На самом дне

«Господин Чон, Игра в одиночку редко приносит победу. Даже самому искусному игроку нужна доска, на которой можно расставить фигуры, и союзник, который понимает правила. Считайте это не угрозой, а приглашением к партнерству. Ваши ресурсы и доступ к информации, помноженные на моё понимание внутренних механизмов и слабых мест противника, могут дать результат, недостижимый по отдельности. Куда интереснее не просто наблюдать, как чужой замок даёт трещины, а аккуратно извлекать из его стен кирпичи, пока он не рухнет от собственной тяжести. В качестве демонстрации доброй воли и серьёзности намерений прилагаю кое-что, что может вас заинтересовать. Всё, что вам нужно, — на флешке. Если хотите узнать больше, позвоните по номеру ниже.» Ниже был номер телефона. И маленькая, чёрная, ничем не примечательная флешка. Юнхо подключил её к своему ноутбуку. Папки внутри были названы с простотой: названия папок были простыми и понятными: «Переводы», «Накладные», «Отчёты». Он открыл первую. Это были копии банковских выписок. Огромные суммы, уходившие с личных и корпоративных счетов в фонд строительства реабилитационного центра, возглавляемого Хюн Су. Но суммы не сходились. Часть денег утекала через цепочку подставных фирм, а оттуда — на счета, которые не имели никакого отношения к медицине или благотворительности. Накладные по строительству показывали закупку материалов по завышенным в разы ценам у фирм-однодневок. Отчёты по убыточным проектам — намеренное банкротство перспективных стартапов после вливания в них крупных сумм, после которых активы таинственным образом переходили к другим, менее известным компаниям. Казалось, будто кто-то годами сидел внутри финансового отдела его отца, собирая доказательства. Юнхо несколько минут пребывал в безмолвии, созерцая экран. Затем он неспешно извлёк из кармана мобильный телефон и набрал номер, указанный в письме. Раздались два гудка, и на третьем соединение было установлено. В трубке воцарилась тишина, напряжённая и выжидательная. — Алло, — произнес Чон. — С кем я говорю? — Чон Юнхо. А вы кто? С той стороны пауза затянулась на пару секунд. — Пак Сонхва. Имя всколыхнуло память. Он мгновенно вызвал в уме воспоминание — тот ужин. «Лицо проекта», как его представил Хюн Су. Человек, сидевший тогда за одним столом с его отцом. — Доктор Пак, — протянул Юнхо, и его собственный голос наполнился ледяной язвительностью. — Я только что получил весьма любопытное письмо, в котором содержатся сведения, порочащие моего отца и ваш центр. Также в письме указан номер вашего телефона. Будьте любезны объяснить мне, какова цель этих действий? Он слышал, как на том конце провода Сонхва замер. — Полагаю, между нами произошло недопонимание, — наконец произнес собеседник. Его голос утратил долю профессиональной гладкости, стал жестче. — Я не отправлял вам никаких писем. Вы упомянули порочащие сведения… Вы уже ознакомились? — Достаточно, чтобы понять, что мой отец оплачивает ваши сомнительные опыты, — отрезал Юнхо. — Вы с вашим руководителем решили прибегнуть к шантажу в отношении сына своего инвестора? Или это какой-то хитрый ход в вашей корпоративной войне? — Господин Чон, будь я на стороне Хюн Су и вашего отца, я бы не стал анонимно отправлять вам документы, которые их же и изобличают. И уж точно не стал бы раскрывать своё имя. Письмо было не моей инициативой, но его цель, кажется, — заставить нас поговорить. Возможно, отправитель считает, что вы можете оказать мне содействие. Юнхо опустил взгляд, прижав телефон к уху. Его взор был устремлён на экран ноутбука, где выстроились в ряд колонки цифр — денежные средства его семьи. В голосе Сонхва не было и намёка на ложь. — Содействие? — тихо, почти с усмешкой, повторил он. — Что вы мне предлагаете? — Я ничего не предлагаю, — холодно парировал Пак. — Но для начала нужно честно ответить на один вопрос. Какие у вас отношения с отцом? — Сонхва, — голос стал еще тише, но от этого каждое слово приобрело лезвийную остроту. — Не стоит притворяться, будто вы не в курсе. Письма полны подробностей моей личной жизни, о которой не знает почти никто. Так что давайте опустим этот этап наигранного неведения. Тот, кто прислал мне компромат на моего отца, знает о моем отношении к нему все. — Я не знаю, что именно содержится в тех письмах, которые вам приходят. И я не знаю, кто их отправляет. Но я с абсолютной уверенностью могу сказать одно: это не я. Всё, что я знаю о вас, господин Чон, известно любому, кто хоть немного интересуется вашей семьёй. Юнхо закрыл глаза. Либо Сонхва был блестящим лжецом, либо… — Я ненавижу его, — произнес он, и слова наконец вырвались наружу. — Тогда нам нужно встретиться, поговорить. Не по телефону. — Если говорить, то на моих условиях, — моментально отреагировал Чон. — Если вы соглашаетесь на эти условия, значит, вам и вправду есть что сказать. Если же нет, то всё это пустые слова, и наш разговор окончен. — Хорошо, я согласен. Когда и где? — Завтра вечером. Я пришлю вам адрес, где я вас буду ждать.

