На самом дне

Сон был чёрным и бездонным, как смола. В него не пробивались ни сны, ни кошмары — только густой, беспамятственный мрак, в котором тонуло сознание. Но даже эту глухую стену пробил настойчивый, тихий звук. Негромкий стук и лязг. Сначала это было частью небытия, но потом стало реальнее, навязчивее, пока, наконец, не выдернули Уена из пустоты. Он открыл глаза, и мир вернулся к нему медленно и неохотно. Чужой потолок, запах чистого белья с едва уловимым знакомым парфюмом. Он лежал на кровати, укрытый тяжёлым одеялом. Рядом, на подушке, была вмятина, но место пустовало. Чон с трудом оторвал голову от подушки. Тело было ватным, непослушным, каждая мышца ныла. В висках стучала тяжёлая, тупая дробь, а горло пересохло так, будто он наглотался пыли. С невероятным усилием он перевалился на край кровати, поставил босые ноги на прохладный паркет. Пол подкашивался. Он схватился за спинку кровати, чтобы не рухнуть, и постоял так секунду, дыша через силу. Потом, держась за стену, поплелся к двери. В коридоре было тихо и пусто. Полосы утреннего света падали из гостиной, освещая мягкий ковёр. Уен двинулся на звук и остановился в дверном проёме кухни. Сан стоял у столешницы спиной к нему. Его могучая спина, обычно такая собранная и готовая к действию, сейчас была слегка ссутулена. Он держал кастрюлю и… несчастную, помятую пачку риса. Он смотрел то на неё, то на пустую кастрюлю с выражением глубочайшего недоумения на лице, которое Уен видел в отражении стеклянной дверцы. Брови были сведены, губы поджаты. Казалось, он решал сложнейшую задачу, а не пытался понять, как этот предмет может превратиться в еду. Что-то в этой картине сжало Уену горло. Он забыл про тяжесть в теле и медленно, почти не дыша, пересёк кухню. И прижался к его спине. Обвил его талию руками, вжался лицом в лопатки, в грубую ткань его футболки. Он зарылся глубже, пытаясь заглушить остатки кошмара в этом простом, реальном ощущении. Дышал прерывисто, жадно, чувствуя, как под его щекой напрягаются мышцы. И вдруг вспомнил. Вспомнил раны, скрытые под тканью. Он резко, почти испуганно, ослабил хватку, отодвинувшись на сантиметр, словно боясь причинить боль. — Зачем ты тут возишься? — прошептал Уен, его голос был хриплым от сна и слёз, которые он так и не выплакал до конца. Он не отпускал его, просто ослабил объятия, положив ладони плашмя на его живот. Сан не обернулся. Но его спина постепенно расслабилась. Он медленно опустил кастрюлю на столешницу, и пачка риса с мягким шуршанием последовала за ней. — Ты не ел со вчерашнего дня. Слова Сана, такие простые и будничные, обрушились на Чона с неожиданной силой. Эта забота, проявившаяся в попытке сварить рис, в этом утреннем стоянии у плиты, когда сам Сан, вероятно, был так же измотан и травмирован, стала последней каплей. Горечь подкатила к горлу внезапно, едкая и густая. Она подступила комом, горячим и невыплаканным, сдавив глотку и заставив сглотнуть судорожным, болезненным движением. Это была горечь от осознания собственной слабости, от того, что из-за него все это случилось, и теперь этот человек, сам несущий на себе шрамы и тяжесть прошлой ночи, вынужден о нем заботиться. Он почувствовал, как влага снова предательски подступает к глазам, горячая и неумолимая. Веки задрожали, и он зажмурился, изо всех сил вжимаясь лбом в его спину, пытаясь вобрать в себя его спокойствие, чтобы самому не развалиться на части. Он сделал глубокий, неровный вдох, пытаясь прогнать ком прочь. — Я… Не хочу есть. Просто… — он ослабил объятия и потянул его за руку, слабо, почти по-детски, пытаясь развернуть его от столешницы. — Давай вернемся в постель. Пожалуйста. Ему хотелось кричать. Кричать, что еда — это последнее, о чём он может думать. Что каждый кусок встанет у него в горле. Что мысль о том, чтобы что-то проглотить, вызывает у него тошноту. Сан позволил Уену потянуть его за руку. Его рука легла на спину Чона, чуть выше талии, уверенно направляя его шаги обратно по коридору. Уен шел, почти не поднимая ног, волоча ступни по прохладному паркету, и твердая ладонь на спине не давала ему споткнуться о собственное измождение. В спальне было тихо и темно, шторы все еще были плотно задёрнуты. Сан подвел его к кровати, и тот рухнул на матрас, как подкошенный, его тело безвольно утонуло в мягкости. Чхве прошел вокруг кровати и лег лицом к нему. Его рука обвила талию, ладонь легла на лопатки, притягивая слабое тело к своей груди. Тот прильнул к нему, на этот раз прижавшись щекой в место, где ключица образовывала твёрдый выступ под кожей. — Сан… — его голос прозвучал приглушенно, прямо в кожу на его шее. — А где Сонхва? И этот… Хонджун. Рука, лежавшая на его спине, медленно провела по позвоночнику сверху вниз. — Они оба ушли. Сонхва сказал, что ушел на работу. Уен кивнул, точнее, просто потерся лбом о его грудь. Это имело смысл. Сонхва всегда был собран, даже когда мир разваливался на части. А тот… парень был как призрак, появился из ниоткуда и растворился в никуда. — Прости… — слово вырвалось шёпотом, едва слышным, затерявшимся в складках чужой футболки. — За что? — его голос прозвучал низко и спокойно, без нотки удивления или раздражения. — Всё нормально. — Нет… Нет, не нормально… — он зашептал снова, его голос задрожал, и он вжался лицом в его грудь ещё сильнее, как будто пытаясь спрятаться. — Прости… Я… Это всё из-за меня… Из-за моего любопытства, из-за того, что я не послушался… Из-за меня они… — он сглотнул ком, вставший в горле. — Они же там остались… Из-за меня. И ты… Ты мог… — он не смог договорить, сдавленно всхлипнув. Его пальцы вцепились в ткань на спине Сана, сжимая её в бессильных кулаках. Он пытался сдержаться, но тело предательски тряслось. Волны вины и ужаса накатывали одна за другой, угрожая снести его с ног, утащить в темноту. Сан наклонил голову и мягко, почти невесомо, уткнулся губами в лоб Уена, прямо у начала волос. — Ты ни в чём не виноват, — тихо, но очень чётко произнёс он прямо в его кожу. Его голос звучал непривычно мягко. Эти слова, такие простые и такие невозможные, словно просочились сквозь толщу горя. Чон прислушался к его словам и твёрдой ладони, продолжавшей гладить его спину. Он медленно отстранился, всего на несколько сантиметров, чтобы видеть его лицо. В полумраке комнаты его черты были размыты, но Уен видел его глаза — тёмные, внимательные, невозмутимые. — Сан… — голос прозвучал хрипло, разбито. — А ты… мне не врёшь? Он видел, как взгляд Сана стал пристальным, но не ответил сразу. Уен поспешил продолжить, слова вырывались наружу, обнажённые и ранимые. — Мне все врут. — Его пальцы бессильно сдавили сильные плечи. — Даже Сонхва… Он всегда старался оградить меня от всего плохого, но теперь это не защита, это сокрытие. А тот… Хонджун… — Уен содрогнулся. — Он притворялся кем-то другим. Говорил со мной о проектах, об учебе… А сам он… И я повёлся. Я поверил ему. И даже Есан, наверное, тоже. Все знают что-то, чего не знаю я. Он не закончил, сдавленно всхлипнув. Его пальцы, всё ещё вцепившиеся в ткань, задрожали ещё сильнее. Взгляд стал остекленевшим, потерянным, будто он смотрел сквозь него. Сан смотрел на это искажённое страхом лицо, на губы, подрагивающие от сдерживаемых рыданий, на глаза, наполненные таким недоверием ко всему миру. Он видел, как Уен разваливается на части прямо у него на глазах. Это было невыносимо. Медленно, почти с нежностью, он поднял руку. Его ладонь скользнула по щеке Уена, заставив того вздрогнуть и на мгновение застыть. Пальцы Сана медленно пробирались сквозь длинные пряди волос на его затылке, пока вся ладонь не легла на его шею, большой палец упёрся в угол челюсти. Он мягко притянул голову Чона обратно, заставив того снова опустить лоб на его грудь. — Я не стану врать тебе, — прозвучал над самым ухом Уена его низкий, ровный голос. Чон замер, его тело, до этого напряжённое и дрожащее, вдруг обмякло. Его пальцы разжали ткань футболки и медленно, неуверенно обняли в ответ, прижимаясь к нему всем телом, как будто пытаясь вобрать в себя ту правду, что тот только что подарил ему. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь этим мерным звуком и тихим шорохом ткани, когда Сан время от времени проводил ладонью по его спине. Казалось, сон уже почти полностью поглотил его, вернув в забытье, где не было ни боли, ни ужаса. Но вдруг губы Уена шевельнулись, и тихий, сбивчивый, почти бессвязный шёпот вырвался наружу, словно последний вздох. — Я… так люблю тебя… — прошептал он. Рука, лежавшая на спине, на мгновение остановилась. Сан почувствовал, как что-то внутри него сжалось — не больно, а странно, непривычно тепло и тесно одновременно. Он почувствовал, как пальцы Уена, до этого слабо сжимавшие его футболку, окончательно разжались. Всё тело стало совершенно безвольным, тяжёлым, полностью отдавшимся силе тяжести и сну. Дыхание выровнялось, став глубоким и ровным, избавившись от прерывистых всхлипов.

***

Сонхва стоял перед массивными стеклянными дверьми нового реабилитационного центра. Стекло было таким же холодным и безупречно прозрачным, как и его собственное выражение лица в этот момент. Он резко дёрнул за ручку, и тяжёлая дверь беззвучно отъехала в сторону, впуская его в стерильный, кондиционированный воздух. Запах антисептика, новизны мебели и ароматизатора ударил в ноздри. Он сделал шаг внутрь, и его пальцы сжали планшет с документами, прижимая его к груди. Его взгляд медленно скользнул по просторному холлу. Всё было выдержано в белых тонах. На стенах — абстрактные картины, призванные вызывать покой. Глубокие кресла, столики с журналами с глянцевыми обложками о здоровом образе жизни. Идеальная, бездушная картинка благополучия и заботы. Картина, которую теперь ему предстояло олицетворять. Лицо проекта. Фраза отдавалась в его висках горькой иронией. — Доктор Пак Сонхва? Его мысли прервал лёгкий, почти воздушный голос. Он обернулся. К нему подходила молодая женщина в белом халате. Её улыбка была такой же профессиональной, как у него, не достигающей глаз. — Да, это я, — он автоматически поправил складку на своем собственном халате, будто отряхивая с него невидимую пыль. — Очень приятно. Меня зовут Ким Дживон, я одна из старших ассистентов в лаборатории, — она слегка склонила голову. — Мы все так рады, что вы возглавите наше новое направление. «Возглавите». Ещё один гвоздь в крышку его профессионального гроба. — Благодарю, — кивнул он. — Рад быть частью команды. — Разрешите провести для вас небольшую экскурсию? — Дживон жестом показала на широкий коридор, уходящий вглубь центра. — Показать палаты, кабинеты для процедур, зоны отдыха. Уверена, вам будет полезно ознакомиться с инфраструктурой. Он заставил свои губы растянуться в подобие лёгкой, деловой улыбки. — Спасибо. Буду признателен, — он сделал шаг вперёд, жестом давая понять, что готов следовать за ней. — Пожалуйста, покажите мне всё, что считаете нужным. Они двинулись по широкому, залитому неестественно ярким светом коридору. Он отмечал каждую деталь: слишком яркое, но безжизненное освещение, отсутствие вещей, создававшее ощущение временности, даже воздух — очищенный и лишённый запахов, словно в лаборатории. — Мы постарались создать максимально комфортную среду, — голос девушки был плавным. Она жестом указала на ряд дверей слева. Каждая дверь была оснащена электронным замком и небольшим смотровым окошком. — Палаты для стационарных пациентов. Одноместные, разумеется, для обеспечения конфиденциальности и покоя. Она остановилась у одной из дверей и провела ключ-картой. Дверь тихо отъехала в сторону, открывая почти пустое помещение. Кровать с белым бельём, прикроватная тумба, встроенный шкаф, небольшой стол и стул. На стене — панель вызова медсестры. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы напоминать о доме. — Доктор Пак, с точки зрения психотерапевтического подхода, достаточно ли здесь… уюта? — её вопрос прозвучал как заученная фраза из методички, но Сонхва уловил в нём искру настоящего интереса. Или проверки? Уют? Это камера с видом на санаторий. Идеально, чтобы сломать волю, не оставляя следов. Внешне он лишь вежливо склонил голову, его взгляд скользнул по голым стенам. — Интерьер аскетичен, но это может быть и плюсом, — он сделал шаг вперёд, проводя пальцем по поверхности стола. — Отсутствие лишних деталей помогает пациенту сфокусироваться на внутренних процессах, не отвлекаясь на внешние раздражители. Однако полное отсутствие каких-либо личных акцентов… может вызывать у некоторых пациентов чувство деперсонализации, ощущение временности пребывания. Возможно, стоит добавить что-то, чтобы пространство ощущалось более комфортным. Небольшое растение, например. Он посмотрел на Дживон, пытаясь прочитать реакцию. Та лишь улыбнулась, делая пометку на своём планшете. — Замечательное предложение. Растения действительно оказывают положительное психоэмоциональное воздействие. Или же их увядание будет наглядно демонстрировать пациентам их собственный упадок. Они двинулись дальше. Она открыла следующую дверь. Кабинет для сеансов индивидуальной терапии. Комната была чуть больше палаты. Два кресла — одно чуть мягче и глубже, для пациента, другое — прямое, для врача. Между ними — минималистичный столик. Ни ковра, ни картин, ни намёка на индивидуальность. Он поднял взгляд на Дживон, но та уже отвернулась, указывая на следующую дверь в коридоре. — А это наша гордость — кабинеты аппаратной диагностики и терапии. Мы закупили самое современное оборудование. Она распахнула дверь, и Сонхва замер на пороге. Комната была больше предыдущих, заставлена громоздкими аппаратами с мерцающими экранами и щупальцами проводов. Часть из них была аккуратно укрыта клеёнкой, сквозь которую угадывались угловатые формы. Пахло озоном и новым пластиком. — Оно ещё не распаковано? — спросил он, указывая на закрытые аппараты. — Частично, — Дживон подошла к одному из закрытых агрегатов и провела рукой по клеёнке, как бы поглаживая его. — Некоторые приборы требуют специальной настройки и калибровки. Мы ждём специалистов. А также… окончательного утверждения протоколов. Ваше экспертное мнение, доктор Пак, будет здесь как никогда кстати. Его мнение? Или молчаливое согласие? Сонхва чувствовал, как по спине бегут мурашки. Он подошёл к другому аппарату, с которого клеёнка была снята. Блестящий белый корпус, сенсорный экран, множество кнопок и разъёмов. Он выглядел инопланетно и угрожающе. — Импульсная магнитотерапия? — уточнил он, делая вид, что изучает техническую наклейку. — Не только, — Дживон улыбнулась, и в её глазах мелькнул странный блеск. — Это многофункциональный комплекс. Он позволяет не только считывать энцефалограмму в режиме реального времени, но и оказывать воздействие на определённые участки мозга. Для купирования тревожных состояний, разумеется. И коррекции деструктивных нейронных связей. — Выглядит… впечатляюще, — он отвернулся, делая вид, что интересуется соседним монитором. — Надеюсь, протоколы будут включать в себя полное информированное согласие пациента о всех возможных рисках такого воздействия. — Разумеется. Мы действуем строго в рамках закона и медицинской этики. Все этапы будут документироваться. Ваша роль, как ведущего специалиста, — обеспечить психологическое сопровождение и отслеживать динамику. Она вышла из кабинета, и Сонхва последовал за ней, бросая последний взгляд на аппарат, укрытый клеёнкой, как труп в морге. Коридор казался ему теперь не просто стерильным, а враждебным. Каждая сверкающая поверхность, каждый беззвучно закрывающийся замок на дверях — деталью гигантского механизма, в который он сам стал винтиком. — Скажите, — его голос прозвучал с лёгкой деловой заинтересованностью. Он намеренно замедлил шаг, давая понять, что вопрос важный. — А лабораторный блок уже функционирует? Тот, что связан с фармакологией? Дживон, сделавшая было шаг вперёд, слегка замерла. Она повернула к нему голову, и её идеально подведенные глаза чуть расширились от неподдельного удивления. — Лаборатория? — переспросила она. — Простите, доктор Пак, я просто не ожидала… Обычно психотерапевты редко проявляют такой интерес к нашим фармацевтическим дебрям. Их больше интересуют готовые протоколы и клинические результаты, а не то, что происходит в колбах. Она произнесла это с лёгким, почти извиняющимся смешком, но её взгляд, острый и оценивающий, скользнул по лицу Пака, пытаясь прочитать скрытый мотив. — Понимаю, что это может показаться необычным, — кивнул он. — Но мой подход всегда был холистическим. Чтобы выстроить эффективную терапию, особенно такую комплексную, как здесь, я должен понимать все составляющие. Всё это напрямую влияет на то, что я буду видеть в кабинете на сеансах. Без этого понимания моя работа будет похожа на плавание в тумане. Она несколько секунд молча смотрела на него, её пальцы бессознательно постукивали по корпусу планшета. — Вы… очень дотошны, — наконец произнесла она, и в её голосе появились игривые нотки. — Это похвально. Разумеется, лабораторный блок функционирует. Частично. — Она сделала изящный жест рукой, приглашая следовать за собой в противоположный конец коридора. — Он находится в другом крыле, уровень ниже. Там повышенные требования к стерильности и контролю доступа. Не уверена, что мы можем туда вас впустить. Она повернулась, чтобы идти, явно считая вопрос исчерпанным. Но Сонхва не двинулся с места. — Госпожа Ким, — его голос прозвучал мягко, но так, что она снова замерла. — Я понимаю, но экскурсия — это для посторонних. Я же не посторонний, не так ли? Он сделал лёгкий, почти неуловимый шаг вперёд, сокращая и без того небольшую дистанцию между ними. Разница в росте, обычно не такая уж значительная, сейчас стала ощутимой. Он не нависал над ней, нет, это было бы грубо. Он просто склонился чуть ближе, его тёмные внимательные глаза заставили её поднять взгляд. — Вы ведь сами только что сказали — я возглавляю это направление, — продолжил он, и его губы тронула слабая улыбка. — Моя подпись будет стоять на историях болезней, моё мнение будут учитывать при оценке эффективности. Моя репутация будет неразрывно связана с успехом или провалом всего начинания. Он медленно выпрямился, но его взгляд, тёмный и пристальный, не отпускал её. — Как я могу нести полную ответственность за то, в чём имею лишь поверхностное представление? Как я могу, глядя в глаза пациенту или его родственникам, уверенно говорить о терапии, если я не видел её основу? Дживон слушала, и её первоначальная лёгкость медленно испарялась. — Доктор Пак, я ценю вашу вовлечённость, но… — она запнулась, подбирая слова, — …вы же не лаборант. Ваша область — психика, сознание. А там… химические формулы, отчёты по биохимии. Это скучные технические детали, не связанные с вашим направлением. — Скучные детали, — тихо, почти задумчиво повторил Сонхва. — Знаете, я как-то лечил пациента с тяжёлым депрессивным расстройством. Мы работали с ним полгода, и был заметен прогресс, но потом он совершил самоубийство. Оказалось, что он принимал антидепрессанты, купленные в интернете. Они были сделаны кустарным способом, с нарушением дозировки. Эти скучные химические детали, госпожа Ким, свели на нет все усилия. Он снова перевёл на неё взгляд, и теперь в его глазах читалась не просто настойчивость, а холодная уверенность. — Я не прошу права ставить опыты. Я прошу права видеть, чтобы понимать, с чем я работаю. Чтобы моя подпись и моя репутация не стали просто печатью на красивом, но пустом документе. Лицо проекта должно знать, что скрывается за его улыбкой. Не находите? — Вы не оставляете мне выбора, — произнесла она, и в её голосе прозвучало нечто среднее между удивлением и уважением. — Ладно. Я оформлю вам временный пропуск в лабораторный блок. Уровень доступа… ограниченный. Без права доступа к сырым данным и активным образцам. Только визуальный осмотр и общее представление о процессе. Это максимум, что я могу сделать без согласования с советом директоров. Уголки губ Пака дрогнули в лёгкой улыбке. Он мягко кивнул, как бы благодаря её за понимание. — Этого более чем достаточно. Благодарю вас. Я ценю вашу гибкость. Он отступил на шаг, восстанавливая профессиональную дистанцию, давая ей пространство. — Тогда, пожалуй, продолжим нашу экскурсию? — предложил он своим обычным ровным тоном, как будто только что не ломал бюрократические препятствия. Они двинулись дальше по коридору, но теперь их путь лежал не к палатам или кабинетам терапии, а к лифту, скрытому в глубине здания. Дживон провела ключ-картой по сенсору, и панель загорелась мягким синим светом. Двери раздвинулись беззвучно, впуская их в кабину, отделанную матовой сталью. — На минус первый уровень, — сказала она, нажимая кнопку. Лифт плавно поехал вниз. — Лабораторный блок. Сердце нашего центра. Воздух в лифте стал еще прохладнее. Сонхва стоял, выпрямив спину, его пальцы все так же сжимали планшет. Двери лифта открылись, открывая совсем другой мир. Если наверху царила стерильная, почти гостиничная атмосфера, то здесь все говорило о строгости. Воздух гудел от работы вентиляции, и пахло едва уловимым, сладковатым химическим запахом, который он не смог идентифицировать. Их