную преданность, безусловно, заслуживает самого пристального внимания. Он сделал небольшую паузу, давая своим словам просочиться в сознание ошеломленных гостей. — Никто из нас не вправе оспаривать выбор сердца, — продолжил он, и его взгляд на мгновение скользнул по бледному, как полотно, лицу Хенсока. — И было бы крайне невежливо продолжать этот разговор, когда все карты уже так… откровенно положены на стол. Затем он перевел свой взгляд на Минги, и в его глазах загорелся искренний, профессиональный интерес. — Более того, — господин Ли позволил себе легкую улыбку, — я, как человек, чья жизнь связана с механизмами, не могу не проявить любопытство. Вы сказали, молодой человек, что занимаетесь ремонтом промышленного оборудования? Двигателей? — Он покачал головой с одобрительным видом. — Искусство возвращать к жизни сложные механизмы — это дар. Мне бы хотелось в неформальной обстановке пообщаться с вами как с коллегой, мастером. Уверен, вам есть что рассказать. Он плавно поднялся со своего места. Его движение было неторопливым, полным естественного авторитета. И этот жест сам по себе был приглашением для остальных последовать его примеру. — Я предлагаю сделать небольшой перерыв, — объявил мужчина, обращаясь уже ко всему столу. — Покинуть на время этот прекрасный стол, прогуляться и освежить мысли. Первыми после него поднялись его собственная супруга и пара его давних деловых партнеров. Затем, нехотя, с каменными лицами, встали родители Суен. Мать Юнхо поднялась с видом мученицы. Чон Хенсок оставался сидеть еще несколько секунд, его взгляд, полный немой ярости, был прикован к сыну. Но под весом всеобщего внимания и мягкого, но неумолимого давления господина Ли он с силой отодвинул стул. Громкий скрежет ножек по полу прозвучал как выстрел. Он встал и, не глядя ни на кого, тяжелыми шагами направился прочь из-за стола. Минги сидел, все еще переваривая слова Юнхо, когда тот плавно поднялся со своего места. Его движение было бесшумным и исполненным привычной грации, даже сейчас, после такой словесной бомбы. Сон медленно, почти механически, встал, его стул с громким скрежетом отъехал назад. Он чувствовал на себе десятки взглядов — колючих, осуждающих, изумленных. Он последовал за Чоном, его собственные шаги казались неуклюжими и громкими по сравнению с бесшумной поступью спутника. Они отошли от стола на несколько шагов, оказавшись в относительном уединении у высокой колонны, прежде чем Минги нашел в себе силы говорить. Он схватил Юнхо за локоть, заставив того слегка замедлить шаг, и наклонился к его уху, его шепот был полным неподдельного изумления. — Твою мать, Юнхо… Что это вообще было? — он выдохнул, широко раскрыв глаза. — Я чуть со стула не ебнулся… Я думал, твой отец взорвется прямо тут, как перегретый котел. Уголки губ Чона дрогнули в едва заметной тени улыбки. Он не глядя положил свою руку поверх чужой руки, все еще сжимавшей его локоть, и мягко высвободился из захвата, лишь чтобы переплести их пальцы. — Кажется, мне удалось достичь желаемого эффекта. Минги покачал головой, все еще не в силах поверить. Он сжал пальцы того в ответ, ощущая через тонкую кожу твердые суставы. — Эффект? — фыркнул он, но в его голосе не было смеха, лишь сдавленное напряжение. — Я, блять, на секунду аж поверил, что ты и вправду это все… обо мне. Так серьезно сказал. Он произнес это как шутку, пытаясь вернуть себе привычную почву под ногами, отмахнуться от нахлынувшей странной, смущающей теплоты. Но его собственные слова прозвучали неуверенно. В этот миг Юнхо, ведя его дальше по залу, скользнул взглядом через плечо. Его глаза, холодные и зоркие, на мгновение встретились с парой других глаз. Родители Суен стояли недалеко, их взгляды, полные смеси шока и осуждения, были прикованы к двум мужчинам. — На нас смотрят, — тихо прошептал он, его губы оказались в сантиметре от уха. Прежде чем Минги успел что-либо предпринять или как-то отреагировать, он приблизился ещё больше. Кончиком носа он нежно провёл по щеке, ощущая тепло его кожи. А затем его губы в легком, быстром, почти мимолетном поцелуе коснулись его щеки, чуть ниже скулы. Прикосновение было таким же легким, как дуновение ветра, но оно обожгло Минги, как