***

Юнхо сидел в машине, неподвижный, как изваяние. Двигатель был заглушен, но тишина в салоне не приносила покоя. Он припарковался в тени дворика, в конце узкого переулка, где свет уличных фонарей почти не достигал земли. Он скрестил руки на груди. В боковом зеркале заднего вида, настроенном под нужным углом, он увидел, как из темноты переулка появляется фигура. Высокая, подтянутая, в длинном тёмном пальто, которое колыхалось вокруг ног в такт шагам. Сонхва шел спокойно, без оглядки, его шаги были размеренными, уверенными. Слишком уверенными для человека, который шел на встречу с сыном главного инвестора. Либо он был идиотом, либо у него были козыри. Перед встречей он проверил глок и поставил на предохранитель. Сейчас пистолет лежал под водительским сиденьем. Убрать этого доктора не составило бы труда. Одна пуля в висок, и всё. Мысль об убийстве была столь же ясной и логичной, как математическая формула. Этот человек знал слишком много. Он ненавидел, когда им манипулировали. Анонимное письмо, точные детали его отношений с Минги — всё это было слишком. Кто-то играл с ним, и Сонхва, волей или неволей, был связан с этим. Пассажирская дверь открылась с тихим щелчком, впуская внутрь струю холодного, влажного ночного воздуха. Пак сел на переднее сиденье, плавно закрыв за собой дверь. Салон наполнился легким запахом парфюма. Психотерапевт повернулся к нему. Его лицо в полумраке было спокойным, собранным. Он даже слегка вежливо улыбнулся. — Господин Чон. Спасибо, что нашли время. На том ужине, к сожалению, не получилось пообщаться по-человечески. Познакомимся сейчас. Меня зовут Пак Сонхва. Он протянул руку для рукопожатия. Вежливый, дурацкий жест в этой напряженной обстановке. Юнхо медленно перевел на него взгляд. Его собственное лицо оставалось каменным, но в глазах, лишенных всякого тепла, вспыхнули холодные искры презрения. — Мне ни к чему знакомства, — голос прозвучал без интонаций, резанув тишину салона. — Я здесь, чтобы поговорить по делу. Он не принял протянутую руку. Сонхва, не смутившись, опустил ее на колено. Его улыбка не исчезла, но стала более сдержанной. Он оглядел тесный салон, его взгляд скользнул по затемненным стеклам, по пустому заднему сиденью. — Понятно. Поедем куда-нибудь или поговорим здесь, в потемках? — Здесь, — отрезал Юнхо. — Говорите. Начните с самого важного. Зачем вы все это затеяли? — Повторюсь, письма — не моя «затея». Но я пришел к выводу, что у нас общие интересы. Вернее, общий враг. — Враг? — Чон хмыкнул. — Вы, психотерапевт из клиники, которую щедро финансирует мой отец, называете его своим врагом? Звучит как дешевая провокация. — Ваш отец всего лишь связующее звено. Меня интересует то, куда идут его деньги. Реабилитационный центр — это фасад, господин Чон. Ваш отец, Хюн Су и люди, стоящие за ними, создают не клинику, а фабрику по производству сломленных людей. — И вы, его главный врач, внезапно прониклись совестью? — голос был полон яда. — Я стал врачом, чтобы помогать, а не калечить. А когда понял, что происходит, пути назад уже не было. Теперь я либо соучастник, либо угроза проекту. И я выбрал второе. Юнхо медленно покачал головой. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, впивался в лицо Сонхва, ища ложь. — Исходя из писем, — начал Чон, — создается впечатление, что вы можете помочь убрать моего отца. Или это просто пустые слова? — Убрать? Нет. Я не киллер и не шпион. Я — психотерапевт. Моё оружие — информация и понимание механизмов нашей клиники. — Он посмотрел на него прямо. — Но я могу рассказать вам то, чего нет ни в одном отчёте, ни в одной банковской выписке. Я могу рассказать, что на самом деле происходит в стенах того центра, который ваш отец так щедро финансирует. И почему это должно волновать лично вас. Юнхо погрузился в размышления, обдумывая услышанное. Воздух в салоне казался густым от невысказанных угроз и возможностей. Пистолет под сиденьем все так же звал его, суля быстрый, простой выход. Но что тогда? Письма не прекратятся. Отец не остановится. Минги… Минги останется мишенью в игре, правил которой он не знал. Убийство Сонхва было бы актом глупой, животной ярости. А Юнхо ненавидел глупость. Он медленно, почти неохотно, оторвал взгляд от лица психотерапевта и уставился в темноту за лобовым стеклом. — Допустим, я вас слушаю. — Центр — не просто кормушка для отмывания денег, — начал Сонхва, его голос приобрёл размеренные интонации. — Это площадка для опытов над людьми. Под видом инновационной терапии там тестируют наркотик. Сильнодействующий, нестабильный, вызывающий быстрое привыкание и разрушение. Ваш отец, через подставных лиц и сложные цепочки, обеспечивает финансирование и