встретила еще одна дверь с бронированным стеклом и сканером карты. Дживон приложила пропуск, система пискнула, и массивный замок с щелчком отодвинулся. Они вошли в предлабораторный шлюз. Свет загорелся ярче, заставляя щуриться. На стене висели комплекты спецодежды. — Для вас, думаю, это не обязательно, — сказала она, жестом приглашая пройти дальше. — Мы же только осматриваем. Пак кивнул, но его взгляд уже фиксировал каждую деталь: камеры под потолком, датчики движения, таблички на дверях с номерами и непонятными аббревиатурами. Они прошли по короткому коридору и оказались в просторном помещении, разделенном на секции прозрачными перегородками из ударопрочного стекла. За ними виднелись стеллажи с колбами и пробирками. — Здесь мы работаем с формулой, проводим базовые тесты на биосовместимость. — То есть, вы уже проводите доклинические испытания? — В очень ограниченном масштабе. На клеточных культурах, на животных моделях. Все строго регламентировано, — она говорила гладко, но Сонхва уловил легкую напряженность в ее голосе. Эта тема была скользкой. Он подошел ближе к стеклу, как бы изучая оборудование. Его взгляд упал на один из столов, где стояли ряды одинаковых пробирок с прозрачной жидкостью. Этикетки на них были заклеены матовой пленкой, скрывающей надписи. — Команда, видимо, подобрана сильная. Сложно найти хороших специалистов, которые согласились бы работать в таком узком поле. Дживон посмотрела на него, и на ее губах промелькнула странная, почти ностальгическая улыбка. — Вы правы, сложно. Знаете, я давно не встречала таких людей, как вы. — В каком смысле? —Пак поднял бровь, изображая легкое любопытство. — Большинство врачей, особенно психотерапевты, предпочитают не видеть, из чего складывается их волшебная таблетка. Им важен результат. А вы лезете в самое пекло. Любопытство? Или что-то еще? Он уловил в ее тоне искру неподдельного интереса. Возможно, даже усталость от полного отсутствия любопытства у других. — Опыт учит быть дотошным, — мягко парировал он. — Вы из Сеула? — спросил Сонхва, внезапно меняя тему. Он повернулся и медленно пошел вдоль перегородки, давая ей понять, что осмотр продолжается. Дживон, слегка ошарашенная таким поворотом, сделала пару шагов за ним. — Нет. Из Пусана, — она произнесла это с легкой гордостью. — Закончила Сеульский национальный университет, факультет биохимии. Потом стажировка в Швейцарии. — Престижно, — кивнул он. — И как вас занесло сюда, в этот проект? После Швейцарии дороги должны были быть открыты в любые фармацевтические гиганты. Он задал вопрос легко, как светскую беседу, но его мозг работал на высокой скорости. Биография, мотивы — все это было ключами к пониманию. — Предложение было слишком интересным, чтобы отказаться, — сказала она уклончиво. — Возможность работать на переднем крае науки. Создавать не просто еще один антидепрессант, а нечто… революционное. И свобода действий. Бюджет практически неограничен. В крупных компаниях такого нет. Свобода действий, неограниченный бюджет. Сонхва мысленно складывал пазл. Это был классический набор для привлечения амбициозных, но, возможно, не слишком щепетильных специалистов. Обещание славы и возможностей взамен на лояльность и нежелание задавать лишних вопросов. — Понимаю, — сказал он. — Редкая привилегия. Он повернулся к ней, и его улыбка на этот раз была менее официальной, более открытой. Он позволил своему взгляду на мгновение задержаться на ее лице, демонстрируя неподдельный, профессиональный интерес. — Должен признаться, я всегда чувствовал некоторую романтику в лабораторной работе. Возможно, это звучит наивно, но видеть, как из набора химических элементов рождается нечто, что может изменить чью-то жизнь… Это сродни магии. Девушка слегка наклонила голову, и он уловил, как уголки ее губ дрогнули в ответ на его слова. — Магия — это громко сказано, доктор Пак, — сказала она. — Скорее, долгие часы рутинной работы, статистика и постоянные проверки. Но да, когда видишь первый положительный результат… это того стоит. — Именно, — мягко подхватил Сонхва. Он сделал несколько шагов, приглашая ее идти рядом, превращая осмотр в совместную прогулку. — И этот первый результат, он здесь уже был? Он задал вопрос небрежно, словно это было естественным продолжением разговора о научном процессе. — Были… обнадеживающие данные, — ответила она, выбирая слова с осторожностью. — На доклинической стадии. Высокая эффективность в купировании симптомов тревоги и депрессии без седативного эффекта. Но путь от пробирки до пациента долог. — Разумеется, — кивнул он, делая вид, что полностью согласен. — Безопасность превыше всего. Скажите, а вы лично участвовали в разработке основы формулы? Или вас привлекли уже на этапе адаптации? Это был тонкий маневр. Он намекал на то, что формула могла быть не целиком ее детищем, а чем-то, что ей поручили развивать. Дживон на секунду задержала дыхание. Ее глаза встретились с его взглядом, и в них вспыхнул огонек. — Основу? Нет, — призналась она, и в ее голосе прозвучала легкая досада. — Я пришла в проект, когда прототип уже существовал. Моя задача — очистка, стабилизация и поиск оптимальных способов дозирования. Исследование побочных эффектов. Исходный материал был довольно грубым. — Понимаю, — сказал он сочувственно. Дживон смотрела на него, и ее защитная броня медленно таяла под напором его обаяния и кажущегося понимания. Он был не просто красивым лицом. Он был умным, проницательным коллегой, который видел истинную цену ее работы. — Знаете, госпожа Ким, раз уж мы стали коллегами в этом непростом деле, — он произнес это слово с легкой улыбкой, — может, вы проведете для меня небольшой ликбез? Чисто для общего развития. Например, эти прекурсоры… Они производятся здесь, в Корее? Или их импортируют? Просто интересно, насколько мы самодостаточны. Это был рискованный вопрос, граничащий с прямым любопытством к коммерческой тайне. Но Сонхва задал его с такой непринужденной, почти детской любознательностью, подкрепленной установившимися между ними доверительными отношениями. — Импортируют, — тихо сказала она, сделав шаг ближе. — Специализированная компания из Китая. Доставка — отдельная история. Логистическая цепочка очень сложная, с множеством перевалочных пунктов. Один раз чуть не случилась… задержка на таможне. Пришлось задействовать все связи Хюн Су, чтобы разрешить ситуацию. Теперь у нас есть свой человек, который курирует все поставки. Он работает напрямую с советом директоров. — Надеюсь, этот ваш человек справляется, — сказал Сонхва с легкой ноткой беспокойства в голосе. — Было бы ужасно, если бы из-за проволочек пострадали пациенты, ждущие помощи. — О, с ним проблем нет, — Дживон уверенно махнула рукой. — Чон Хенсок лично его рекомендовал. Он отвечает за всю логистику и безопасность поставок. Чон Хенсок. Главный спонсор. И его человек контролирует ввоз ключевого компонента. Сонхва понимал, что выжал из этой беседы максимум на сегодня. Дальнейшие расспросы могли вызвать подозрения. Нужно было отступить, закрепив достигнутый уровень доверия. — Госпожа Ким, — сказал он, и его голос снова стал мягким и искренним. — Я невероятно благодарен вам за эту экскурсию и за откровенность. Теперь я понимаю, на чьих плечах на самом деле держится этот проект. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был полон уважения. — Давайте договоримся: если у вас возникнут какие-либо трудности, с которыми я, как психотерапевт или просто как коллега, могу помочь, вы всегда можете обратиться ко мне. Иногда просто необходимо выговориться тому, кто понимает всю кухню изнутри. — Спасибо вам, доктор Пак. Вы не представляете, как иногда хочется с кем-то поговорить о всех тонкостях биохимии. — Она смущенно опустила взгляд, а потом снова подняла его на него. — И, пожалуйста, зовите меня Дживон. — Тогда уж и вы зовите меня по имени, — ответил он своей самой обаятельной улыбкой. В этот момент его телефон на несколько секунд завибрировал в кармане. Одно короткое сообщение. Он знал, от кого, не глядя. — Мне кажется, я уже отнял у вас слишком много времени, — сказал Сонхва с легкой грустью в голосе. — И мне пора готовиться к первому совещанию. Но я надеюсь, это не последняя наша беседа. — Я тоже на это надеюсь, Сонхва, — ответила она, и в ее глазах читалась неподдельная симпатия. Он кивнул на прощание и направился к выходу, оставляя за спиной гудящую лабораторию и женщину, которая, сама того не ведая, только что вручила ему ключи к разгадке всего предприятия. Выйдя в безлюдный коридор, Пак прислонился к прохладной стене и на секунду закрыл глаза, позволяя маске сползти. Он только что сыграл на одиночестве и профессиональной гордости умной женщины. Он собрал все, что было нужно: подтверждение темного происхождения формулы, данные о нестабильности и инцидентах и самое главное — слабое место: логистическую цепочку поставок, курируемую человеком Хенсока.

***

Сонхва вошел в квартиру, и его встретила тишина. Не просто отсутствие звуков, а густая, звенящая тишина, казалось, вобравшая в себя весь гул вечернего города и переработавшая его в безмолвие. Воздух в прихожей был неподвижным, пахло чистотой и… пустотой. Он медленно снял туфли, пальто повесил на вешалку, движения его были автоматическими, замедленными усталостью. Его взгляд, скользнув по кухне, упал на стол. И замер. На кухонном столе стояла нетронутая кастрюля и рядом — помятая пачка риса. Тихое, ледяное предчувствие сжало ему горло. Он медленно прошел вглубь, его шаги по мягкому ковру были бесшумными. Дверь в спальню была приоткрыта. Он мягко толкнул ее и остановился на пороге. Комната была погружена в полумрак. Шторы были плотно сдвинуты, пропуская лишь тонкие полосы угасающего вечернего света, которые ложились на пол и кровать, как бледные рельсы. На кровати, укрытый по подбородок тяжелым одеялом, лежал Уен. Его лицо, обрамленное растрепанными темными волосами, было уставшим. Дышал он ровно и глубоко, губы чуть приоткрыты. Казалось, он провалился в сон так глубоко, что не было сил даже для сновидений. Он не просто спал — он отключился, и его тело, изможденное пережитым шоком, брало свое. А у кровати на полу сидел Сан, поджав под себя ноги. Голова его была слегка склонена, но взгляд, острый и бдительный, был прикован к спящему. Его руки с шершавыми костяшками пальцев были сложены на краю матраса, ладонями вниз, поддерживая его голову. Сонхва почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Уен, спящий беспробудным сном, и Сан, не сходивший с его стороны. Они оба, выходит, провели весь день без пищи, запертые в этой комнате. Он медленно переступил порог. Он не пошел к кровати, не стал будить Чона. Вместо этого он подошел к Сану и так же бесшумно опустился на пол рядом с ним. Их плечи почти соприкоснулись. — Как он? — Спит, — так же тихо ответил мужчина. — Почти все время. Просыпался ненадолго, пил воду, потом снова отключался. Пак кивнул, его взгляд снова скользнул по лицу Уена. — И давно он так? — спросил он, уже догадываясь об ответе. — С самого утра? — Да. После того, как ты ушел. Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была наполнена их общим дыханием и тяжестью невысказанного. Сонхва понимал. Его мальчик, его солнечный, неугомонный Уен, был сломлен настолько, что его организм просто отказался от реальности, выбрав глухую, беспамятственную спячку как единственную защиту. А Сан заплатил за это собственным голодом и днем, проведенным в неподвижном бдении на жестком полу. Он медленно выдохнул и закрыл глаза, осознавая, в какой они ситуации. Пак поднял руку и мягко коснулся плеча Сана. — Ему нужно поесть, — тихо, почти шепотом, сказал он. — И тебе тоже. Разбуди его, пожалуйста. Я приготовлю что-нибудь горячее. Его пальцы слегка сжали плечо на мгновение, а затем он бесшумно поднялся с пола. Он еще раз взглянул на них и вышел из спальни, прикрыв за собой дверь, чтобы не тревожить Уена звуками с кухни. Сан посмотрел вслед ушедшему, затем его взгляд снова вернулся к Чону. Он привстал с пола, его суставы тихо хрустнули после долгой неподвижности, и опустился на край кровати. Его тёплая рука легла сначала на одеяло, а затем осторожно коснулась его плеча. Пальцы слегка сжали хлопковую ткань футболки. — Уен, — его голос прозвучал низко и глухо в тишине комнаты. Уен лишь глубже уткнулся в подушку, его брови сдвинулись в легкой гримасе недовольства. Он что-то пробормотал неразборчиво, уворачиваясь от вторжения в свой сон. — Сонхва пришел, — он покачал его чуть сильнее, его ладонь скользнула вниз, к предплечью. — Не хочу просыпаться… — выдохнул Уен. — Оставь меня. В его голосе звучала такая тоска, такая попытка сбежать обратно в небытие, что у Сана сдавило внутри. Он не стал больше уговаривать. Вместо этого он крепче сжал его ладонь и потянул к себе, заставляя того приподняться и в полудреме опереться на него. Чон бессильно уронил голову ему на плечо, его тело было вялым и непослушным. — Сан, прошу… — прошептал он прямо в его шею. Чхве замер на секунду, чувствуя эту хрупкую тяжесть на себе, слушая этот сломленный шепот. Затем его руки нашли свое место — одна плотно легла на спину, под лопатки, другая обхватила его под коленями. Мускулы напряглись, и он легко, почти без усилий, поднял Уена на руки, откинув в сторону одеяло. Чон слабо ахнул от неожиданности, его руки инстинктивно обвили шею. Он не сопротивлялся, просто прижался к его груди, спрятав лицо в изгибе. Дверь спальни с тихим щелчком открылась, и Сан вышел в коридор, неся на руках обессилевшего Уена. Сонхва стоял у кухонного стола, и его взгляд, встретивший их, был сочувственным. Он не произнёс ни слова, лишь молча наблюдал, как они движутся по коридору. Сан прошел мимо, направляясь в сторону ванной комнаты. Он вошел внутрь и, не выпуская Уена, усадил его на прохладную поверхность края ванной. Тот сидел, по-прежнему обвивая его шею, глаза были прикрытыми. Чхве осторожно высвободился из его рук, крепко держа его за плечи, чтобы тот не потерял равновесия и не соскользнул. Он наклонился, его лицо оказалось на одном уровне с заспанным лицом Уена. — Тебе нужно умыться, — тихо сказал он. — Потом надо поесть. Чон бессмысленно уставился на него, будто не понимая простейшей просьбы. Он медленно, с неохотой покачал головой. — Не могу… — прошептал он, и голос его сорвался. — Не хочу… Сан выпрямился, его тень накрыла Уена с головой. Он повернулся к раковине, его ладонь взяла небольшое полотенце, висевшее на держателе. Он намочил его под струей прохладной воды, отжал лишнюю влагу. Мокрое, прохладное полотенце коснулось кожи Уена. Он промакивал сначала лоб, смывая остатки сна и слез, затем виски, где пульсировала усталость, щеки, покрытые следами высохших слез. Он провел тканью по векам, по переносице, вокруг губ, смывая соль и горечь. Чон сидел не двигаясь, его плечи постепенно расслабились, а прерывистое дыхание начало выравниваться, подстраиваясь под размеренные движения рук Сана. Прохлада на коже была как глоток свежего воздуха после удушья. Сан закончил протирать лицо. Он отложил влажное полотенце в сторону и выпрямился, собираясь помочь ему подняться. Но в этот момент Уен, все еще сидя на краю ванны, внезапно наклонился вперед. Он обвил руками талию и крепко прижался лицом к его животу, уткнувшись лбом в складки его футболки. Движение было стремительным и полным отчаянной, почти детской потребности в близости. Чхве замер, его руки на мгновение повисли в воздухе, он не ожидал такого порыва. Уен не плакал, он просто тяжело и глубоко дышал, вжимаясь в него. Он смотрел сверху на темные, растрепанные волосы, на его ссутулившиеся плечи. Затем, медленно, почти неуверенно, его ладонь опустилась на голову. Пальцы Сана мягко вплелись в его черные пряди, не гладя, а просто легли тяжелым, успокаивающим весом. — Сонхва сказал, что надо поесть, — его ладонь так и осталась лежать на голове, пока Уен просто сидел, держась за него, черпая силы. Медленно, почти неощутимо, пальцы, сжимавшие складки ткани на спине Сана, начали разжиматься. Сначала мизинцы, затем безымянные, один за другим, пока ладони не легли на талию плашмя, уже не цепляясь, а просто касаясь. Он отстранился. Его руки окончательно отпустили Сана и опустились на холодный край ванны по бокам от себя, помогая удержать равновесие. Он не поднимал глаз, его взгляд был устремлен куда-то в пол между их ногами. Уен с видимым трудом перенес вес тела на ноги и оттолкнулся от края ванны. Он так и не посмотрел на Сана, проходя мимо него к двери. Его шаги были неуверенными, босые ступни шлепали по паркету. Сан остался стоять на прежнем месте, его рука, только что лежавшая на голове Уена, медленно опустилась вдоль тела. Его брови слегка сдвинулись, в темных глазах мелькнула тень недоумения. И тогда он, не говоря ни слова, тронулся с места и пошел за ним. На кухне Сонхва уже разложил на столе простую еду. В керамических пиалах дымится рассыпчатый белый рис, в небольших мисках налит прозрачный золотистый бульон с плавающими кружочками зелёного лука, на отдельных тарелках лежит тушёное мясо с овощами, и стоит маленькая пиала с ярко-красным кимчи. Он сам сидел за столом, уткнувшись в экран своего телефона, но его поза была неестественно напряженной, а пальцы бесцельно листали ленту, выдавая лишь попытку занять себя, пока он ждал. Он поднял взгляд, когда Уен вошел на кухню, и в его глазах мелькнуло облегчение, когда он увидел, что тот идет самостоятельно, а Сан следует за ним. Чон подошел к столу и молча опустился на стул напротив Сонхва. Он взял в руки палочки, пальцы поначалу не слушались его, дрожали, но он сжал их чуть сильнее, заставляя себя, и взял верхушку риса. Сан садится рядом, по другую сторону стола, его мощная фигура кажется немного неуместной за этим изящным столом, но его присутствие — такая же неотъемлемая часть этой странной трапезы. Уен поднес ко рту первый комочек риса, проглотил его с видимым усилием, будто это был безвкусный песок. Затем второй. Движения его были на автоматизме, лишенными всякого интереса к еде. Воздух на кухне был густым и тяжёлым, нарушаемым лишь тихим стуком палочек о керамику и собственным шумом в ушах. — Хонджун. Это тот самый человек, да? Тот, кто шантажировал тебя и угрожал тебе мной. Кто заставил тебя работать на него. Сонхва, который как раз подносил свою чашку с бульоном ко рту, замер. Фарфоровый край чашки застыл в сантиметре от его губ. — Уен… Это не всё так однозначно. — И что? — Уен наконец поднял на него глаза. В этих глазах, обычно таких ярких и живых, сейчас не было ничего. Ни злости, ни обиды. Пустота, выжженная земля после пожара. — Он шантажировал тебя? Да или нет? Пак почувствовал, как подступает тошнота. Он видел, в каком состоянии Уен. Видел эту пустоту и боль. И теперь ему предстояло в эту рану насыпать соли. Он провел рукой по лицу, собираясь с мыслями, пытаясь найти слова, которые не добьют его окончательно. — Ситуация сложная. Да, первоначально наш контакт был построен на определенном давлении. Но сейчас… — То есть да, — перебил он. Чон отодвинул от себя тарелку с тушеным мясом, едва тронутую. — Он угрожал тебе. Чтобы ты делал то, что он хочет. А потом… Он притворился моим другом. Подсел ко мне в кафе, слушал мои жалобы на учебу, на жизнь… Смотрел мне в глаза и лгал. — Я знал, что он вышел на тебя. Но я даже не предполагал, что вы сблизитесь настолько. Я не оправдываю его методы. Никоим образом. Но он… тоже приложил руку к твоему спасению. — Я даже не знаю, спасал ли он меня, потому что я — это я. Или потому что я — твоё слабое место. Пешка, которую нужно сохранить для твоей мотивации. Он же мастер по манипуляциям, да? — Уен, я… Этот шантаж — он исчерпан. Баланс сил изменился. Чон коротко и безрадостно усмехнулся. Звук был похож на сухой треск. — Исчерпан? Проблема исчерпана? Да ты посмотри на себя… Ты же в жопе полной. Голос его дрогнул, он замолчал, сжимая виски пальцами. Он поднялся со стола. Стул отодвинулся с резким скрипом. — Я устал от лжи. От полуправды. От того, что меня считают ребёнком, которого нужно держать в неведении. — Прости меня. Я не хотел… Я пытался сделать как лучше. — Знаешь, а ведь самое страшное, — Уен говорил уже тише, глядя куда-то в сторону выхода, — что я тебе верю. Я верю, что ты хотел как лучше. Но от этого не легче. Он повернулся и пошёл к выходу из кухни, его плечи были сгорблены под невидимой тяжестью. — Я пойду домой. — Уен, подожди… — привстал Сонхва, но его остановило молчаливое движение Сана. Тот тоже поднялся. Он не встал между ними, не сказал ни слова. Он просто посмотрел на Пака долгим, тяжёлым взглядом. И этого было достаточно. Сонхва замер, понимая, что любые слова сейчас будут пустыми и бесполезными. Они оба молча вышли в прихожую. Уен, не глядя по сторонам, начал механически обуваться. Его движения были медленными, лишёнными энергии. Сан стоял рядом, надевая свою куртку. Сонхва стоял в проёме, чувствуя себя совершенно беспомощным. Он видел, как Чон потянулся к ручке двери. Она закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Он остался стоять в тишине своей просторной, вдруг ставшей невыносимо пустой квартиры.