раскаленное железо. Воздух застрял у него в горле. — Играй дальше, — тихо прошептал Чон. Ладонь Сона, шершавая и горячая, на мгновение стала капканом, в котором замерли тонкие, изящные пальцы Юнхо в их шелковой тюрьме. Это был инстинктивный порыв, вспышка гнева, направленная не на Юнхо, а на самого себя, на странный толчок под диафрагмой, на внезапный жар, разлившийся по щеке от мимолетного прикосновения губ. Их молчаливую, напряженную сцену разрезал резкий, колокольчиком, женский смех. Он прозвучал так неожиданно и так искренне, что Минги вздрогнул и резко обернулся, наконец разжимая стальную хватку. Рядом с ними, прикрывая изящно изогнутые губы длинными пальцами, стояла Суен. Ее плечи мелко подрагивали, а в темных, как спелые сливы, глазах стояли слезы искреннего, почти истерического веселья. — О боже, — выдохнула она, с трудом сдерживая новый приступ смеха. — Простите, я не могу… Минги смотрел на нее, как на дурочку. Его собственные чувства были слишком обострены, слишком свежи и непонятны, чтобы оценить юмор ситуации. Он видел перед собой просто красивую, странно ведущую себя девушку. Суен перевела взгляд на Юнхо, и ее смех пошел на убыль, сменившись хитрой, понимающей улыбкой. — Юнхо, — произнесла она, все еще слегка всхлипывая. — Я знала, что ты способен на многое. Но чтобы на такое… — Она снова захихикала, качая головой. — Я ожидала холодного отказа, но чтобы ты устроил такой фарс… Это гениально. Честно. Я чуть не поперхнулась, когда увидела лица родителей. — Ее взгляд скользнул по их все еще сцепленным рукам, затем поднялся к лицу Минги, изучающе, но без тени осуждения. — А вы просто бесподобны. Я чуть не померла, когда вы начали про кофемолки. — Ты уж больно весёлая для девушки, у которой только что публично разорвали помолвку, — проворчал Сон, его голос прозвучал хрипло и без привычной доли шутки. Вся эта ситуация выбила его из колеи сильнее, чем он готов был признать. Она перестала смеяться, но хитрая улыбка не покинула ее губ. Она пожала изящными плечами. — А я, собственно, и не хотела выходить замуж, — призналась она легко, как о чём-то само собой разумеющемся. — Ни за Юнхо, ни за кого-либо другого из этого… курятника. — Её выразительные глаза скользнули с Минги на Юнхо и обратно, прищуриваясь с любопытством. — Но этот спектакль… он того стоил. Скажите честно, это всё было представление для наших дорогих родителей? Или между вами и вправду что-то есть? — Нет, — Минги выпалил первым, слишком быстро и слишком резко, чувствуя, как предательский жар снова подступает к его щекам. — Мы просто друзья. — Правда? — протянула она, и в её голосе зазвучала игривая, соблазнительная нотка. — Что ж, тогда, возможно, мне стоит пересмотреть свои приоритеты, если вы свободны. Настоящие мужчины, умеющие держать слово и чинить вещи, нынче в большом дефиците. Воздух вокруг Чона, казалось, сгустился и похолодел на несколько градусов. Он не сделал ни движения, но его ледяной взгляд, тяжелый и безжалостный, упал на Суен. Он собрался было сказать что-то острое и ядовитое, но Сон фыркнул, перебивая нарастающее напряжение. — Спасибо за комплимент, принцесса, — сказал он. — Но ты не в моем вкусе. Слишком… блестящая. Я таких в гараже боюсь царапнуть. Суен закинула голову назад и рассмеялась снова — лёгким, серебристым смехом, в котором не было ни капли обиды, лишь чистое веселье от абсурдности всей ситуации. — Что ж, жаль, — сказала она, всё ещё улыбаясь, и сделала изящный прощальный жест рукой. — Тогда остаётся лишь поблагодарить вас обоих. Этот вечер стал самым захватывающим событием за все мои бесконечные сезоны в этом светском болоте. Юнхо, было… невероятно познавательно. Надеюсь, твои родители еще долго будут приходить в себя. И, бросив Минги последний лукавый взгляд, она развернулась и пошла прочь, ее черное платье струилось за ней, как тень. Тот проводил ее долгим, немного ошарашенным взглядом, пока ее стройная фигура не растворилась в толпе гостей. Затем он тяжело, с присвистом выдохнул, будто выпуская из легких весь накопившийся за вечер пар. Он повернулся к Юнхо, его брови сдвинулись в выражении, которое не было по-настоящему злым, но в котором читалось изрядное раздражение. — Слышал, да? — прохрипел