***

Уен молча повернул ключ в замке, толкнул дверь и переступил порог своей квартиры. Он не включил даже свет в прихожей. Он наклонился, с трудом стащил обувь, не ставя ее аккуратно, а просто оставив посреди прихожей. Он прошел в квартиру, его ноги бесшумно скользили по полу. Дверь в его комнату была приоткрыта. Он толкнул ее, и она бесшумно отъехала, впуская его в его личное, пахнущее им самим пространство. Комната была такой, какой он оставил ее — слегка неубранной, с разбросанной на стуле одеждой, с незаправленной кроватью, одеяло на которой сбилось в бесформенный ком. Он подошел к кровати и без сил рухнул на нее лицом в подушку, не раздеваясь. Тяжесть во всем теле была всепоглощающей, он чувствовал себя пустой, безжизненной раковиной, выброшенной на берег. За его спиной раздался мягкий щелчок. Шаги Сана были беззвучными, но Уен почувствовал его приближение, легкое движение воздуха. Он не шевелился, притворяясь спящим, надеясь, что его оставят в покое. Но Сан не ушел. Вместо этого край матраса прогнулся под его весом. Чон ощутил, как тело опустилось рядом с ним. Затем над ним нависла тень, перекрыв тусклый свет из окна. Чхве оперся одной рукой о матрас по другую сторону от его головы, склонившись над ним. Уен замер, чувствуя на себе его взгляд. Он не выдержал и приоткрыл глаза, уткнувшись взглядом в складки простыни. — Опять ложишься спать? — произнес Сан. Уен лежал неподвижно, вжавшись лицом в подушку, как будто мог раствориться в её ткани и исчезнуть. Секунду, другую, он просто дышал, чувствуя, как тяжесть каждого вдоха приковывает его к кровати. Затем, с огромным усилием, он начал двигаться. Его тело поворачивалось медленно, неохотно, плечо, затем бок, словно он сбрасывал с себя окаменелость. Наконец, он оказался на спине. Его взгляд, затуманенный и усталый, встретился с глазами Сана. В темноте они были почти чёрными, но в них не было ни осуждения, ни нетерпения. — Я не сплю, — тихо выдохнул он, и его голос прозвучал сипло. Он поднял руки, и ладони его мягко обхватили шею Сана с двух сторон, пальцы впутались в короткие волосы у его затылка. Он не потянул с силой, а скорее повёл за собой, и Сан, не сопротивляясь, позволил склониться ниже. Уен приподнял голову с подушки всего на сантиметр. Его губы, сухие и теплые, коснулись чужого виска. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, продолжительным вздохом, а не поцелуем. Он опустил голову обратно на подушку, руки всё ещё обнимали шею, не давая тому отдалиться. — Просто полежи со мной так немного, ладно? — пальцы слабо сжали его затылок. — И принеси, пожалуйста, мой ноутбук с кухни. Мне нужно кое-что доделать. Сан замер на мгновение, чувствуя тепло губ Уена на своем виске и слабое дрожание пальцев, вцепившихся в его затылок. Затем он медленно приподнялся. Матрас с тихим шелестом освободился от его веса. Он не спеша вышел из комнаты, его бесшумные шаги затихли в коридоре. Как только дверь закрылась, Чон опустил руки и с силой провел ладонями по лицу, от лба до подбородка. Его пальцы тряслись. Он надавил на веки, пытаясь сдержать подступающие слезы. Глубокий, прерывистый вздох вырвался из его груди. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себе хоть какой-то контроль, загнать обратно. Он сглотнул ком в горле, зажмурился и просто лежал, слушая, как бьется его собственное сердце — неровно и громко. Вскоре дверь снова открылась, и Сан вошел, держа в руках ноутбук и зарядное устройство. Уен приподнялся на локте, откинул скомканное одеяло и освободил место рядом с собой. Чхве положил ноутбук на чужие колени, протянул ему зарядку, а затем устроился на кровати рядом, ложась на бок лицом к нему. Чон открыл крышку, и экран осветил его бледное лицо. Он щелкнул по папке с дипломом, открыл черновой вариант, уставившись в строки текста и отснятые фотографии, которые сейчас казались чужими и бессмысленными. Он скроллил страницы, щелкал по фотографиям, делал бессмысленные пометки, но слова не шли. В голове звенело. — Все врут. Скрывают. Потому что считают, что я не вынесу правды. И ведь они правы, — он горько усмехнулся, проводя пальцами по тачпаду, бесцельно перемещая курсор по экрану. — Посмотри на меня, я едва могу держаться. Я беспомощен и ничего не могу изменить. Никому не могу помочь. Только тяну всех на дно. Он умолк, его плечи сгорбились под тяжестью собственных слов. Тишина в комнате стала густой, насыщенной его болью и отчаянием. — Я ношусь со своим дипломом, лелею свои фотографии, словно они — нечто драгоценное. А в это время люди… люди гибнут. Из-за меня. Из-за моего любопытства, из-за того, что я не могу сидеть сложа руки и не лезть куда не следует. — Это случилось бы в любом случае, — голос Сана прозвучал глухо, нарушая тягостный монолог. — Нам с Мингю просто повезло, что нас не нашли раньше. Мы скрывались долго. Но, видимо, кто-то всё же проговорился. Владелец клуба… Он многих приютил из бывших Сансиндо. Дал работу, крышу. Для Ханбан мы все были заразой, которую нужно выжечь. Они пришли не за тобой. Они пришли за нами. Уен замер, его пальцы застыли над клавиатурой. Глаза широко раскрылись, в них медленно, с трудом, пробивалось осознание. — Постой… — прошептал он, и в его голосе прозвучало медленное, нарастающее осознание. — Мингю… Он тоже? Сан кивнул. — Ханбан — они как тараканы. Если нашли одного, найдут и второго. Если решили добить — добьют всех. Мы с Мингю получили несколько лет передышки, и мы были готовы. А те, кто был вокруг… Они просто оказались не в том месте. Не из-за тебя. Из-за нас. Чон медленно закрыл крышку ноутбука. Он не хотел слышать продолжения. Его мозг, ищущий хоть какое-то спасение, ухватился за что-то простое, бытовое. — Я так резко сорвался и ушёл, — заговорил он, его голос пытался взять более лёгкие, бытовые ноты, но выходило натянуто. Он уже приподнимался с кровати. — Сонхва, наверное, очень расстроился. И тебе, наверное, тоже нормально поесть не удалось. Надо бы… что-нибудь приготовить. Он говорил это, глядя куда-то мимо Сана, в сторону двери. Сан не двигался с места, лежа на боку. Его темные глаза внимательно следили за ним, за этой внезапной, неестественной суетой. — Необязательно готовить, — спокойно сказал он. Уен на секунду замер, уже почти встав на ноги. Он посмотрел на него, и на его губах дрогнула слабая, вымученная улыбка. — Я знаю. Но я не протяну долго, просто лёжа тут и думая о своем. Голова начнёт взрываться. Лучше руки занять. Он не стал ждать ответа. Повернулся и вышел из комнаты, его шаги по коридору были быстрее, чем нужно, почти торопливые, будто он убегал от чего-то. Сан тихо вздохнул и поднялся с кровати. Он последовал за ним, сохраняя небольшую дистанцию, но не выпуская его из поля зрения. На кухне Чон уже суетился у холодильника. Он распахнул дверцу и замер, уставившись внутрь. Холодильник был почти пуст. На полках валялись одинокие бутылки с водой, пакет с засохшим сыром, полупустая упаковка от масла. В контейнере для овощей лежала вялая морковка и половинка луковицы, покрытая каким-то подозрительным налётом. На самой дальней полке притаился йогурт, срок годности которого истёк неделю назад. Уен молча смотрел на это безрадостное зрелище. Его плечи, только что поднятые в решительном порыве, медленно опустились. Он протянул руку, взял йогурт, повертел его в пальцах, разглядывая дату. Потом так же молча поставил его обратно на полку. Он закрыл дверцу холодильника и облокотился лбом о прохладный пластик, закрыв глаза. Даже просто накормить у него не получалось. Все, к чему он прикасался, казалось, приходило в упадок. — Ничего нет, — тихо прошептал он, и в его голосе снова прозвучала та самая невыплаканная горечь, от которой он так отчаянно пытался убежать. — Испортилось все. — Мы можем сходить в магазин. Купить что надо. Уен медленно оторвался от холодильника, но не обернулся. Его пальцы бесцельно скользнули по гладкому пластику. Идея была настолько проста, настолько далека от ада в клубе, пустых глаз Чанбина и крови на руках, что на секунду его мозг отказался её обрабатывать. Магазин. Продукты. Нормальная жизнь, в которой люди просто идут и покупают еду, когда у них дома её нет. — Да, правда… — Голос его прозвучал сипло, и он попытался прочистить его. — Чего это я… расстраиваюсь из-за такой ерунды. Он наконец повернулся. Его глаза встретились со взглядом Сана, но тут же отпрыгнули в сторону, к коридору. На его лице была попытка улыбнуться, которая превратилась в нечто болезненное подобие.

***

Сан держал дверь, пропуская Уена вперед. Раньше в такой момент Чон влетал бы внутрь, как ураган, уже на ходу роясь в кармане в поисках списка, начиная болтать о том, как ему в голову пришла гениальная идея нового рецепта, или замечая какую-нибудь безделушку на стойке. Но сейчас он просто вошел, так будто его ноги были тяжелыми. Он взял пластиковую корзинку у входа, и она повисла у него на согнутой руке, пустая и бесполезная. Чхве последовал за ним, закрывая за собой дверь. Его взгляд, привыкший отмечать малейшие детали, сканировал того. Он видел, как Чон плелся по центральному проходу, не глядя по сторонам. Его глаза скользили по ярким упаковкам, не задерживаясь ни на чем. Он не тянулся за сладостями, не рассматривал новинки на полках с закусками, не комментировал идиотские слоганы на упаковках — все то, что обычно раздражало и одновременно забавляло Сана. Они миновали отдел с напитками. Уен даже не взглянул на холодильник с дорогими соками, которые он так любил покупать, оправдываясь витаминами. Он просто шел, и корзинка на его руке покачивалась в такт шагам, оставаясь пустой. Тревога начала шевелиться у Сана где-то под ребрами. Это было не похоже на обычную хандру или усталость. Он видел этого человека живым, навязчивым, излучающим столько энергии, что ею можно было зарядить целую станцию. Того, кто мог за пять минут опустошить полку с печеньем, потому что «оно грустно на меня смотрело», и еще двадцать минут оправдываться, пока они стояли в очереди на кассе. А сейчас перед ним была оболочка, двигавшаяся на автомате. Они подошли к овощному отделу. Уен остановился перед пирамидкой из ярких болгарских перцев. Он смотрел на них, но взгляд его был пустым. Сан не выдержал. Он сделал шаг вперед и мягко взял корзинку из его рук. Тот вздрогнул и медленно перевел взгляд с перцев на свою пустую руку, а потом на Сана. В его глазах мелькнуло что-то вроде смущения, быстро погасшее. — Что хочешь приготовить? — спросил Сан. Его голос прозвучал чуть громче, чем нужно, пытаясь пробиться через тишину, окутавшую Уена. Он не знал, как еще вернуть его. Не умел утешать словами. Уен отвел глаза. Он уставился на полку с зеленью. — Не знаю, — тихо ответил он. — Суп, наверное. Что-нибудь простое. Неважно. «Неважно». Это слово резануло Сана. Для Уена еда никогда не была «неважной». Это было целое гастро-шоу, способ заботиться, повод устроить небольшой праздник среди серых будней. Чхве, держа корзинку, смотрел на полки с овощами, потом на Уена. Его собственные познания в кулинарии ограничивались умением разогреть готовое. Мысль о приготовлении супа была абстрактной и немного пугающей. Он напряг память, пытаясь выудить из нее хоть что-то. — Морковь нужна? — спросил он, указывая подбородком на овощи. Чон медленно перевел взгляд на указанный овощ. Он кивнул, коротко и безэмоционально. — Нужна. — Картошка? — Да. — Лук? — Да. Сан, воодушевленный хотя бы таким ответом, положил в корзинку пару картофелин, морковку и луковицу. Он чувствовал себя неловко, выбирая продукты. Он не знал, как определить их свежесть, хороши ли они. Он просто брал то, что лежало сверху. — Еще что? — спросил он, обводя взглядом отдел. Его брови были слегка сдвинуты. Уен стоял, глядя куда-то мимо него, на яркие ценники. Он, казалось, обдумывал вопрос, но на самом деле просто пытался заставить мозг сформулировать мысль. — Лапша и мясо для бульона. Сан кивнул и огляделся. Отдел с бакалеей был огромен, полки ломились от упаковок. Он направился туда, стараясь двигаться уверенно, хотя внутренне был в полном недоумении. Он подошел к полкам с макаронными изделиями и замер. Десятки видов, казалось бы, одного продукта, крайне смутили его… Его взгляд метнулся по ярким упаковкам, пытаясь найти хоть какую-то подсказку. В конце концов, он протянул руку и взял первую попавшуюся упаковку с иероглифами «соба». Она выглядела… лапшисто. Он повернулся, чтобы показать Уену, но тот уже стоял рядом, молча наблюдая за его метаниями. — Это? — он протянул упаковку. Чон медленно посмотрел на нее, потом перевел взгляд на его лицо, на это редкое выражение растерянности, смешанной с решимостью. На его губах дрогнуло что-то слабое, едва уловимое. Почти улыбка. — Нет, — тихо сказал он, и голос его звучал чуть живее. — Это гречневая. Для супа не очень. Вот эта подойдет. — Он протянул руку и взял с соседней полки пачку тонкой пшеничной лапши, положив ее в корзинку. Небольшое, но ощутимое облегчение мелькнуло в глазах Сана. Уен заговорил. Не просто односложно ответил, а поправил его. Это была кроха, но для Сана в этот момент она значила больше, чем любая победа на ринге. — Мясо, — сказал он, стараясь зацепиться за возможность разговорить. — Где оно? Уен кивнул в сторону холодильных витрин с мясом. — Там. Свиная рулька или грудинка. Сан уверенно направился к витринам. Здесь он чувствовал себя еще более потерянным. Ряды охлажденного мяса под стеклом — розовые, красные, с жировыми прослойками — были для него просто кусками плоти. Он не видел разницы между вырезкой и окороком. Он остановился перед секцией со свининой, его взгляд выхватил крупный, довольно мясистый кусок с костью. Он открыл дверцу, достал его и показал Уену, который неспешно подошел следом. — Это? Рулька? На лице Уена снова промелькнула эта слабая, едва заметная улыбка, словно он наблюдал за большим серьезным ребенком, пытающимся помочь. — Да нет же. Это окорок. Вот, смотри. — Он сам открыл соседнюю дверцу, его пальцы уверенно взяли упаковку с более жилистым, с явными прослойками сала куском мяса. — Вот рулька. Она даст навар. Он положил мясо в корзинку. Затем, словно заведенный, потянулся дальше: взял пачку сливочного масла, небольшую упаковку соевого соуса, имбирь в маленьком пакетике. Его движения стали чуть быстрее, но все еще без привычного энтузиазма. Сан наблюдал за ним, не вмешиваясь. Он видел, как Уен складывает продукты в корзинку, но его глаза по-прежнему смотрят не на то, что он делает. — Может, еще походим? — Сан сделал легкое движение головой вглубь торгового зала. — Вдруг еще что придумаешь. Или просто прогуляемся. Он не умел выражаться красиво. «Прогуляемся» среди стеллажей с туалетной бумагой, моющими средствами и кусками мяса — звучало глупо. Но в его словах не было иронии. Уен медленно перевел на него взгляд. Его брови слегка сдвинулись, словно он с трудом переводил слова с незнакомого языка. Он кивнул не из желания, а скорее из отсутствия сил сопротивляться. И они пошли дальше. Не к кассам, а вдоль рядов, мимо полок с чаем и кофе, консервами, специями. Проходя мимо кондитерского отдела, Сан на секунду задержался. Его взгляд упал на витрину с пирожными. Шоколадные, кремовые, фруктовые, посыпанные сахарной пудрой или украшенные ягодами. Они выглядели нереально, как на картинке из журнала. В его обычно непроницаемых глазах на миг отразилась простая, почти детская растерянность. Зачем люди это покупают? Одно из них, с кремовой розочкой и ягодкой, по какой-то необъяснимой причине напомнило ему Уена — таким, каким он был раньше. Слащавым, навязчивым, слишком ярким и от этого невероятно живым. Он смотрел на эти пирожные, пытаясь представить, какое из них могло бы вызвать искру в потухших глазах Уена. Когда Сан оторвался от витрины и обернулся, Чона рядом не было. Его голова резко повернулась, глаза, моментально обострившиеся, метнулись по проходу. Уен стоял в нескольких метрах, в конце ряда, у огромного холодильника, за стеклом которого ровными рядами выстроились бутылки и банки с алкоголем. Взгляд был прикован к рядам зеленых бутылок соджу. Простого, дешевого, способа забыться. Сан подошел к нему, подавляя в себе желание схватить и оттащить прочь. Он остановился в полушаге. — Не хочешь выпить вместе? — голос его был плоским, без интонации, но в самом конце, на слове «вместе», дрогнул, выдав крошечную, жалкую надежду. Не на веселье, а на то, чтобы не глотать эту жгучую пустоту в одиночку. — Не надо, — сказал Сан. — От этого станет только хуже. Чон ничего не ответил. Просто опустил глаза и кивнул один раз, коротко и сокрушенно. Горячая ладонь накрыла кисть Чона, холодную и безвольную. Пальцы сомкнулись — не грубо, но без возможности вырваться. Уен вздрогнул и наконец оторвал взгляд от бутылок. Его глаза встретились с взглядом Сана. — Идем, — сказал он. — На кассу и домой. Он развернулся и потянул Уена за собой, не оглядываясь на любопытные или осуждающие взгляды, которые могли метнуться в их сторону. Ему было плевать. Пусть смотрят. Пусть думают что угодно. Весь мир мог рухнуть прямо сейчас, и он всё равно не отпустил бы эту руку. И Чон позволил вести себя. Его пальцы, сначала расслабленные и холодные, вдруг сжались в ответ. Не просто приняли хватку, а вцепились. Они переплелись с пальцами судорожно и крепко. У кассы Сан мягко высвободил свою руку, чтобы разложить продукты на ленте. Уен тут же почувствовал холод и пустоту, будто лишился части себя. Он засунул освободившуюся руку в карман, сжимая её там в кулак, имитируя то тепло, которое только что ушло. Когда кассирша пробила последний товар и назвала сумму, Чон машинально полез в карман за кошельком. — Я заплачу, — пробормотал он, даже не глядя на сумму. — Нет. Сан уже протягивал свою карту. Он даже не взглянул на Уена, его внимание было приковано к терминалу. Тот замер с кошельком в руке, его пальцы сжали кожаный материал. Он просто стоял и смотрел, как Сан уверенным жестом вводит пин-код, как загорается зелёный свет, как кассирша протягивает ему чек. Затем Сан собрал все пакеты в одну мощную руку. Второй рукой он снова нашел руку Уена — уже без церемоний, просто взял её, вложив свои пальцы в его ладонь. — Пошли, — сказал он. И они пошли. По темнеющим улицам, мимо чужих окон, за которыми текла чужая, нормальная жизнь. Чон шёл, держась за руку, и в его голове, наконец вырвавшейся из оцепенения магазина, закрутился вихрь мыслей. Громких, неудобных, болезненных. Он его не заслужил. Слова бились в висках, как пойманные птицы. Он смотрел на профиль Сана, освещённый неоновым светом вывесок, на эту резкую, красивую и самую родную в мире линию челюсти, на шрам на брови, на родинки на щеках. Он думал о клубе. О том, как легко пуля могла найти именно его, Сана, в той мясорубке. И что было бы тогда? Тошнота подкатила к горлу. Не метафорическая, а самая что ни на есть настоящая. Если бы Сан остался там, если бы его тело нашли бы среди других… Уен не видел бы смысла. Ни в дипломе, ни в фотографиях, ни в завтрашнем дне. Все вокруг — Сонхва с его благородной ложью, Хонджун с его смертоносными играми, даже этот город с его равнодушной суетой — всё это сейчас вызывает в нем только расстройство и раздражение. Они требуют, используют, скрывают, ломают. И только он… только этот, с виду самый опасный и непредсказуемый из всех… Уен украдкой посмотрел на их сплетённые пальцы, на эти сильные, шершавые руки, которые умели ломать кости, но сейчас так осторожно держали его собственную, дрожащую. Сан, который смотрел на пачку риса как на инопланетный артефакт. Сан, который в магазине растерянно водил взглядом по полкам, но при этом не сомневался ни секунды, когда нужно было оттащить его от алкоголя. Сан, который платил за продукты, как будто это была самая естественная вещь на свете, и нёс все пакеты, не позволяя ему взять даже самый лёгкий. Это было до смешного мило. И до слёз ужасно. Потому что за этой неуклюжей, иногда грубоватой заботой не было никакой скрытой выгоды. И от этой мысли, простой и огненной, в груди Уена стало теснее. Он прижался плечом к плечу Сана. — Тяжело? — тихо спросил он, кивком указывая на перетянутые пакеты в его руке. Сан бросил на него быстрый взгляд и фыркнул — коротко, почти неслышно. — Нет. Они легкие. Они дошли до дома молча, но теперь это молчание было другим — не гнетущим, а скорее выжатым. Сан замер на пороге, держа пакеты, пока Уен открывал дверь. Свет теплой желтой лампы залил маленькое пространство, подчеркивая знакомый беспорядок из разбросанных пар обуви и висящей на крючках верхней одежды. Сан поставил пакеты на пол и наклонился, чтобы развязать шнурки своих тяжелых ботинок. Чон, стоя спиной к нему, скинул куртку, повесил ее на первый попавшийся крючок и потянулся за пакетами. — Дай я, — сказал он тихо, но Сан уже поднимал их с пола. — Я донесу. Он прошел на кухню, его шаги гулко отдавались в пустой квартире. Уен снял обувь, поставил ее кое-как в угол и последовал за ним, чувствуя, как холод прихожей сменяется более теплым деревом пола в коридоре. На кухне Сан поставил пакеты на стол и замер перед ними, слегка нахмурившись. — Не знаю, что в холодильник убирать, а что нет, — он смотрел на продукты с тем же видом недоумения, что и в магазине. Чон подошел к столу, заглянул в пакет. Его пальцы коснулись упаковки с овощами. — Я сам разберусь, — сказал он, и в его голосе прозвучала слабая, но заметная решимость. — Ты уже и так много сделал. Сан не стал спорить. Он отступил на шаг, уступая место у стола, и прислонился к косяку кухонной двери, скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжелый и внимательный, не отрывался от Уена. Тот отнес овощи к раковине, открыл кран. Звук льющейся воды на мгновение заполнил тишину. Чон тщательно вымыл руки, потом принялся за овощи: быстрыми, уверенными движениями очистил картошку и морковь, порубил лук. Звук ножа, равномерно стучащего по разделочной доске, был почти расслабляющим. Сан наблюдал за этим ритуалом. Он видел, как чужие плечи, сначала напряженные, понемногу начали расслабляться. Видел, как сосредоточенность на простом, понятном деле вытесняла пустой взгляд из его глаз. Это было лучше, чем любое лекарство, которое мог бы прописать Сонхва. Уен поставил на плиту кастрюлю с водой для бульона, бросил туда мясо. Потом принялся резать овощи для зажарки. И в этот момент, не оборачиваясь, все так же глядя на лук, который тонкой соломкой ложился под его ножом, он заговорил. — Переезжай ко мне. Нож на мгновение застыл в воздухе, затем снова опустился на доску с тихим стуком. Сан, стоявший в дверях, не шелохнулся, но его брови медленно поползли вверх, образуя глубокую складку между ними. — Почему я должен переезжать? — Ты все равно лишился работы. А за аренду квартиры надо платить. Наверное, в будущем твою квартиру надо будет продать и отложить деньги. Но пока… Пока поживи со мной. Он повернулся, чтобы взять сковороду, и его взгляд на секунду скользнул по лицу Сана. Тот все так же стоял, скрестив руки, но теперь его поза была напряженной, а во взгляде читалось нарастающее негодование. — Я не позволю себе сидеть на шее у тебя, — прозвучало резко, почти грубо. И тогда Уен резко развернулся. Сковорода, которую он держал, со звоном ударилась о край столешницы. В его глазах, до этого таких пустых, вспыхнул живой, обжигающий огонь. — А если я, наоборот, хочу, чтобы ты сидел на моей шее? — выпалил он, и его голос сорвался, зазвенев в тихой кухне. — Хочу, чтобы ты был здесь! Чтобы ты ел то, что я приготовлю, и спал в моей постели, и чтобы я, блять, знал, что ты в безопасности! Чтобы я мог прийти домой и… и видеть тебя… Он умолк, тяжело дыша. Его пальцы судорожно сжали край столешницы, белея на кончиках. Вся его поза, его горящий взгляд, дрожащие губы — все кричало об отчаянной, безумной потребности, которая прорвалась наружу, сметая на своем пути усталость и апатию. — У меня есть стипендия, — продолжил он уже тише, но с той же настойчивостью. — И подработка. И мама… Мама иногда помогает с арендой. Мне будет спокойнее. Пожалуйста. Неужели я прошу о невозможном? Последнее прозвучало как мольба, обнажающая все его отчаяние. Сан оттолкнулся от дверного косяка и сделал шаг вперед, затем еще один, сокращая расстояние между ними. — Ты не понимаешь, — прошипел он. — Я — тот, кто приносит с собой кровь и смерть. Ты видел, что происходит вокруг меня. Я потяну тебя на дно вместе с собой. Тратить на меня свои деньги, свою заботу — я не стою этого. Уен застыл, его глаза расширились от непонимания, а затем сузились от нарастающей ярости. Он резко выставил вперед руки, ладонями наружу, словно создавая преграду между ними. Сан замер, удивленный этим внезапным выпадом. Он смотрел на вытянутые руки. И тогда Чон взорвался. Тот огонь, что вспыхнул в его глазах, вырвался наружу в потоке слов, резких, грубых и таких незнакомых. — Ты охуел! — вырвалось у Уена, и его голос, тихий и дрожащий от гнева, разрезал воздух куда острее крика. Сан вздрогнул, его брови взлетели вверх — это была не та реакция, которую он ожидал. — Ты охуел, слышишь? Кто тебе дал право решать, чего ты стоишь или не стоишь? Кто, блять, тебе разрешил так про себя думать? Сан отпрянул. Он видел Уена злым, обиженным, плачущим. Но таким — с перекошенным от ярости лицом, с матом, льющимся с губ, как кипяток, — таким он его никогда не видел. — Ты думаешь, я не знаю, кто ты и откуда? Думаешь, твои истории про Сансиндо меня испугали? — Чон продолжал давить. — Меня бесит не твое прошлое, Сан. Меня бесит то, что ты до сих пор в нем застрял, как в дерьме по уши! Ты выжил! Ты выбрался! И теперь ты здесь, со мной, и вместо того чтобы жить, ты продолжаешь хоронить себя заживо, потому что, блять, так проще! Проще считать себя говном, чем поверить, что кто-то может тебя хотеть просто так! Инстинктивно желая остановить этот поток, успокоить, прижать к себе и заставить замолчать, Сан протянул руки, чтобы обхватить Уена и притянуть к себе, но тот лишь отшатнулся назад, уперевшись спиной в столешницу. — Не подходи ко мне! — отрезал он и резко изменился в лице, будто осознавая, что все это время говорил на повышенных тонах. — Не мешай мне… Суп убежит. Иди уже в комнату и отдыхай, я же знаю, что ты так и не поспал адекватно, — он уже чуть спокойнее махнул рукой в сторону коридора, отвернувшись к плите, где в кастрюле уже начинало булькать. Он не оборачивался, спина его — прямая и неприступная. Он снова взял нож и принялся рубить им морковь с таким остервенением, будто это были не овощи, а последние остатки его собственных сомнений. Сан стоял еще несколько секунд, глядя на его спину. Его руки медленно опустились вдоль тела. Гнев Уена, это яростное отталкивание — всё это было ново и непонятно. А этот резкий переход к бытовому действию, к заботе, которую Чон не мог не проявлять, даже в таком состоянии… Это окончательно сбило его с толку. Он так и не нашел слов. Вместо этого он развернулся и молча, покорно, как и просили, направился в сторону спальни.

***

Не было ни снов, ни кошмаров, только глухая пустота. Но даже эту пустоту нарушило внезапное, смутное осознание — в руках не было привычной тяжести и тепла. Сан проснулся не сразу. Сознание возвращалось обрывками. Сначала он почувствовал знакомый запах — чистого белья, смешанный с едва уловимыми нотами шампуня Уена. Потом — непривычную мягкость под щекой и странную пустоту в объятиях. Его руки, даже во сне, обнимали бесформенный сверток из одеяла, которое он в полудреме притянул к себе, ища ускользнувшее тепло. Он приоткрыл глаза. В комнате царил мягкий, рассеянный полумрак. Свет из-за плотных штор был приглушенным, серым, намекая на утро или даже день. Он лежал на боку, лицом к центру кровати, где должен был быть Уен. Простыня на том месте была смята, сохранила вмятину от его тела, но самого его не было. Чхве замер, слушая. Из-за стен доносился отдаленный гул города, а где-то рядом, в самой квартире, звучала вода. Непрерывный, ровный шум льющейся воды, доносившийся из-за ванной комнаты. Он медленно приподнялся на локте. Тело отозвалось глухой, разлитой усталостью в мышцах. Он провел ладонью по лицу, смахивая остатки сна, и сел на краю кровати. Ноги автоматически нащупали паркет. Он вышел из комнаты, его босые ступни бесшумно ступали по полу в коридоре. Первым делом его взгляд упал на кухню, вернее, на открытый проем, ведущий в нее. Воздух на кухне был другим — теплым, насыщенным ароматами, которые заставили его желудок сжаться от внезапно нахлынувшего голода. На плите стояла кастрюля, рядом, на столешнице, стояли две чистые пиалы, рядом с ними лежали ложки и палочки. Сан остановился посреди кухни, оглядываясь. Его взгляд скользнул по кастрюле, по пиалам, по вытертой начисто плите. Осознание накрыло его медленной, тяжелой волной. Он проспал настолько долго, что Уен успел убраться и довести суп до готовности и… исчезнуть, оставив только одинокий звук воды из ванной. Он подошел к плите и приподнял крышку кастрюли. Пар брызнул ему в лицо, влажный и ароматный. В золотистом бульоне плавали куски нежной свинины, разварившаяся картошка, морковь, тонкая лапша. И тут он услышал это. Сначала это был просто приглушенный звук воды, текущей из крана, но сквозь него, едва различимый, пробился другой. Короткий, сдавленный звук. Не плач, а скорее всхлип. Как будто человек попытался вдохнуть и не смог, воздух со свистом прорвался через сжатое горло. Потом еще один. Тише, но оттого еще более жалкий. Сан уже двигался. Его ноги сами понесли по короткому коридору к двери ванной. Он остановился перед ней, его ладонь непроизвольно поднялась, чтобы лечь на ручку, но замерла. За дверью Уен пытался справиться в одиночку. И он терпел поражение. Он сжал кулак и несколько раз коротко постучал костяшками пальцев по двери. Всхлипы за дверью на мгновение прекратились, сменившись резким, шумным вдохом, словно тот подавился собственными слезами. — Можно войти? Тишина в ответ была полной невысказанного стыда и страха. Сан слышал, как вода внезапно перестала литься — Уен выключил кран. Сан уже собрался постучать снова, его кулак замер в сантиметре от дерева, когда сквозь дверь, тихо, едва различимо, прозвучал голос. — Заходи. Слово было выдохнуто, лишенное всякой интонации. Сан медленно нажал на ручку и вошел. Воздух в ванной был влажным и теплым, пахло гелем для душа. Уен сидел в ванне, полной почти до краев остывающей воды. Он поджал колени к груди, обхватив их руками, и уронил щеку на коленную чашечку. Вода скрывала его тело по грудь, но плечи, острые ключицы, тонкая шея — все было открыто. Он даже не пошевелился, когда дверь открылась, лишь его мокрые, покрасневшие глаза медленно поднялись и уставились на Сана. Взгляд был пустым, без тени смущения. Ему было все равно, что он голый. Все равно, что его видят таким — сломленным, рыдающим, беспомощным. — Все в порядке, — тихо произнес Чон. — Не надо переживать. Сан остановился на пороге, его взгляд скользнул по сгорбленной фигуре в воде, по дрожащим плечам, по лицу, мокрому не только от воды. Он вошел, прикрыл за собой дверь, чтобы не выпускать тепло, и опустился на кафельный пол рядом с ванной. Уен судорожно вздохнул, его грудь вздыбилась под водой, заставляя ее плеснуться. Он вытер лицо мокрой ладонью, оставляя новые влажные дорожки. — Я, наверное, веду себя как последний дурак, — прошептал он, уткнувшись лбом в колени. — Реву тут… А суп на плите остывает. Сан повернул голову, его взгляд наконец упал на мокрые темные волосы. — Я перееду к тебе. Уен медленно поднял голову. Его глаза, широкие и недоумевающие, встретились с ним. — Но, — продолжил Сан, его пальцы слегка постучали по кафелю, — я найду работу. Постараюсь, по крайней мере. Чон медленно выдохнул. Он провел мокрыми пальцами по своим волосам, откидывая темные пряди со лба назад. Вода с них стекала по вискам, подчеркивая тени под глазами. — Забудь пока о работе, — он не смотрел на него, а уставился на рябь на поверхности воды, которую сам же и создал. — Не надо об этом думать сейчас… Пока все это не уляжется хоть немного. Потом подумаем вместе. Сан, сидящий на полу, перевел взгляд с его лица на линию плеч и ключиц, отчетливо выпирающих под мокрой кожей. Он заметил, как четко виден каждый позвонок на согнутой спине Уена, как тени ложатся во впадины под костями. Он сжал челюсть, чувствуя, как что-то тяжелое и холодное перекатывается у него в груди. Он хотел сказать что-то, протянуть руку, но слова застряли в горле. Любое упоминание о том, как Уен исхудал, казалось ему сейчас ударом по тому, кто и так едва держится. Но Чон, словно поймав его взгляд на себе, тихо и горько усмехнулся. — Некрасивый, да? — прошептал он, все так же глядя в воду. Его пальцы бесцельно провели по своей собственной ключице, ощущая под кожей кость. — Не повезло мне родиться таким. Не вышел ни стройным и утонченным, как Сонхва, ни… ну, знаешь, мощным, как ты. Да еще и сейчас так паршиво выгляжу. У Сана нахмурились брови. Он поднял взгляд на лицо, пытаясь поймать его глаза. — Что не так? — Уен наконец встретился с его взглядом, приподняв одну бровь. Сан скользнул взглядом по лицу, по этим знакомым чертам, которые за последние месяцы стали для него едва ли не роднее собственного отражения. Он никогда не думал об этом в категориях «красиво» или «некрасиво». — Ты… — Чхве начал неуверенно, его голос прозвучал глуховато. Он смотрел не в глаза Уену, а куда-то в область его носа. — Выглядишь нормально. Это было худшее, что можно было сказать. Он почувствовал, как напряглись его челюсти. Он попытался снова, заставляя себя подобрать другое слово, но в его лексиконе не было подходящих. Не было слов для этого теплого, странного чувства, которое вызывал в нем этот человек. — То есть не страшный, — выдавил он наконец, понимая всю идиотскую беспомощность этой фразы. Уен смотрел на него, и постепенно, очень медленно, в его глазах, еще влажных от слез, начало проступать что-то новое. Не горечь, а скорее… изумление. Уголок рта, тот, что всегда казался Сану чуть более насмешливым, пополз вверх. — Не страшный, — повторил он тихо, и его голос сорвался на хрипловатый, сдавленный звук, который тут же перерос в короткий, настоящий