он, тыча пальцем в пространство, где только что стояла она. — А сама-то, блять, чего молчала, как рыба об лед все это время? И ведь могла же сама давно сказать, что замуж не хочет! Сэкономила бы всем кучу нервов и времени. Не пришлось бы мне тут втискиваться в этот дурацкий костюм и тебе… — он запнулся, сглотнув, — …и тебе всю эту комедию разыгрывать. Он шагнул к Чону вплотную, его лицо было всего в сантиметре от невозмутимого лица аристократа. Он пристально посмотрел ему в глаза. — Знаешь что, Юно? — прошипел он, понизив голос до угрожающего шепота. — Если выяснится, что ты знал о ее нежелании выходить замуж и все равно втянул меня в этот цирк, я тебя прикончу. Серьезно. Не посмотрю на нашу дружбу и твои аристократические замашки. Придушу этими самыми руками. Он говорил это с таким комичным, преувеличенным бешенством, что даже его собственные глаза смеялись, выдавая всю несерьезность угрозы. Уголок губ Юнхо дрогнул в едва заметной, но от этого лишь более ядовитой ухмылке. Он не отступил ни на шаг, продолжая смотреть ему прямо в глаза. — Гораздо эффективнее было бы продемонстрировать им реального претендента на мое внимание, — его бархатный голос был тихим. — Театр одного актера не произвел бы и половины нужного эффекта. А так… — его взгляд скользнул по залу, где родители Суен все еще стояли, ошеломленно перешептываясь, — …результат, как видишь, превзошел все ожидания. И разве это было не весело? Минги фыркнул, отступая на шаг и проводя рукой по затылку, окончательно разрушая укладку. — Весело? — он покачал головой. — У тебя, друг мой, очень своеобразное чувство юмора. На грани моего сердечного приступа. Но да, — он тяжело вздохнул, сдаваясь. — Было не скучно. Признаю. Минги даже не понял. Его резкая, почти инстинктивная реакция — не отвращение, не гнев, а скорее смущение и попытка отшутиться — была красноречивее любых слов. Он злился на Суен, на костюм, на ситуацию, но в его ярости не было и тени того смятения, которое испытывал бы человек, понявший истинный подтекст. Он не видел человека, который сходит с ума от желания. Человека, для которого его присутствие стало воздухом. Для Минги это был всего лишь очередной, пусть и крайний, эпизод в их авантюре. Он не увидел за ним ничего, кроме игры. Горькая ирония ситуации сдавила горло. Он, мастер сложных схем и двойных игр, только что совершил самый откровенный поступок в своей жизни, и тот пролетел мимо цели, не распознанный, не понятый, сведенный к уровню дурацкой шутки. Он заглянул в пропасть своих собственных чувств и понял, что по ту сторону его ждет лишь холодная, одинокая стена непонимания. И тогда, движимый внезапным, острым желанием хоть как-то загладить эту невидимую для Минги трещину, вернуть все в привычные рамки, Юнхо сделал нечто для себя почти невозможное. Он попытался улыбнуться. По-настоящему. Не той ядовитой усмешкой, не холодной ухмылкой, а чем-то мягким, почти что заискивающим. Он наклонился чуть вперед, пытаясь поймать его хмурый взгляд. — Пойдем отсюда, — сказал он, и его голос прозвучал тише, без привычной стальной опоры. — Выпьем пива где-нибудь. Это была попытка отступления. Стереть всю эту неестественность парой кружек дешевого пива и привычным трёпом. Минги наконец поднял на него глаза. Он увидел эту странную, неуверенную улыбку, услышал нехарактерную мягкость в тоне, и его собственное раздражение будто наткнулось на что-то упругое. Он резко махнул ладонью, отмахиваясь от него, как от назойливой мухи. — Ага, конечно, — проворчал он, снова отводя взгляд и с силой поправляя галстук, который все еще душил его. — Не надо тут сейчас своими улыбочками и пивом меня умасливать. Я ещё на тебя в обиде, напомню. Он бормотал еще секунду, явно пытаясь сохранить на лице обиженность и разгневанность. Но ярость уже выходила из него, как воздух из проколотого шарика. Он тяжело вздохнул, посмотрел на Юнхо, на неуверенность, которую он, вероятно, принял за чувство вины за испорченный вечер. — Ладно, черт с тобой, — сдался он, разворачиваясь и делая первый шаг к выходу, его мощная спина в идеально сидящей жилетке была обращена к Чону. — Пиво так пиво. Только ты платишь. Это мне компенсация за моральный ущерб. Юнхо