смех. — Спасибо, что просветил. А я-то переживал. Чон со смеху резко опустил ладонь на поверхность воды и с силой плеснул в сторону Сана. Вода брызгами ударила тому в лицо и грудь. Он вздрогнул, моргнул, и на его обычно невозмутимом лице появилось выражение полного, абсолютного недоумения. Капли стекали по его щеке, с носа, с подбородка. Уен, увидев это, рассмеялся уже по-настоящему. Звук был все еще немного скрипучим, надтреснутым, но в нем снова появились знакомые звонкие, раскатистые нотки. Это был тот самый смех, который Сан втайне (даже от себя) считал странно притягательным. Он был громким, немножко нелепым, забирал у Чона всё дыхание, заставлял его зажмуриваться и хвататься за бок, и от этого казался… самым честным звуком на свете. — Чё? — пробурчал Сан, с раздражением проводя ладонью по лицу, смахивая воду. Мокрый рукав его футболки неприятно прилип к коже. — Что смешного? — Да ты посмотри на себя! — он вытер глаза, уже смеясь так, что плечи его тряслись, заставляя воду в ванне заплескаться. — Сидишь такой мрачный и важный, как будто на совете бандитов, и выдаешь мне это… — он, видя его растерянность, мягко спросил. — У меня глаза кривые, нос не прямой, весь худой, как щепка. И смеюсь… скрипуче, как несмазанная дверь. Сан задумался. Он никогда не разбирал черты Уена по полочкам. Да, глаза были разными. Один — широко распахнутый, с прямым, открытым взглядом, словно у него и в мыслях не могло быть ничего дурного. Другой — чуть прищуренный, напоминал проказливого чертёнка, задумавшего шалость. Это делало его интересным. Непохожим на других. А что до смеха… Сан почти неосознанно к нему прислушивался. Этот смех был таким же ярким и неудержимым, как и сам Уен. Громким, иногда действительно чуть скрипучим, но настолько искренним, что от него солнечные зайчики, казалось, запляшут даже в самом тёмном углу. Чхве знал из детских сказок, которые читала Хэрин, что любовь бывает между мужчиной и женщиной. Никто не говорил ему, что мужчины тоже могут целоваться, могут держаться за руки и говорить друг другу слова, от которых внутри становится тепло и немного страшно. Он не понимал, хорошо это или плохо, раз об этом не писали в книгах. Но глядя сейчас на Чона, на его улыбку, смеющуюся сквозь следы слёз, на эти глаза, которые смотрят на него с таким доверием… Он думал, что, возможно, в сказках просто чего-то не договаривали. Уен, увидев растерянность в глазах Сана, почувствовал, как по его губам поползла знакомая шаловливая улыбка — та самая, что появлялась, когда он задумывал что-то глупое, направленное на то, чтобы растревожить, развеселить или смутить этого вечно напряженного человека. Слезы уже высохли, оставив лишь легкую солоноватость на коже и легкую припухлость век, но в глубине глаз зажегся тот самый огонек — легкого хулиганства. Он медленно разогнул согнутые в коленях ноги. Длинные конечности вытянулись в воде, ставшей уже почти комнатной температуры. Пятки мягко уперлись в гладкий материал противоположного конца ванны. Затем он наклонился вперед, всем телом подавшись к бортику. Грудь и живот прижались к прохладной, мокрой поверхности ванны, вызвав легкую дрожь и мурашки на коже. Он облокотился на бортик, положив скрещенные предплечья на его гладкий край, и подпер подбородок сложенными ладонями. Мокрые пряди волос упали ему на лоб, капли воды скатились по вискам. Его правая рука отделилась от подбородка и медленно протянулась к Сану. Пальцы, еще сморщенные от долгого пребывания в воде, коснулись его затылка — влажные, прохладные. Ладонь легла на короткие, колючие волосы, большим пальцем Уен слегка провел по линии роста волос на шее, вызывая легкое, едва уловимое вздрагивание. — Ну серьезно, — голос Уена прозвучал тихо, с легкой игривой хрипотцой, все еще оставшейся после слез. — Я в твоих глазах красивый? Его взгляд не отрывался от лица Сана, выискивая малейшие изменения в его обычно каменном выражении. Пальцы на его затылке нежно перебирали короткие пряди, то слегка почесывая кожу, то просто лежа тяжелым, мокрым грузом. В этом вопросе не было прежней болезненной неуверенности — только любопытство и желание услышать ответ, любой ответ, из этих скупых на слова уст. Даже если это будет еще одно неуклюжее «нормально». Сан замер под прикосновением мокрых пальцев к своему затылку. Он смотрел в глаза Уена, в эти разные, сейчас искрящиеся шаловливостью и любопытством глаза, и чувствовал, как привычная ему тишина в голове заполняется непривычным, мучительным поиском слов. Его лоб слегка наморщился. — Я мало что понимаю в красоте. — Он замолчал, его взгляд скользнул по влажным волосам на лбу, по прямым, сбивчивым бровям. — Но ты ни на кого не похож. Твои глаза интересные, и нос у тебя хороший. Его губы, обычно плотно сжатые, слегка разомкнулись, когда он продолжал, не отрывая глаз от Уена. — И готовишь ты очень хорошо. Даже просто рис. Мне нравится. Чон слушал, не отрывая взгляда от его лица. Он видел, как движутся эти обычно молчаливые губы, выговаривая неуклюжие, корявые, но такие искренние слова. Для человека, чей словарь чувств был скуден до безобразия, эти слова звучали как величайшая исповедь. Не отводя взгляда от его губ, Уен тихо усмехнулся. Он не стал ничего отвечать словами. Вместо этого он наклонился вперед, перенося вес тела на локоть, лежащий на бортике ванны. Мокрое, прохладное тело приподнялось в воде. Он потянулся к Сану, закрывая глаза в последний момент, и мягко приник губами к его губам. Губы, еще влажные от воды, коснулись суховатых, слегка приоткрытых от удивления, и просто остались там. Веки Сана дрогнули, но не закрылись. Он смотрел в сомкнутые чужие ресницы. Внутри все сжалось в один тугой, тревожный узел, но это не было желанием отстраниться. И тогда Уен опустил ладонь с его затылка, скользнув ей по шее, по напряженной трапеции, и уперся ею в лопатку сквозь тонкую, уже влажную от брызг ткань футболки. Пальцы впились в мышцы, и он настойчиво потянул его к себе, к бортику ванны. Сан позволил себя притянуть, не сопротивляясь. Его плечи подались вперед, сокращая расстояние. Чон, почувствовав, что тот не отдаляется, а напротив, приближается. Он отпустил бортик, на котором лежал его локоть, и вытянулся из воды еще сильнее, почти по пояс возвышаясь над ее поверхностью. Вода с шумом хлынула с его тела, обнажая мокрую смуглую кожу груди, ребра, выпирающие под тонким слоем плоти, впадину на животе. Он не обращал на это внимания. Его руки, теперь обе, поднялись и легли на скулы Сана. Пальцы обхватили линию челюсти, большие пальцы провели по выступающим косточкам, ощущая под кожей напряжение. Он тяжело, сдавленно вздохнул — не в себя, а прямо в губы Сана, и снова прижался к его губам. Уже не просто касаясь, а вдавливаясь. Его губы сомкнулись вокруг нижней, слегка приоткрыв ее, вбирая в себя, сминая своей настойчивостью. Чхве наконец закрыл глаза. Темнота под веками закружилась, наполнилась всполохами от этого прикосновения. Его собственное дыхание стало неровным, гулкими ударами сердца. Он чувствовал мокрые ладони на своем лице, прохладные и цепкие. Чувствовал, как все тело Уена, мокрое и голое, выгибается к нему из воды. Инстинктивно, почти против своей воли, его руки поднялись. Они повисли в воздухе на мгновение, неуклюжие, не знающие, куда пристроиться. Потом осторожно они опустились на голые, мокрые бока чуть выше талии. Ладони прикоснулись к прохладной, гладкой коже, ощутили под пальцами ребра, дрожь, пробегающую по телу. Губы Уена зашевелились, заговорили без слов, на языке прикосновений. Они отводили губы Сана в сторону, чтобы снова найти их, прикусывали нижнюю губу без боли, затем снова вдавливались, становясь влажнее, горячее. И Сан отвечал медленно и неуверенно. Его губы, до этого пассивно принимавшие ласку, дрогнули. Одну из своих рук, лежавших на боку, он медленно поднял выше, вдоль позвоночника. Ладонь скользнула по мокрой коже, ощущая каждый позвонок, и легла на лопатку. Другая рука осталась на талии, пальцы слегка впились в кожу. Чхве медленно поднялся, он не отрывался от Чона полностью, его губы еще скользили по его губам, как бы не отпуская, но уже позволяя воздуху просочиться в пространство между ними. Уен, почувствовав, что тот отстраняется, заволновался. Его пальцы крепче вцепились в чужое лицо, и он начал подниматься из воды следом, всем своим голым, мокрым телом устремляясь за ним, словно не желая отпускать ни на сантиметр. Вода с шумом хлынула с его тела, обнажая его полностью перед Саном, который теперь стоял, возвышаясь над ним. Сан, не разрывая последней неуверенной нити поцелуя, протянул руку к крючку на стене. Его пальцы нащупали мягкую ткань большого полотенца. Его руки завернули края полотенца вокруг тела Уена, затянули на его груди. Затем он окончательно отстранился. Его губы, уже не соприкасаясь с ним, но были все еще так близко, что Чон чувствовал его теплое дыхание. — Вытрись и оденься. Дома прохладно. Он закончил этот поцелуй не потому, что не хотел. Внутри него все еще трепетало от странного, теплого чувства, которое вызывали прикосновения Уена. Ему было до мурашек приятно, когда тот гладил его волосы, целовал его медленно, с такой тягучестью, словно пытался распробовать. Эта ласка была для него новой и пугающе желанной. Но когда Уен цеплялся за него с такой пылкостью, почти отчаянием, всем своим существом устремляясь вперед, в Сане просыпался старый, животный страх. Глубоко укоренившееся с детства чувство, что любая близость — это предвестник боли, унижения, вреда. Его тело сжималось в ожидании плохого даже тогда, когда разум знал, что тот не причинит ему зла. Ему было стыдно за этот страх. Он искренне хотел этой странной, теплой близости. Но пугало не само желание, а его глубина и то, куда оно могло завести. Чон хлопал ресницами, словно пытаясь прояснить взгляд, и уставился на его лицо с немым вопросом. На его губах еще играла трепетная, незавершенная улыбка, но в глубине глаз застыла тень недоумения. — Все хорошо? — прошептал он, перехваченный внезапной тревогой. Его пальцы, все еще лежавшие на челюсти Сана, слегка дрогнули, но не отпустили. Сан задержал на нем взгляд. Его собственные темные глаза, обычно такие непроницаемые, сейчас казались чуть мягче, а в их глубине плескалось сложное месиво. Уголки его губ дрогнули в едва уловимом движении. В нечто сдержанное, редкое, что-то вроде мягкой улыбки. Он коротко кивнул, поджимая губы. — Я пойду приведу постель в порядок. Его ладони на секунду сильнее прижали полотенце к телу Уена, словно проверяя, надежно ли оно укрывает, а затем отпустили. Сан медленно выпрямился и еще раз бросил на него быстрый, сложный взгляд, прежде чем развернуться и выйти из ванной, тихо прикрыв за собой дверь, но не закрыв ее до конца, оставив щель. Уен стоял неподвижно, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Он не чувствовал себя отвергнутым. Не было той острой, режущей боли, которая могла бы возникнуть, если бы Сан оттолкнул его со злостью или отвращением. Вместо этого было полное недоумение. Он сжал в кулаках края мягкого полотенца, в которое его заботливо завернули, и прижал его к своему все еще влажному, озябшему телу. Он глубоко вздохнул, и его плечи под полотенцем опустились. Он перевел взгляд на воду в ванне, которая уже перестала быть уютной и стала просто прохладной. Время двигаться. Он перешагнул через высокий борт ванны, поставив босую ногу на коврик. Он потянул за цепочку пробки, и вода с тихим бульканьем начала уходить, унося с собой остатки слез и напряжения. Пока ванна пустела, Уен принялся энергично растирать себя полотенцем. Затем он накинул полотенце на крючок и, все еще голый, подошел к раковине, над которой висело зеркало. Пар от ванной уже рассеялся, и отражение было четким, беспощадным. Он остановился перед ним и долго смотрел. Его пальцы потянулись к собственным волосам, значительно отросшим за последнее время. Темные, почти черные пряди падали ему на лоб и на шею. Они были не такими ухоженными, как у Сонхва. Он провел пальцами по ним, откидывая со лба. Его взгляд скользнул ниже. Глаза, все еще слегка припухшие. Скулы, слишком выступающие на исхудавшем лице. «Уродливый», — констатируя факт, подумал он. Не в смысле чудовищности, а в смысле… несоответствия. Он не вписывался ни в один эталон, который сам же себе нафантазировал. Он вздохнул, и его дыхание затуманило стекло на секунду, скрыв отражение. Когда пар рассеялся, он уже отворачивался. Эти мысли не стоили того, чтобы задерживаться на них. Сан, там, за дверью, только что улыбнулся ему своей редкой, скупой улыбкой. Сан сказал, что все хорошо. И Уен, даже не до конца понимая причины его отступления, решил поверить. Он быстро натянул чистые, мягкие домашние штаны и просторную футболку. Прикосновение сухой, теплой одежды к телу было еще одним маленьким утешением. Он провел рукой по своим волосам еще раз, сгоняя последние капли влаги, и вышел в коридор. Чон тихо приоткрыл дверь в комнату, и его взгляд упал на аккуратно застеленную кровать. Сан расправил простыню и уложил подушки у изголовья. Сам он сидел на кровати, прислонившись спиной к изголовью, согнув одну ногу в колене, на которую опирался локоть. В его руках светился экран телефона, холодный синеватый отблеск скользил по резким чертам его лица, делая их еще более скульптурными. Уен постоял на пороге секунду, наблюдая за ним. Потом, не говоря ни слова, он прошел вглубь комнаты. Он подошел к кровати и, не глядя на Сана, просто развернулся и плюхнулся спиной прямо ему на грудь, между его расставленных ног. Сан даже не успел вздрогнуть — его тело инстинктивно приняло этот вес. Телефон в его руке качнулся, но не выпал. Спина Чона плотно прижалась к его грудной клетке, затылок уткнулся в ключицу. Он глубоко вздохнул, чувствуя под собой твердое, теплое тело, и закрыл глаза. — С кем это ты там тайно переписываешься? — голос Уена прозвучал приглушенно, прямо у него под подбородком. — Сонхва. Спрашивает, как ты. Уен коротко и беззвучно фыркнул. Звук был похож на сдавленный вздох. — Цвету и пахну. Лучше всех себя чувствую, — его голос звучал плоским, лишенным всяких эмоций сарказмом. Он потянулся, выгибая спину, и потянул голову, чтобы посмотреть на экран, но тот уже опустил руку с телефоном, положив его на одеяло рядом с собой. Чон медленно потянул руку назад. Его пальцы, все еще чуть прохладные от недавней влаги, нашли в полумраке знакомые черты. Они коснулись щеки Сана — теплой, почти горячей. Пальцы лениво, почти бесцельно провели вдоль резкой линии челюсти, от подбородка к уху, ощущая под кожей напряжение скуловой мышцы. — Ты меня избегаешь, — тихо сказал он, и его голос в тишине комнаты прозвучал не как обвинение, а как грустный факт. — Боишься чего-то. Или меня. Под его ладонью мышцы на щеке напряглись еще сильнее. Затем Сан, не отводя взгляда от его макушки, слегка наклонил голову. Его щека плотнее прижалась к ладони Уена. Ладонь не убралась. Она сползла с щеки ниже, пальцы легли на боковую поверхность шеи, ощущая под тонкой кожей пульс. Кожа здесь была просто обжигающей. — И ты горячий, как печка, — прошептал Уен, с беспокойством. Его пальцы вжались в шею, проверяя. — Будто температура. Ты себя плохо чувствуешь? — Температуры нет. Всё нормально. Чон задержал дыхание, будто боясь спугнуть, запрокинул голову еще дальше. Его затылок полностью лег на плечо Сана, а щека прижалась к его обжигающей щеке. — А так? — прошептал он. — Тебе комфортно вот так? Сан не ответил. Он замер на секунду, затем кивнул. А потом беззвучно потерся о его кожу, закрыв глаза. В Уене что-то дрогнуло, обмякло и одновременно натянулось. Горячая волна прокатилась от макушки до кончиков пальцев ног. Он повернул голову, всего на сантиметр. Кончик его носа, холодноватый, медленно скользнул по высокой скуле, от виска к центру щеки. — Я понимаю, что ты сторонишься тактильностей, но… — прошептал он, и его голос дрогнул, выдав все напряжение, которое он сдерживал. — Мне тяжело вот так сдерживать себя. Чтобы не поцеловать тебя прямо сейчас. Уен не двигался, его губы все еще касались его, а дыхание сбивалось в ожидании. Он чувствовал, как под его пальцами напрягаются мышцы шеи, как учащается пульс на сонной артерии. — Просто… не убегай, — выдохнул он прямо в его кожу, едва слышно, почти умоляюще. — Пожалуйста. Хоть на этот раз. Его губы, чуть дрогнув, снова пришли в движение. Они коснулись скулы Сана, затем поползли вниз по едва уловимой траектории. Сан сидел неподвижно, парализованный этим медленным, исследующим прикосновением. Он повернул голову, словно против собственной воли, но уже не в сторону. Он повернулся навстречу. Губы, скользившие по щеке, замерли у самого уголка рта Сана. Уен выдохнул — и это теплое, влажное облачко дыхания проникло прямо между чуть приоткрывшихся чужих губ. Губы Сана инстинктивно, чуть заметно приоткрылись шире, словно пытаясь вобрать в себя этот вздох. Чон не стал ждать. Его губы коснулись верхней чужой, легко и коротко целуя. Затем он сместился на миллиметр и так же коротко прикоснулся к нижней губе. Рука на шее ожила. Пальцы, до этого просто лежавшие, вплелись в короткие волосы на затылке. Локоть согнулся, напряглись мышцы предплечья. Он потянул, притягивая голову Сана к себе, сокращая и без того ничтожное расстояние до нуля. Уен почувствовал, как губы Сана поддаются, приоткрываясь навстречу его собственным. Это вскружило ему голову сильнее любого алкоголя. Огненная волна уверенности поднялась в нем, сметая последние остатки осторожности. Он лениво провел кончиком языка по нижней губе Сана — один долгий, плавный путь от одного уголка рта к другому. Мысли в голове у Сана спутались, образы поплыли. Перед его внутренним взором всплыл нечистый, искушающий образ. Не ангела, не спасителя, а того, кого в детских кошмарах и проклятых молитвах называли искусителем. Демона. Существо, которое подкрадывается, чьи прикосновения обжигают сладким огнем и лишают воли. Именно таким он видел сейчас Уена — прекрасным, опасным искусителем, который одним движением разжигал в нем пламя, от которого не хотелось избавляться. Это не было похоже на то леденящее осквернение, что оставил после себя священник в темноте ризницы. Тот оставлял после себя грязь и стыд, холодную пустоту. Уен… даже если он и был чертом, то чертом иного рода. Его прикосновения не пачкали. Они жгли, плавили, перестраивали что-то внутри, но не оставляли ощущения порчи. Это было падение, но падение в теплую, манящую бездну, а не в ледяную яму отвращения. И тогда Чхве наклонил голову, нащупывая более удобный угол. Его собственные губы, уже не пассивные, обхватили верхнюю пухлую губу Уена. Не просто прикоснулись, а вобрали в себя с влажным звуком, который отозвался в тишине комнаты. Чон промычал от неожиданности прямо ему в рот. Все его тело разом обмякло, стало тяжелым и податливым, словно кости растаяли под кожей. Его правая рука сползла вниз почти бессознательно, нащупывая опору. Пальцы наткнулись на плотную мышцу бедра Сана, обтянутую грубой тканью штанов. Ладонь легла поверх, слегка сжала, инстинктивно цепляясь. Сан замер на секунду, прервав поцелуй. Его губы остались приоткрытыми, дыхание сперлось. Это легкое давление сквозь ткань жгло, как раскаленное железо. Перед глазами, сквозь туман наслаждения, мелькнули обрывки: грубые, цепкие пальцы, впивающиеся в его бедро слишком высоко, державшие его на месте, лишая воли, воздуха, всего. Никогда бы Уен не сделал ничего плохого. Но тело не понимало разницы. Он судорожно оторвался от губ, не отталкивая, но все его тело напряглось, застыло в ожидании непонятно чего. Глаза смотрели на Чона, и в них плавала чистая паника. Уен увидел этот страх. Увидел, как застыли черты его лица, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в матрас. Он резко убрал ладонь с бедра. — Прости, прости… — зашептал он, его голос сорвался, полный растерянности и вины. — Тебе некомфортно, когда я… так настойчиво касаюсь? Сан молчал. Дышал рвано, не в силах выдавить ни звука. Объяснить тошнотворную волну паники, вызванную не им, было невозможно. Слова застревали где-то глубоко в горле. Уен медленно выдохнул. На его лице не было обиды, только нежная озабоченность. Он приподнял руку, давая тому пространство, и мягко провел кончиками пальцев по его щеке, не настаивая, просто касаясь. — Ладно, — тихо сказал он, и на его губах дрогнула ободряющая, чуть печальная улыбка. — Давай тогда по-другому. Он не пытался снова притянуть к себе. Вместо этого его взгляд упал на левую руку Сана, лежащую на колене, сжатую в бессильный кулак. Медленно, давая тому время отпрянуть, он протянул свою руку. Его пальцы мягко обхватили запястье. Сан не вырвался. Он просто смотрел, как пальцы Уена осторожно разжимают его собственные, один за другим, пока сжатый кулак не превратился в открытую ладонь. Не говоря ни слова, Уен поднял эту негнущуюся, тяжелую руку. Он не тянул ее насильно, а просто вел, позволяя ей следовать за своим движением. Затем он мягко, но уверенно приложил ее к своему собственному животу, поверх тонкой хлопковой ткани своей футболки. — Никто ничего не сделает против твоей воли, — его глаза не отрывались от лица Сана, выискивая в нем малейшие признаки понимания. — Только то, что ты сам захочешь. Ладонь Сана на его животе сначала была просто тяжестью, куском горячего мрамора. Затем пальцы дрогнули. Не сжались, не впились — а скорее распрямились, прижимаясь к плоскости. Они ощущали под тканью каждый подъем и спад при дыхании. Уен видел, как что-то меняется в глазах того. Паническая пустота начала отступать, уступая место растерянности. Он медленно, давая тому привыкнуть, снова наклонился. На этот раз он не стремился захватить, не требовал. Он просто позволил своим губам коснуться чужих губ, просто чтобы снова почувствовать их тепло. — Прости, что я такой противный. Настырный, — на его губах дрогнула слабая, виноватая улыбка. — Я совсем не умею держать себя в руках. Пока он говорил это, его другая рука поднялась и снова нашла затылок Сана. Пальцы не цеплялись, не тянули, они просто перебирали волосы у самого основания черепа — нежно и убаюкивающе. — Я не хочу тебя пугать. Он повел руку Сана вверх. Ткань футболки мягко поддалась, скользнула по коже, обнажая узкую полоску живота. Воздух в комнате был прохладнее, и Уен невольно вздрогнул, когда чужая горячая ладонь коснулась оголенного тела. Мурашки побежали по коже. Он прижал ладонь плотнее к себе, словно пытаясь согреться этим жаром, вобрать его в себя. Чон ощутил, как под его пальцами ладонь на мгновение застыла, превратившись в неподвижную. Затем что-то дрогнуло. Кончики пальцев Сана шевельнулись сначала неуверенно, просто ощупывая гладкую поверхность под собой. Потом любопытство пересилило скованность. Пальцы слегка впились в кожу. Уен прилип к губам Сана, но теперь это было не наступление, а просьба. Его язык, уже успевший запомнить вкус и текстуру, снова коснулся линии губ Сана — вопросительно. Вся поза Уена была одной немой, отчаянной мольбой. Руки, вплетенные в короткие волосы на затылке Сана. Его собственное тело выгнулось, прижимаясь спиной к твердой груди, ища максимального контакта. И его рука, та, что прижимала ладонь к оголенному животу. Под пальцами Сана была живая, трепещущая плоть. Теплая и гладкая. И эта плоть не отталкивала его, не сопротивлялась, а, казалось, сама тянулась к его прикосновению, расцветала под ним. Да, Чон был настойчивым. Назойливым, как солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы. Но сейчас эта настойчивость была обезоружена, разобрана на части и отдана ему в руки — в буквальном смысле. Его губы, до этого лишь отвечавшие на ласку, наконец разомкнулись в ответ на тихий вопрос языка Уена. Другая рука, до этого лежавшая на собственном колене почти предательски, приподнялась. Кончики его пальцев коснулись края чужой футболки, там, где ткань задралась. Потом его пальцы, все еще неуверенные, скользнули под ткань. Чон вздрогнул всем телом — не от испуга, а от внезапности. Он замер, прекратив даже поцелуй, позволив губам просто касаться. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, громко и радостно. Пальцы Сана, оказавшись под футболкой, на мгновение оцепенели. Они лежали на прохладной коже, чуть выше той самой ладони, что уже покоилась на животе. Он чувствовал подушечками пальцев каждую неровность. Затем его ладонь плашмя легла на ребра, пальцы слегка растопырились, охватывая узкую дугу. Они слегка сдавили кожу и ребра под ней, не причиняя боли, но прижимая Уена к себе еще теснее. Из груди Уена вырвался тихий, сдавленный, вибрирующий выдох, вытесненный из легких. Все его тело отозвалось мгновенной, жгучей волной, которая зародилась глубоко внизу живота и разлилась по всему телу, заставляя кожу под чужими ладонями буквально гореть. Его пульс, и без того частый, участился до бешеной дроби, отдаваясь гулким, оглушительным стуком в висках. Голова сама откинулась назад, тяжело упав на плечо Сана, обнажая длинную линию горла. Губы его разомкнулись, когда ладони на его животе и ребрах сжались сильнее, притягивая его до невозможности. Его собственная рука, все еще вплетенная в волосы, сжалась судорожно. Сан же, почувствовав эту реакцию под своими ладонями, он на секунду замер в ошеломлении. Он вызвал это. Своим прикосновением. Не боль, не отвращение, а вот эту живую, пылающую ответную волну. Страх не исчез полностью, он тихо шевелился на дне, но его затмило новое осознание. Он может дарить не только боль. Может вызывать нечто иное. Нечто, от чего дыхание Уена сбивается, а тело становится мягким и отзывчивым под его руками. Уен попытался глубоко вдохнуть, но дыхание споткнулось о комок жара в горле, став поверхностным и частым, едва наполнявшим легкие. Воздуха не хватало, словно комната вдруг лишилась кислорода. Он чувствовал, как между его собственных бедер возникает знакомое, стыдливое напряжение — тугая, нарастающая волна, которая с каждой секундой неподвижности становилась все более назойливой, более требовательной. Ему стало невыносимо жарко, будто ладони, лежащие на его животе и ребрах, были не просто теплыми, а раскаленными углями, прожигающими кожу. Он не мог оставаться неподвижным. Непроизвольно, почти неуловимо, его бедра дрогнули. Легкое, едва заметное покачивание — попытка сместиться, найти нормальное положение. Но это лишь усугубило все. Мышцы его бедер инстинктивно сжались в ответ, напряглись до дрожи, пытаясь подавить нарастающую пульсацию. Однако оно лишь подогрело, сжало и направило кровь туда, куда не надо. Рука Уена, лежавшая на затылке Сана, сжималась. Он зажмурился, веки сомкнулись так плотно, что в темноте заплясали искры. По его спине, от копчика до самых лопаток, пробежали мурашки. Кажется, еще немного, и он расплавится на месте, превратится в лужу постыдного желания прямо у него на ногах. Чон, сдавленно выдохнув, потерял последние остатки контроля. Его рука почти крадучись сорвалась вниз. Он игнорировал ладонь Сана, все еще лежащую на его животе. Он не стал делать ничего откровенного. Он просто опустил раскрытую ладонь прямо в пах, туда, где ныла вся его плоть, и с силой сдавил. Давление было сильным, почти болезненным. Он вдавил в напряженную ткань штанов, пытаясь физическим усилием заглушить пульсацию, задавить этот стыдливый огонь. Уен сидел, развалясь, между ног Сана, их тела были тесно сплетены, и это крошечное движение бедер не осталось незамеченным. Сан почувствовал его всем низом живота, там, где до сих пор была лишь тяжелая расслабленность, что-то дрогнуло в ответ, отозвалось глухим, тревожным эхом. Собственные мышцы напряглись непроизвольно, смутно улавливая сигнал чужого тела. Он замер, парализованный. Его глаза были прикованы к руке, к тому месту, где она с такой силой прижималась. Под его собственной ладонью, все еще лежавшей на животе Уена, мышцы напряглись до каменной твердости. Воздух, казалось, загустел и перестал поступать в легкие. Лицо Уена пылало стыдом. Он не мог выдержать взгляда Сана, который, он знал, был прикован к его руке. Глаза устремились куда-то в сторону, к серой полосе света под шторами. — Это… глупо, — он закусил нижнюю губу, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли. — Я знаю, что это глупо. И постыдно. И… ты, наверное, сейчас смотришь на меня и думаешь, что я совсем… Но я не могу это остановить. Он осмелился бросить взгляд на Сана, но тут же отвёл глаза, не в силах смотреть дальше. — Мне не нужно, чтобы ты что-то делал, — речь его стала торопливой, путаной, слова наскакивали друг на друга. Он выдохнул самое унизительное, самое наглое признание, какое только могло вырваться из него в этот момент. — Можно я… просто сделаю это? Просто побудь рядом… Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Уен чувствовал, как за его спиной медленно, глубоко вздымается и опадает грудная клетка. Сан не оттолкнул его, не вырвался, не сказал ни слова. Он лишь очень медленно кивнул. Волна облегчения подкатила к горлу, сдавив его. Чон с тихим, сдавленным всхлипом уткнулся лицом в шею Сана. Его губы, горячие и дрожащие, слегка коснулись веснушчатой кожи. Дрожащей непослушной рукой он потянул за резинку своих домашних штанов. Ткань мягко поддалась, освобождая пространство. Он не стал стягивать их до конца, не решаясь на большую откровенность. Он лишь юркнул ладонью внутрь, под пояс белья. Кожа на его плоском, напряженном животе вздрогнула от прикосновения собственных холодных пальцев. Он зажмурился, полностью погрузившись в тепло Сана, в звук его дыхания где-то над ухом. Он двигал ладонью медленно, всем телом выражая стыд и потребность, стараясь быть как можно тише, как можно менее заметным. Сан слышал сдавленные, влажные звуки, доносящиеся откуда-то снизу, и приглушенные, задыхающиеся всхлипы, которые Уен пытался задавить в его же шее. Его ладони скользнули вверх по разгоряченной коже, которую он сам же и разжег. Пальцы его провели по дугам ребер, ощущая каждый вздымающийся вдох, каждый судорожный выдох, и поднялись выше, пока не уперлись в небольшие, затвердевшие точки под тонкой тканью. Он положил свои тяжелые, горячие ладони плашмя поверх груди Чона, почувствовав бешеный стук сердца, готового выпрыгнуть из грудной клетки. Он притянул его обратно к себе вплотную, намеренно лишая его и без того шаткого равновесия, заставляя полностью развалиться на нем. И тогда, сквозь слой собственных штанов, он почувствовал судорожное движение чужого бедра. Из горла Уена вырвался прерывистый звук. Его свободная рука, та, что не была занята под одеждой, дернулась вниз. Пальцы с силой вцепились в ткань собственных штанов и стянули их примерно до середины бедер, освобождая пространство для движений. Его пальцы, наконец обретя желанную свободу, сомкнулись вокруг своего члена, и это прикосновение заставило его выгнуться дугой. Дыхание его превратилось в серию коротких, горячих выдохов прямо на влажную кожу Сана. Он приоткрыл глаза, и взгляд его, застилаемый влагой, стал мутным, стеклянным, абсолютно похабным в своей откровенности. Он с трудом оторвал ладонь от чужого затылка. Пальцы его, дрожащие, поползли по щеке, прижимаясь к коже. Чхве поймал его взгляд. Глаза, обычно такие ясные, сейчас были затянуты дымкой наслаждения, зрачки расширены до темных бездн. В них не было ни тени прежнего стыда или смущения. И в этой откровенности было что-то пугающе прекрасное, что-то, от чего кровь ударила в виски с новой силой. Уен с его настойчивыми губами, сжигающими ладонями и глазами, полными греховного блаженства, был живым воплощением греха. Он сжигал. И Сан, к своему ужасу и восторгу, обнаружил, что хочет сгореть. Почти не думая, Сан соскользнул одной ладонью вниз по влажному от пота животу Уена, ощущая под пальцами судорожные вздрагивания мышц. Его рука накрыла собой ту самую руку, что сжимала член. Он не стал ее оттягивать или останавливать. Вместо этого он просто положил свою тяжелую ладонь поверх его пальцев и прижал сильнее, пригвоздив его кисть к горячей, пульсирующей плоти. Из того вырвался звук, средний между стоном и хныканьем. Он полностью погрузился в ритм, заданный теперь их ладонями. Чон почувствовал нечто новое. Давление. Твердое, упругое. Оно пришлось ему точно на копчик и было настолько плотным и однозначным, что на секунду вырвало его из водоворота наслаждения. Его мозг, затуманенный желанием, с трудом обработал сигнал. Инстинктивно, еще не до конца понимая, он подвинулся назад, слегка изменив угол, ища более удобное положение. Давление усилилось, оно стало отчетливым, недвусмысленным. Через слои ткани он ощутил ответную реакцию Сана, физическое подтверждение того, что это все пожирает не только его одного. Свободная рука Уена сорвалась с горячей щеки. Она ушла назад, скользнула по боку Сана, и пальцы впились в поясницу мужчины, чуть выше линии таза. Он надавил, притягивая чужой таз к своей пояснице. Через ткань он ощущал объём. Его собственное тело ответило на это осознание новым, резким толчком бедер в сжатую ладонь, а из горла вырвался сдавленный, влажный звук. Его рука, та, что была накрыта тяжёлой ладонью Сана, совершила дерзкое, почти отчаянное движение. Вместо того чтобы продолжать в заданном ритме под этим руководством, Уен медленно высвободил свою кисть. Он убрал её, позволив чужим пальцам на мгновение лечь прямо на его обнажённую, влажную плоть. Тёплые подушечки пальцев коснулись его, и он вздрогнул всем телом, сжав губы. Это была не его рука, не его прикосновение. Это было прикосновение Сана. Грубое, но от этого в тысячу раз более реальное и оглушительное. Не давая Сану опомниться, Чон тут же скользнул своей освободившейся рукой по его запястью. Он не стал настаивать, не стал приводить чужую ладонь в движение — это было бы слишком. Вместо этого его пальцы, нежные и настойчивые, обвили запястье Сана. Он провёл кончиками по внутренней стороне его предплечья, по чувствительной коже у локтевого сгиба. Его существо разрывалось между постыдной потребностью, чтобы эти пальцы коснулись его, и леденящим страхом, что одно неверное движение, один намёк — и эта хрупкая связь рассыплется, а он останется один в своём позорном