последовал за ним, его собственная улыбка медленно сползла с лица, оставив после себя лишь пустоту и горькое послевкусие понимания. Он получил то, чего добивался — скандал, конец помолвки, побег из золотой клетки этого вечера. Но цена оказалась куда выше, чем он предполагал. Они вышли на ночную улицу, и холодный воздух ударил в лица, резко контрастируя с душной, наполненной притворством атмосферой ресторана. Минги, набросив свое коричневое пальто на плечи и засунув руки в карманы, сделал несколько шагов вперед, поправляя воротник. Он тут же повернулся к нему, чтобы поделиться очередной язвительной шуткой по поводу вечера. Но слова застряли у него в горле. Юнхо стоял у подножья лестницы, медленно поправляя свои черные перчатки. Его лицо, освещенное холодным светом уличных фонарей, было абсолютно пустым. Он выглядел так, будто только что вернулся с похорон, а не с эффектного скандала, который они сами же и устроили. Все веселье, вся та искорка азарта, что мелькала в его глазах за столом, исчезли без следа, оставив после себя лишь мерзлоту. Он казался выжатым, опустошенным, будто сыгранная роль вытянула из него все жизненные соки. Минги вздохнул, коротко и с раздражением. Он развернулся, его тяжелые туфли громко застучали по брусчатке. Он подошел к нему вплотную, его тень накрыла его. — Ну и что это за кислая рожа? — проворчал он. Не дав Чону опомниться или ответить, он широко шагнул вперед и обхватил его одной рукой за спину. Его сильная, тяжелая ладонь легла на плечо. Он резко, по-дружески, притянул его к себе, встряхнув так, что тот невольно сделал шаг, почти споткнувшись. — Расслабься ты, — Сон потрепал его по плечу, его губы растянулись в знакомой ухмылке, но в глазах читалось неподдельное беспокойство. — Все прошло лучше, чем мы планировали. Твой батя чуть с катушек не съехал, невеста сбежала, а мы — свободны. Надо праздновать, а не хмуриться, как на поминках. Он не отпускал его, продолжая держать за плечо, словно боясь, что если он это сделает, то Юнхо снова уйдет в себя, в ту ледяную скорлупу, из которой они его только что вытащили, пусть и таким дурацким способом. Чон на мгновение замер, и тогда его тело, обычно такое собранное и негибкое, внезапно дрогнуло и поддалось этому грубоватому притяжению. Он не обнял его в ответ, но позволил своему плечу, спине, всему корпусу на секунду прижаться к его мощной, надежной фигуре. — Спасибо, что согласился помочь. Минги почувствовал это кратковременное расслабление, эту крошечную уступку, и его собственное сердце сжалось от чего-то острого и теплого одновременно. Он не стал заострять на этом внимание, лишь сильнее, по-дружески, потрепал его по спине, чуть выше талии. — Да брось, чего это ты разнылся? Из-за той ерунды с поцелуем, что ли? — он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо, его глаза снова заискрились озорными искорками. — Да Юнхо, ну серьезно. Ты в детстве, бывало, и не такое откалывал. Помню, как ты, бывало, прилипнешь ко мне сбоку, когда устанешь или замерзнешь, и уснешь на ходу, как сурок. А я тебя потом до дома тащу. Или вот… — он хмыкнул, — …целовал меня в щеку, когда мы маленькие были, перед тем как разбежаться по домам. Он говорил это легко, с привычной самоиронией, стараясь разрядить атмосферу, вернуть все на уровень их обычных, дурацких разговоров. Для него это и вправду была просто игра, чуть зашедшая дальше обычного, но не выходящая за рамки их странной, многолетней дружбы. — Так что не забивай голову, — Минги снова похлопал его по спине и наконец разжал объятия, отступая на шаг. Его ухмылка стала шире, но в ней появилась какая-то новая, непривычная нежность. — Просто… ты давно таким не был. Не ожидал я, вот и обалдел немного. Чон смотрел на его ухмыляющееся лицо, освещенное фонарями, и желание, острое, почти болезненное, сжалось у него в груди. Желание продлить этот миг. Этот обман. Пусть он не знает правды. Пусть никогда не узнает, что дуло его пистолета было направлено на его висок, что их встреча на крыше была не случайностью, а частью плана, который теперь рушился с треском. Правда могла подождать. Еще одну ночь. Еще один вечер. Еще один глоток этого странного, ядовитого счастья быть рядом.