возбуждении. Уен прижался к нему сильнее, почти вжимаясь, пытаясь слиться в одно целое, чтобы хоть как-то передать эту невыносимую нужду. Его пальцы на запястье сжались. Он не смел просить вслух. Он мог только вести, только молить без слов, отдаваясь на волю этого человека, чьё дыхание сейчас стало таким же тяжёлым и сбивчивым, как его собственное. Сан нахмурился. Брови его сдвинулись, образуя глубокую вертикальную складку между ними. В затуманенных глазах, еще секунду назад отражавших лишь отрешенную сосредоточенность, мелькнула рассеянность. Он понимал не умом, а телом: то, что происходит между ними сейчас. Он накрыл его член целиком. Подушечки пальцев скользнули по всей длине, от основания до головки, ощущая каждую прожилку, каждый нервный толчок под горячей кожей. Большой палец, отдельно от остальных, лег на самый чувствительный участок — чуть ниже головки, там, где кожа была тоньше всего. Дыхание Уена прервалось. Воздух застрял у него в горле, превратившись в беззвучный, болезненный спазм. Губы сжались в тугую белую полоску, зубы впились в нижнюю губу, чтобы не выпустить наружу ни звука, ни стона, ни имени, которое рвалось наружу. Его бедра непроизвольно дернулись вперед, впиваясь в чужую ладонь. Это движение, это бегство навстречу, заставило его таз чуть отодвинуться от плотного прижима. И это отдаление Сан почувствовал. В нем вспыхнуло что-то примитивное, почти ревнивое. Другая его рука, до этого лежавшая на ребрах, опустилась ниже. Сильные пальцы впились в выступ тазобедренной кости сбоку, с силой прижали таз Уена обратно. Тот выдохнул короткую, обрывочную ругань, смысл которой растворился в воздухе. Он закинул обе руки назад, за голову Сана. Пальцы его зацепились за волосы, а сам он зарылся лицом в шею. А Сан продолжал. Следил, как тело Уена вздрагивает от каждого прикосновения, как учащается его пульс под ладонью, как с каждым движением его бедер, пытающихся найти удобное положение, напряжение в них нарастает, переходя в мелкую непрекращающуюся дрожь. Тело Уена, доведённое до предела, наконец перестало слушаться слабых попыток разума сдержаться. Мышцы пресса резко напряглись, бёдра дёрнулись вперёд — не просто поддавшись давлению ладони, а с силой, наперекор ему. Влажный, откровенный звук движения кожи прозвучал в тишине комнаты. Чон на секунду замер в этой нелепой, выгнутой позе, сползая с плеча Сана чуть вниз, его шея напряглась, обнажая вздувшиеся вены. Дыхание остановилось, застряв где-то в грудной клетке. Кажется, он видит искры на потолке. Сан не прекратил движения. Его ладонь, почувствовав этот отчаянный импульс, не отпрянула, а адаптировалась. Она замкнула ритм, подстроившись под сбивчивые вздохи. Движения стали увереннее, ритмичнее, следуя за биением пульса под горячей кожей. Сам Сан почти не дышал. Всё его внимание было приковано к человеку у него в руках. Он наблюдал, как каждое движение его ладони отзывается в мышцах живота, как губы того беззвучно шевелятся, как веки подрагивают. Он уткнулся носом в оголённый, вспотевший участок кожи между шеей и плечом Уена. Его взгляд скользнул вниз, мимо своей собственной руки, к чужим ногам. Они были зажаты в неудобной позе, одна всё ещё закинута за его бедро, другая упиралась пальцами ног в матрас. И самое одурманивающее было не это. Каждый раз, когда его ладонь шла вверх, к чувствительной головке, таз Уена непроизвольно дёргался вперёд, отзываясь на прикосновение. А когда ладонь опускалась вниз, к основанию, поясница того с силой прижималась назад — прямо к его собственному возбуждению. Собственная ладонь Чона, до этого лежавшая на его волосах, вдруг дёрнулась. Пальцы, скользкие от пота, соскользнули вниз по его руке и сомкнулись на запястье с такой силой, что костяшки побелели. — Не останавливайся… — вырвался шепот совершенно незнакомый, хриплый, разорванный на части влажными всхлипами. — Пожалуйста… Рука Сана замкнула Уена в железный обруч, обхватив его поперек живота, чуть ниже грудной клетки. Он крепко сжал, прижимая его спину к своей груди еще теснее, лишая и намека на побег. И все это время его другая рука, та, что была между ног, не прекращала своего движения. Потому что Уен просил. Умолял хриплым, разбитым шепотом. А для Сана, чья жизнь до этого состояла из приказов и подчинения, эта мольба стала новым священным законом. Он потирался носом о его плечо, дыша горячим воздухом прямо в кожу. Приятное, легкое покалывание пробежало по его коже головы, где пальцы Уена, вцепившиеся в его волосы у корней, стягивали их. Из горла Чона вырвался странный, надломленный звук. Его спина неестественно выгнулась, отрываясь от груди Сана, живот втянулся, а голова запрокинулась назад. На лице, искаженном экстазом, на секунду промелькнуло выражение полного, слепого облегчения — то самое приятное опустошение. Но почти мгновенно его сменила гримаса болезненной чувствительности. Его бедра дёрнулись, пытаясь инстинктивно отодвинуться от продолжающейся стимуляции, но рука на животе удерживала его на месте. Весь его вес обмяк, тяжело обрушившись на грудь, дыхание вырывалось прерывистыми звуками. Сан почувствовал, как в его ладони становится тепло и влажно. Он ощутил последние пульсации, последние сокращения мышц живота под своей сжимающей рукой. Его ладонь сдвинулась в сторону. Уен, пытаясь отдышаться, зашевелился, отрываясь от него. Он молча, почти ползком, двинулся по смятому одеялу к прикроватной тумбочке. Его пальцы, всё ещё трясущиеся, нащупали пачку бумажных салфеток. Он выдернул несколько, развернул их с шелестом в тишине комнаты и быстро, без церемоний, взял ладонь Сана — ту самую, влажную и липкую — и тщательно протер каждый палец. Салфетку он скомкал и бросил на пол, не глядя. Затем он развернулся и уселся между расставленных ног, уперев ладони в его мощную грудь. Сан, застигнутый врасплох этой внезапной активностью и ослабленный только что пережитым, не удержал равновесие и откинулся назад, опершись на локти. — Подожди… — протест утонул в том взгляде, который Уен устремил на него сверху вниз. В этих глазах уже не было ни стыда — только твердая решимость и жадное любопытство. — Я хочу, — просто сказал он, и его пальцы нашли край чёрной футболки Сана. — Мне тоже хочется сделать тебе приятно. Ткань была мягкой, тонкой от многих стирок. Чон не стал ждать разрешения, которого, он знал, не последует. Вместо этого он взял обеими руками полы футболки и мягко, но настойчиво потянул вверх. Материал скользнул по торсу, обнажая кожу сантиметр за сантиметром. Он остановился, рассматривая открывшееся полотно. Каждый раз было как в первый. Рельеф мышц, твёрдый под кожей, тени в углублениях между ними, шрамы — белесые, рваные линии, рассказывающие истории. Он видел, как под его пристальным взглядом мышцы на животе напряглись ещё сильнее, обозначив пресс, как участилось дыхание, приподнимающее грудную клетку. Он не стал ждать дольше. Наклонившись, Уен прикоснулся губами к коже чуть выше пупка. Сан резко дёрнулся, как от удара током. Его губы, влажные и мягкие, скользили вниз, оставляя на перегретой коже мокрый след. Он целовал его по пути, нежно, почти неслышно причмокивая. Его дыхание, горячее и частое, обжигало чужую кожу. Уен медленно опустился между разведенных ног. Матрас мягко прогнулся под его весом. Его ладони легли на мощные бедра, обтянутые грубой тканью штанов. Пальцы начали двигаться, поглаживая через материал, ощущая под кожей дрожь, которую Сан тщетно пытался подавить. Его взгляд поднялся, встретившись с узкими зрачками. Уен прижался щекой к его животу, чуть ниже пупка, там, где ткань штанов образовывала мягкую складку. — Не бойся, — сказал он прямо в его кожу. Он пытался уговорить это тело, столько лет знавшее только боль, открыться для чего-то иного. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Сан хотел верить. Казалось, даже верил — умом, той частью, что уже успела привыкнуть к этому назойливому солнечному присутствию в своей жизни. Но горло сдавливало невидимой удавкой, мешая дышать полной грудью, а в ушах стоял приглушенный гул тревоги. Пальцы Уена, лежащие на его бедрах, дрогнули. Легкий, почти незаметный тремор выдавал его собственную неуверенность, гигантский ком сомнений, сдавленный в горле. Он сделал глубокий, шумный вдох, пытаясь прогнать дрожь. — Я такого никогда не делал, — признался он. Он оторвался щекой от его живота, чтобы посмотреть ему в лицо. — Я не умею. Но мне хочется попробовать… — продолжил он тише, почти стыдливо. — Хочется, чтобы и тебе было хорошо. Чтобы ты почувствовал то же, что и я. Его руки переместились выше, к поясу. Пальцы нащупали резинку штанов и нижнего белья. Он замер, его веки дрогнули. Он снова взглянул на Сана, ища в его лице хоть какой-то знак — разрешения, запрета, чего угодно. — Скажи, если будет неприятно. И тогда, не дожидаясь ответа, который, как он знал, не придет, Уен потянул ткань вниз. Резинка мягко поддалась, и тяжелая ткань штанов сползла с бедер, утягивая за собой белье. Он аккуратно откинул одежду в сторону, освобождая пространство. И замер. Воздух перехватило в груди. Голова закружилась. Сан лежал неподвижно, сжимая кулаки. Жилки на его шее напряглись, выступив под кожей, как канаты. Он смотрел в потолок, его лицо пыталось сохранить каменный вид, но дышал он рвано, грудью, живот почти не двигался. Опустив взгляд, Уен снова положил ладони на внутреннюю поверхность бедер. Он мягко надавил, разводя их чуть шире, давая себе пространство. Чон закрыл глаза, полностью доверившись инстинкту. Он позволил губам скользнуть чуть выше, к чувствительной головке. Его челюсти были напряжены от непривычного положения, губы неловко обхватили ее. Вкус был новым, солоноватым, совершенно чужим, но от этого не отталкивающим. Сан дернулся всем телом, и глухой, сдавленный звук вырвался из его сжатых губ. Его бедра непроизвольно подались, толкнув член чуть глубже в горячую влажную полость. Уен замер, испуганный этой резкой реакцией, но не отстранился. Он лишь слегка приподнял взгляд, пытаясь в полумраке разглядеть лицо. Тот лежал, запрокинув голову, одна рука была согнута в локте и закрывала половину лица. Он неуверенно попытался вспомнить смутные образы из не случайно увиденных когда-то видео. Он начал медленно опускать голову, позволяя губам скользить вниз, насколько это было комфортно, а затем так же медленно поднимать. Он старался изо всех сил не задеть зубами, боясь причинить малейшую боль. Его правая рука, все это время лежавшая на бедре, начала медленно поглаживать горячую кожу круговыми движениями. Левая же поднялась выше и легла на низ живота Сана, где мышцы сокращались с каждым движением его головы. Над ним дыхание становилось все более рваным, превращалось в серию коротких, хриплых выдохов. Звук, вырывавшийся из его горла, больше не был сдавленным — он стал низким, грудным, почти стонущим. Уен не останавливался. Его собственное возбуждение вернулось тугим, горячим узлом внизу живота. Но сейчас это было неважно. Важен был только Сан. Только это сбитое дыхание, это безмолвное, телесное признание, что то, что он делает, — правильно. Он ускорил движения, стал чуть увереннее, позволив языку скользнуть по чувствительному узлу внизу головки. Ощущение, которое Сан не мог ни назвать, ни классифицировать. Мускулы, вечно готовые к отпору, медленно разжимались, предательски расслабляясь. Дыхание, сначала задержанное в груди, начало вырываться короткими выдохами, над которыми он не имел власти. Он не понимал, что с ним происходит. Это путало, сбивало с толку. Нарастающее, неудержимое покалывание внизу живота, этот жар, расползающийся по венам, это нелепое, предательское желание поддаться, выгнуться навстречу. И тогда, в какой-то момент, его рука, лежавшая в стороне, сжатая в кулак, сама собой разжалась. Ладонь медленно поползла вверх, нащупывая воздух, а затем — мягкие темные волосы Уена. Сан даже не отдавал себе отчета в этом движении. Он хотел остановить. Но в этот самый миг чужие губы снова плотно обхватили его, проскользнув до самой чувствительной головки. По телу прокатились мурашки, тихое мычание вырвалось наружу. И вместо того, чтобы оттолкнуть, его пальцы непроизвольно сжались, глубже вплетаясь в черные волосы. В голове у Сана пронеслась абсурдная смутная мысль. Так не бывает. Никто не мог просто так, одним прикосновением, одной своей наглой, святой настойчивостью стереть годы окаменевшего страха. Заставить забыть о скверне, которой его когда-то коснулись. Уен делал невозможное — он замещал старые, уродливые отпечатки новыми, жгучими и желанными. И в этом ослепительном, пугающем откровении Сану на мгновение показалось, что он вот-вот нащупает их — маленькие, скрытые в шелке волос рожки. Потому что только существо не от мира сего, дьявол или ангел (а для него в этот миг разницы не было), могло быть таким. Таким бесстыдным в своей нежности, таким пронырливым в своем желании дарить удовольствие, таким неземным в способности заставлять его, окаменевшего и израненного, хотеть. Хотеть больше. Хотеть потеряться. Сан, погруженный в ощущения, почти машинально провел ладонью с виска Уена вниз, к его щеке. Пальцы скользнули по горячей, влажной от усилий коже, остановившись на линии скулы. Чон почувствовал это движение и тут же поймал блуждающую ладонь и, не глядя, прижал ее обратно к своей щеке, приникнув к теплой коже всем лицом. Ободренный этой немой, но такой красноречивой реакцией, он попытался опуститься еще глубже. Но его челюсти устали, а рефлекс предательски сжал горло. Он отступил на несколько сантиметров, вернувшись к чувствительной головке, обхватив ее губами и языком. И этого оказалось достаточно. Пальцы Сана, все еще вплетенные в его волосы на виске, судорожно дёрнулись. Вся его мощная фигура напряглась. Он резко отвернул голову набок, губы его плотно сжались, сдерживая стон, но из горла вырвался резкий, прерывистый вздох, похожий на всхлип. Уен ощутил пульсацию у себя на языке и мгновенно среагировал, плотнее обхватив губами. Мысль о том, что придется отстирывать тёмные простыни, мелькнула где-то на задворках сознания, окрашенного эйфорией от того, что он смог, смог довести его до этого. Он задержал горячую влагу во рту, морщась от непривычного горьковатого привкуса, но не отпуская. Инстинктивно он сглотнул, чувствуя, как тепло разливается по горлу. Только тогда, когда пульсация окончательно стихла, он медленно, с тихим влажным звуком отпустил его, отстранившись. Он поднял взгляд, вытирая тыльной стороной ладони мокрый подбородок. Сан лежал, одна рука покоилась на груди, другая прикрывала глаза согнутым предплечьем. Его грудная клетка тяжело и прерывисто вздымалась, в тишине комнаты гулко отдавалось его дыхание. Чон привстал на колени, раздвинув бедра по обе стороны от лежащего Сана. Он возвышался над ним теперь, опираясь ладонями о смятую простыню по бокам от его торса. Их лица оказались на одном уровне, разделенные лишь несколькими сантиметрами влажного, тяжелого воздуха. Он смотрел, как никогда не видел его раньше. Кожа на лице и шее Сана была окрашена густым, неровным румянцем, который делал его похожим на вареного рака. Его губы, обычно плотно сжатые, были слегка приоткрыты. Капли пота блестели на висках и в углублении ключиц. Но самое поразительное были глаза. Уен коснулся его предплечья, которое все еще прикрывало половину лица, и медленно, без усилия, отвел его в сторону. Глаза были влажными, веки тяжело и медленно моргали. Взгляд его, обычно такой острый и сосредоточенный, сейчас был расфокусированным, мягким, пьяным от пережитых ощущений. — Все хорошо? — прошептал Чон, сам почти не веря, что может задать такой простой вопрос после всего, что только что произошло. Сан не ответил. Он лишь повернул голову набок, уткнувшись щекой в подушку, и издал какой-то глухой, нечленораздельный звук. Его грудная клетка все еще тяжело вздымалась, пытаясь поймать ускользающий ритм. Уен медленно опустился сверху, всем своим весом, еще липким от пота, тяжестью уставшего, но счастливого тела. Он устроился на нем, прижавшись грудью к его груди, животом к животу, а своим носом — к мокрой коже его шеи. — Ты мне так сильно нравишься, — выдохнул Уен прямо в его кожу, слова смешались с жаром его дыхания. — Просто невыносимо. Сан, лежавший под ним, наконец пошевелился. Его руки, до этого лежавшие беспомощно по сторонам, медленно поднялись и обогнули чужую спину, ладони легли на его лопатки. — Нам надо еще раз помыться, — губы Уена коснулись места под челюстью. — Мы оба липкие. Священник говорил о демонах, соблазняющих плоть, о падших ангелах, являющихся в облике красоты, чтобы увлечь душу в погибель. Тогда эти слова были абстрактным ужасом. Теперь они обрели плоть, тепло, вкус. Уен был этим демоном. Не с рогами и хвостом, а с улыбкой и слишком живым смехом. Как сказать, что думаешь о падших ангелах и спасении души, когда душа, кажется, уже давно продана, и покупателем стал этот хрупкий, назойливый демон в облике студента? Как объяснить, что «грех» в этой комнате чувствовался как единственное истинное очищение за все годы его жизни?

***

Аккуратно подстриженные газоны, группы деревьев, искусственный ручей, перекинутый изящным мостиком. И в самом сердце этого ландшафтного парка, подобно хрустальной росе на лепестке, сверкал на зимнем солнце огромный стеклянный купол. Оранжерея. Слова Есана, сказанные когда-то в его кабинете легким, почти мечтательным тоном, всплыли в памяти Сонхва. Тогда они были просто штрихом к портрету человека, который заботился о Кане. Теперь же это описание обретало новый, реальный смысл. Он, сопровождаемый телохранителями, шел к боковому входу в стеклянную конструкцию — не к парадному. Молчаливым жестом ему указали на узкую, выложенную темным камнем тропинку, которая вилась между кустами. Под ногами мягко шуршали опавшие листья, застрявшие между камней. Он шагал ровно, его темное пальто было застегнуто на все пуговицы. Но внутри всё было сжато в тугой комок. Каждый шаг по этой каменной тропке приближал его к человеку, который держал в своих руках нити этой смертельно опасной игры. К Минги и Есану. К спонсору клиники. К потенциальному убийце. Дверь в стеклянной стене была уже открыта. Телохранители посторонились, пропуская его внутрь. И Сонхва замер на пороге. Реальность превзошла даже воспоминания Есана. Воздух, влажный, густой и тёплый, обволок его лицо, контрастируя с уличной прохладой. Пахло не просто землёй, а десятками оттенков зелени. Под стеклянным куполом, уходившим куда-то ввысь, кипела жизнь. И в самом центре этого буйства красок, там, где тропинка расширялась в небольшую площадку, стоял простой, но изящный столик и два кресла. За одним из них сидел мужчина. На Чонхо были темные брюки и мягкий свитер, на спинке кресла небрежно висел пиджак. В руках он держал тонкую фарфоровую чашку, поднося ее к губам. Он смотрел куда-то вглубь зарослей, словно размышляя о чем-то своем. Лишь когда шаги Сонхва зазвучали по каменной дорожке, он медленно повернул голову. Пак преодолел оставшееся расстояние. Он остановился перед столиком на почтительной дистанции и, соблюдая формальности, слегка склонил голову. — Господин Чхве. Благодарю, что нашли время для встречи. Чонхо взглянул на него. Его взгляд был тяжелым, проницательным, лишенным дружелюбия, но и без открытой враждебности. Он поставил чашку на блюдце с тихим звоном и ладонью показал на кресло напротив. — Присаживайтесь пожалуйста. Тот кивнул и занял указанное место, сняв шарф и положив его на колени. Он позволил себе на секунду окинуть взглядом ближайшие растения, стараясь совладать с внутренним напряжением. Чхве отложил чашку в сторону и сложил руки на столе, его пальцы сцепились. Вся его расслабленность куда-то испарилась, уступив место холодной серьезности. — Расскажите, доктор Пак. Что именно вас беспокоит? И, что более важно, — он сделал едва заметную паузу, — почему вы пришли с этим именно ко мне? Сонхва встретил его взгляд прямо. Бежать от ответа или увиливать смысла не было. — Мои опасения касаются текущей деятельности клиники. И того направления, которое сейчас активно развивается. Нового реабилитационного центра. — Продолжайте. — Я заметил, что Хюн Су подписал с вами документы о спонсорстве этого центра. Ваше имя и ваши ресурсы теперь неразрывно связаны с этим проектом. — Он говорил четко, спокойно, как на консилиуме. — И я счел необходимым встретиться с вами лично, чтобы обсудить, как на самом деле обстоят дела. Потому что то, что я обнаружил, выходит далеко за рамки обычной медицинской практики. Он сделал небольшую паузу, давая словам проникнуть в сознание собеседника. — Я не знаю, насколько вы осведомлены о деятельности господина Хюн Су в целом. Возможно, для вас он просто талантливый управленец, но должен предупредить: информация, которой я располагаю, известна уже не только мне. И расследование, поиск улик — всё это началось не по моей личной инициативе. Я оказался вовлечен, и теперь у меня нет выбора, кроме как идти до конца. Чонхо слушал, не перебивая. Его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз что-то шевельнулось — холодный, аналитический огонек. — Вы говорите об уликах и о расследовании. Это уже звучит как уголовное дело, доктор Пак. Вы обвиняете Хюн Су в чем-то конкретном? Или это пока лишь ваши подозрения? — Подозрения переросли в уверенность. Я не знал, не предполагал, что подобное может происходить буквально у меня под носом. Пока мне не открыл глаза один человек. Человек, с которым я теперь вынужден работать вместе, чтобы найти способ остановить это. Клиника уже несколько лет, под видом стандартной фармакотерапии, травмирует своих пациентов. Препараты, которые выдают за обычные антидепрессанты или корректоры… содержат наркотические вещества. Сильнодействующие, вызывающие быстрое привыкание и разрушающие психику. Их формула нестабильна, побочные эффекты ужасающи, а отмена ведет к ломке, которая может сломать человека окончательно. — Этот человек, который открыл вам глаза, он доказал свои слова? У него есть доказательства? — По большей степени доказательства у меня, — коротко ответил Сонхва. — Есть люди, которые пострадали. Есть данные о том, что за этим стоят не только Хюн Су, но и другие, более влиятельные фигуры. — Чон Хенсок, щедро финансирующий этот цирк, случайно не входит в их число? Сонхва понимал, что сейчас решается всё. Любое неверное слово — и тончайшая нить возможного союза порвется. — У меня нет прямых доказательств против господина Чона, — сказал он осторожно. — Но его деньги текут в проект. А контроль над поставками ключевых компонентов осуществляет человек, лично рекомендованный им. — Человек, лично рекомендованный Хенсоком? — переспросил он, и в его голосе прозвучала заинтересованность. — У вас есть имя? — Нет. К сожалению, я не располагаю такими деталями. Мне удалось… наладить рабочий контакт со старшим ассистентом лаборатории нового центра. Девушка по имени Дживон. Она отвечает за фармакологическую часть. От неё я и узнал о логистике и о том, что ключевые прекурсоры импортируются, а весь процесс курирует некто, кого лично порекомендовал господин Чон. Больше она не сказала. Да и, честно говоря, у меня сложилось впечатление, что она либо сама не до конца осознаёт масштаб и истинную природу того, над чем работает… Либо притворяется наивной. Чонхо медленно откинулся на спинку кресла, его взгляд ушёл куда-то вглубь оранжереи, в буйство растений. — Человека я, возможно, предположить могу, — произнёс он наконец тихо и задумчиво. — У Хенсока есть люди на всех уровнях, особенно в сферах, связанных с грузоперевозками и таможней. Но выносить суждения, не имея фактов, — не в моих правилах. — Он перевёл взгляд обратно на Сонхва. — Вы говорите об уликах. Конкретизируйте. Что у вас есть сейчас? — Во-первых, материальные доказательства. Я изъял несколько образцов препаратов, которые выдаются пациентам под видом терапии. Я отправил их на анализ в частную лабораторию, принадлежащую моему знакомому. Мы получили полный химический анализ. Он сделал паузу, давая Чонхо осознать сказанное. — Во-вторых, документы. У меня есть доступ к архивам клиники. Я видел, как переписываются медицинские карты. Результаты анализов заменяются на «удовлетворительные» или «в норме». История болезни превращается в сказку о выздоровлении, в то время как пациент разрушается. У меня есть копии некоторых из таких отредактированных записей. В-третьих, — голос Сонхва стал чуть тише, но твёрже, — личный опыт. Мне самому подсыпали этот наркотик, и я испытал его действие на себе. — Образцы из частной лаборатории, — начал он медленно, — могут быть оспорены в суде как добытые с нарушением. Копии медицинских карт, даже явно сфабрикованные, — это косвенная улика. Можно сказать, что это врачебная ошибка или халатность отдельного сотрудника. Ваши личные ощущения субъективны. Он поставил локти на стол и сложил пальцы домиком, пристально глядя на Сонхва поверх них. — Это мало, доктор Пак. Слишком мало для того, чтобы свалить такую махину, как Хюн Су, и, возможно, стоящих за ним людей. — Я понимаю, — тихо согласился Пак. В его голосе не было разочарования. — Добиться существенных, неоспоримых доказательств тяжело. Они тщательно заметают следы. Но это всё, что у меня есть на данный момент. И этого достаточно, чтобы донести до вас, что в клинике не чисто. В оранжерее повисла тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием и далёким щебетом птиц за куполом. Чонхо изучал его долгим, тяжёлым взглядом. — И в чём же цель вашего визита ко мне? — спросил он наконец. — Вы излагаете факты, рисуете мрачную картину… Но что вы хотите от меня? — Я не хочу показаться наивным, господин Чхве, — начал он, и в его тоне звучала горькая, самоироничная нота. — У нас, у тех, кто пытается копать, нет ни власти, ни защиты. Один неверный шаг — и нас раздавят, даже не заметив. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Ваше слово имеет вес. Ваши ресурсы могут обеспечить безопасность и дать доступ к информации, которая для нас закрыта. Я пришёл, потому что понимаю: в одиночку нам не справиться. Нам нужна… если не союзник, то хотя бы «подушка безопасности». Кто-то, кто сможет действовать там, где мы бессильны. Я всего лишь психотерапевт, затянутый в эту помойку. А вы — человек, который может влиять на правила игры. Он сказал это без лести, с холодной прямотой. — Это не наивность, доктор Пак. Я всё понимаю, — произнёс он. — Но у меня возникает другой, гораздо более важный вопрос. С чего вы решили, что мне можно доверять? Его взгляд стал не просто тяжёлым, а пронизывающим насквозь. — Вы только что обрисовали схему, в которую вовлечены серьезные люди. Вы принесли мне полунамёки и улики, которых недостаточно для суда, но более чем достаточно для того, чтобы я стал проблемой для очень могущественных людей. — Он наклонился вперёд, и его тень накрыла стол. — И при этом вы ничего не знаете обо мне. Только то, что я дал деньги на этот центр и что у меня есть… определённые связи. Что, если я не союзник? Или что, если я просто использую вашу информацию, чтобы убрать конкурента, а потом замну всю эту историю, похоронив заодно и вас, и ваших друзей? С чего вы взяли, что ваша доверчивость не приведёт вас прямиком в могилу? — Вы правы, я не знаю вас. И у меня действительно нет гарантий, что вы не решите просто устранить проблему в лице меня и тех, кто копает. — Он слегка склонил голову, как бы соглашаясь с неизбежным. — Но, видите ли, у меня и нет другого выбора. Я уже по уши в этой трясине. Меня либо сомнут те, кого мы пытаемся остановить, либо… — он сделал едва заметную паузу, — …предаст потенциальный союзник. Разница невелика. Мне, если честно, уже всё равно. Он произнёс это с такой леденящей, обезоруживающей искренностью, что даже Чонхо на мгновение замер. — Но вы, кажется, упускаете один важный момент из виду, — продолжил Сонхва. — Я пришёл к вам не просто как отчаявшийся человек. Я пришёл как лечащий врач Есана, который, судя по всему, является для вас важным. И который, в свою очередь, считает вас хорошим человеком. Более чем хорошим. Он доверяет вам. И, что ещё важнее, — голос стал чуть тише, — вам доверяет Минги. Чхве медленно приподнял одну бровь. Его каменное лицо дрогнуло, в глазах мелькнуло что-то сложное. — Минги, — повторил он. — Да, он говорил мне, что в клинике не всё чисто. И да, я знал об этом ещё до вашего прихода. Мне было интересно послушать, что скажете именно вы. Но вот что я не понимаю, — он сложил руки на столике, — как так вышло, что он, судя по всему, приклеился к вам? И даже, получается, ввёл вас в курс дела? Сонхва позволил себе слабую, почти невидимую улыбку. — Он ко мне не приклеился. Он пришёл из-за человека, который ввязал меня во всё это с самого начала. Тот, кто первым открыл мне глаза на то, что происходит в клинике. Минги соизволил работать с нами с непонятной решимостью, но хотел разобраться, кто я такой и какую роль во всём этом играю. Он мне не доверяет. — Этот человек, открывший вам глаза, кто он такой? Как он узнал о клинике и наркотиках? И если он такой всезнающий, почему не принёс вам веских доказательств сам, а переложил поиски на вас? — Его зовут Ким Хонджун. Откуда он узнал — для меня до сих пор загадка. Он не из тех, кто разбрасывается объяснениями. Что касается доказательств… Его методы несколько радикальнее. Он не ищет улик для суда. Он их устраняет. Он выдержал паузу, глядя прямо в глаза Чонхо, понимая, что сейчас говорит то, что может либо окончательно привлечь, либо безвозвратно оттолкнуть этого могущественного человека. — Думаю, мне нет смысла это скрывать. Хонджун ведёт свою зачистку. Наркопритонов, точек, где эти наркотики фасуют или продают. И людей, которые за этим стоят. Он не полицейский и не следователь. Его доказательство — это часто труп. Он много кого убил, господин Чхве. Тех, кто был замешан в этом грязном бизнесе. Он нашёл нить, ведущую к клинике, и потянул за неё, а потом пришёл ко мне, потому что просто тыкнул пальцем в небо, чтобы использовать и копать изнутри. Все поиски бумажных улик он переложил на меня. Сам же предпочитает действовать более прямолинейно. Чонхо сидел неподвижно, его лицо снова стало непроницаемой маской. Он оценивал. Взвешивал. С одной стороны — психотерапевт с сомнительными уликами и фаталистическим спокойствием. С другой — тень убийцы, уже ведущего кровавую войну на периферии этой истории. И между ними — Минги и Есан, два человека, которых он считал своими. — Вы собрали интересную компанию, доктор Пак. Он поднялся с кресла, его движения были плавными. Он подошёл к ближайшему кусту, провёл пальцем по нежному лепестку, но его мысли были явно далеко. — Вы правы в одном, — сказал он, не оборачиваясь. — Есан для меня важнее всего на свете. И Минги, он мне тоже семья. — Он повернулся к Сонхва. — Хорошо. Допустим, я становлюсь вашей подушкой безопасности. Что конкретно вы от меня хотите? — Мне нужен доступ к информации, которую я не могу получить сам. Имя человека Хенсока, который курирует поставки. Возможность безопасно передавать вам то, что мне удастся найти. И гарантия, что если нас накроют, у наших «союзников» будет шанс уйти из-под удара. — Он сделал паузу. — А взамен… Я предлагаю себя в качестве вашего глаза и уха внутри центра. Я — то самое «лицо проекта». Ко мне будут приходить отчёты, меня будут посвящать в планы. Всё, что я узнаю, будет вашим. И когда придёт время наносить удар, у вас будут не только косвенные улики, но и человек, который сможет рассказать, как всё было устроено изнутри. Даже если я могу и не дожить до суда. Чонхо смотрел на него долго, его взгляд сканировал каждую черточку лица Сонхва, ища слабину, ложь, страх. Не нашёл. — Ставите на кон свою жизнь. — Уселся он обратно. — Ладно. Я вас понял. Он откинулся на спинку кресла, его пальцы снова сложились. — А теперь о вашем радикальном друге, Хонджуне. Он продолжит свою зачистку? — Скорее всего, да, — честно ответил Пак. — Я не могу его контролировать. И не пытаюсь. — Мудрое решение, — сухо заметил Чхве. — Но предупредите его неофициально от меня: если его деятельность начнёт создавать излишний шум или поставит под угрозу моих людей, я буду вынужден принять меры. Сонхва кивнул. Он и сам этого хотел, но знал, что передать такое послание Хонджуну будет всё равно что плевать против ветра. — Я передам. Но не гарантирую, что он послушает. — Эта ваша… команда, — произнес он, растягивая слово. — Вы упомянули себя, Хонджуна, Минги и Есана. Это весь список? Или за вами тянется ещё чей-то шлейф? Пак почувствовал, как в сердце неприятно заныло. Он знал, что этот вопрос неизбежен, но от этого не становилось легче. — Изначально было только двое: я и Хонджун, — начал он, тщательно подбирая слова. — Потом, как вы знаете, подключились Минги и, по его стопам, Есан, хотя роль последнего я стараюсь минимизировать. Но недавно… В эту историю втянулись ещё двое. Против моей воли. Чонхо приподнял одну бровь, но промолчал, давая ему продолжить. — Уен и Сан. — Сонхва произнес эти имена тихо. — Уен — мой близкий друг. Мы давно знакомы. Вы с ним даже однажды пересекались в клинике, когда приводили Есана. Сан — его близкий человек. Изначально он был подпольным бойцом, но после недавних событий его деятельность, судя по всему, прекратилась. — Уен, — медленно повторил Чонхо, и в его голосе появилась странная нота. — Какое у него полное имя? Сонхва на мгновение замер, внутренне насторожившись. Вопрос прозвучал слишком уж конкретно. — Чон Уен, — ответил он, внимательно следя за реакцией собеседника. — Интересное совпадение. Расскажите о его семье. Пак почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он нахмурился, его собственные защитные барьеры поднялись мгновенно. — Господин Чхве, Уен не имеет к этому делу никакого отношения. Я всячески стараюсь оградить его от деталей. — Вы просите моего доверия и сотрудничества, доктор Пак. А значит, скрытность неуместна. Особенно когда фамилия всплывает такая… знаковая. Кто его родители? Он сжал губы. Он хотел отказаться, сослаться на конфиденциальность, но понимал — этот человек не отступит. Он тяжело вздохнул, смиряясь с необходимостью. — Его мать — Чон Юри. Занимается ресторанным бизнесом. Отец — Чон Джихо. Он был офицером полиции. Сейчас его нет в живых. Чхве замер, его взгляд ушёл куда-то вдаль, но Сонхва видел, как в его глазах промелькнуло быстрое, почти машинальное вычисление. Сопоставление фактов. — Чон Джихо… — пробормотал он. — Да, слышал о таком. Не суть важно. — Он отмахнулся, но Пак уловил, что это не просто отмашка. Информация была принята к сведению, отложена в некий внутренний архив. Затем Чонхо снова сосредоточился на нем. — Так значит, теперь в вашем маленьком кружке шесть человек. Разрозненных, с разными мотивами и степенью вовлечённости. — Я бы не сказал, что это «кружок», — поправил Сонхва, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу. — И я, повторюсь, не хочу видеть Уена и Сана замешанными в это глубже, чем они уже есть. — Я хочу видеть картину целиком. Не по пересказам, а своими глазами. Я хочу услышать всех. — Что вы имеете в виду? — Я хочу встретиться со всеми вами. В одном месте. — Чонхо скрестил руки на груди. — Вы, Хонджун, Минги, Есан, Уен и Сан. — Это… не самая лучшая идея, — осторожно сказал он. — Люди очень разные. Темпераменты… — Темпераменты меня не интересуют. Меня интересуют факты и мотивы, — отрезал он. — Договоритесь о времени и месте. Я приеду. Или вы приедете ко мне. — Я попробую собрать их всех, но должен вас предупредить, — он посмотрел ему прямо в глаза, — будьте готовы к Хонджуну. Он не отличается дипломатичностью. Сквернословие и импульсивность — его второе имя. Он может сказать что угодно и когда угодно. И его совершенно не волнует, кто перед ним. На губах Чонхо впервые за всю встречу дрогнуло нечто отдалённо напоминающее усмешку. Невесёлую, скорее, понимающую. — Не беспокойтесь, доктор Пак. Со сквернословами и импульсивными людьми я имею дело регулярно. Договоритесь и дайте мне знать. И передайте Минги, чтобы вёл себя осторожнее. Его болтовня иногда опережает мысль. Чонхо затих. Он не встал, не сделал прощального жеста. Он просто остался сидеть, его взгляд, до этого такой пронзительный и аналитический, смягчился, уйдя куда-то внутрь, к мыслям, которые явно были тяжелее. — Прежде чем вы уйдете, доктор Пак, — его голос прозвучал тише, лишившись прежней деловой резкости. — Я хотел бы поговорить с вами как с врачом. О Есане. Сонхва, уже собиравшийся подняться, замер на полпути. Он медленно опустился обратно в кресло, его лицо отразило искреннее удивление. — Говоря откровенно, — начал Пак, — Есан выглядит сейчас гораздо лучше, чем когда я только начал с ним работать. Он стал увереннее, бодрее. На сеансах он больше говорит, анализирует, задает вопросы. Терапия, судя по всему, идет ему на пользу. — Я вижу, — он смотрел не на Сонхва, а на свои собственные руки, лежащие на столе. Его пальцы медленно сцепились. — Я вижу, как он с каждым днем будто расцветает. И я безмерно рад этому. И благодарен вам. Он поднял взгляд, и в его обычно незыблемых глазах психотерапевт увидел тень чего-то редкого и уязвимого — страха. — Но скажите мне, есть ли шанс, что он снова замкнется в себе? Сонхва почувствовал, как профессиональная дистанция в нем столкнулась с чем-то иным. Он отвел взгляд в сторону, к стройным цветам, будто ища в их совершенстве ответа на несовершенство человеческой души. — Человеческая психика, господин Чхве, особенно после такой травмы, как у Есана, — вещь непредсказуемая, — сказал он мягко, но без прикрас. — Да, сейчас ему лучше, но травма… Она никуда не девается. Она становится частью личности. Может наступить период, когда все будет хорошо, а потом какой-то триггер, случайное слово, воспоминание, звук, запах, и защитные механизмы снова сработают. Он может отступить назад и закрыться в себе. Чонхо кивнул, словно ожидал именно этого ответа. — Тогда позвольте задать вопрос иначе. Вы, судя по всему, в курсе характера наших с Есаном отношений. — Да, я в курсе. И считаю, что ваша поддержка и ваши чувства были для него одним из ключевых факторов прогресса. — Он медленно кивнул, не скрывая. — Исходя из этого. Каковы будут последствия для него в случае моего ухода? Воздух в оранжерее, казалось, застыл. Далекий щебет птиц звучал как насмешка. Сонхва замер, его профессиональное спокойствие дало трещину. Он смотрел на Чонхо широко раскрытыми глазами, в которых читалось неподдельное изумление и нарастающее понимание. — Простите за прямоту, — тихо сказал он, — но вы спрашиваете об этом, потому что разлюбили его? Горькая, беззвучная усмешка исказила губы Чонхо. — Разлюбить его я не смогу никогда. Даже если захочу. Причина в другом. Сонхва замолчал, переваривая это. Перед ним был не могущественный бизнесмен, а человек, разрывающийся между любовью и каким-то страшным решением. — Я не имею права раскрывать детали терапии Есана, — начал он осторожно. — Но как человек, который видел глубину его ран… Если тот, кого он пустил так близко, в кого он вложил возрождающееся доверие и любовь, уйдет, особенно сейчас, в этот надежный период… — Сонхва вздохнул. — Это, с высокой долей вероятности, станет для него возвращением к началу. Он не просто замкнется, он может поставить крест на возможности доверять кому-либо вообще. И уж тем более на романтических отношениях. Вся проделанная работа может быть перечеркнута. Чонхо слушал, не двигаясь. Его лицо стало маской из бледного мрамора, но Сонхва видел, как дрогнула мышца на его скуле. — Доктор Пак, — произнес он. — То, что я скажу дальше, — это не оправдание. Я прошу вас выслушать меня.