логистику для ключевых компонентов. Хюн Су — лицо и организатор. Но без денег и прикрытия вашего отца этот конвейер бы не разросся. Он сделал паузу, давая впитать информацию. — Люди, которые попадают туда «на лечение», становятся подопытными кроликами. Их ломают, чтобы потом, возможно, продавать это «лекарство», находя так легкую прибыль. Или создать армию зависимых и послушных. Я не знаю конечной цели. Но знаю, что ваш отец в этом участвует. — И что? — Юнхо нахмурился. — Вы думаете, эта сказка меня шокирует? Вы думаете, я не знаю, на что способен мой отец? Он продал бы душу дьяволу за деньги. Меня интересует другое. При чём тут я? — Мне нужно, чтобы правда вышла наружу, — чётко сказал Сонхва. — Чтобы эту лабораторию закрыли, а виновных привлекли. Вы ближе всех к своему отцу, и вы можете стать тем, кто предъявит миру доказательства против него. — Допустим, мне удастся помочь свалить моего отца. Разорить его, опозорить, упечь за решётку. Что это даст? Перекроет поток денег? Возможно. Но у вашего Хюн Су наверняка есть запасные варианты, другие источники финансирования. Вырубите одну голову — отрастут две. Как крах моего отца решит проблему вашего медицинского наркопритона? Клиника продолжит работать. — Вы правы, — тихо согласился он. — Удар по финансированию не будет смертельным. Поэтому нужно действовать не по кошельку, а по людям. Юнхо приподнял бровь, его интерес был явно подогрет. — Людям? — У него есть те, кто помогает ему управлять этим конвейером. Те, кто закрывает глаза, подписывает бумаги, обеспечивает безопасность, занимается логистикой. — Сонхва говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Нужно начать с них. Аккуратно, не привлекая лишнего внимания. Найти на каждого компромат, создать проблемы с законом, спровоцировать конфликты, заставить уйти, ослабить структуру, лишить его доверенных лиц. Когда вокруг останутся одни некомпетентные или напуганные исполнители, система даст сбой. И только тогда, когда он останется один, можно будет наносить удар по нему самому. — Он сделал паузу, давая Юнхо осознать стратегию. — А связь вашего отца с Хюн Су — это не слабость, а возможность. Каждый перевод, каждая встреча, каждый документ, который проходит через руки вашего отца или его людей, — это потенциальная улика против самого Хюн Су. Если правильно собрать эту мозаику, можно доказать не только финансовые махинации, но и его прямую причастность к созданию и распространению наркотика. Чон слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, лежавшие на руле, слегка постукивали по коже. Потом, не говоря ни слова, он медленно наклонился в сторону Сонхва. Он протянул руку к бардачку, не сводя при этом изучающего взгляда с лица психотерапевта. Тот не отпрянул. Он лишь слегка отклонил голову, его тёмные глаза встретились с взглядом Юнхо. Бардачок открылся с тихим щелчком. Юнхо вытащил оттуда папку с документами. Он положил её на чужие колени, не выпуская её из своих пальцев полностью. — Изучите, — коротко бросил он. Пак, слегка удивлённый, взял папку. Его пальцы расстегнули завязки, и он заглянул внутрь. В свете тусклого салонного плафона мелькнули столбцы цифр, копии контрактов, выдержки из отчётов. Он пробежался глазами по нескольким верхним листам, его брови чуть приподнялись. — Откуда у вас такие данные? Вы уже вели своё расследование? — тихо сказал он, переводя взгляд на Юнхо. — Я ничего не вёл. Эти документы были на флешке, которую мне анонимно отправили. Вместе с вашим номером телефона. Психотерапевт внимательно посмотрел на него, его лицо отразило неподдельное, искреннее недоумение. Он медленно покачал головой, перебирая листы. — Повторюсь, господин Чон: это не моя работа. Я не обладаю такими подробными финансовыми данными. Мои улики — фармацевтика и истории болезней. — Он потянул папку ближе, вглядываясь в цифры. — Хотя… если правильно преподнести эту информацию, репутации вашего отца будет нанесён серьёзный урон. Но таких доказательств всё равно мало. Это косвенные улики. Чтобы добраться до самого Хенсока, нужны прямые указания, его подписи на сомнительных сделках, записи разговоров и свидетели. Юнхо откинулся на спинку кресла и уткнулся щекой в ладонь. — Его кабинет, офис, домашний сейф, — произнёс он безразличным тоном. — Там может быть что-то. Я поищу и поспрашиваю людей. У отца много подопечных, которые знают больше, чем говорят. Некоторые точат на него зуб. Пак пристально посмотрел на него, его бровь изящно поползла вверх. — Вы только что передали мне в руки документы, которые могут подорвать, если не разрушить, репутацию вашего отца. Документы, присланные вам анонимно, источник которых неизвестен даже мне. И теперь говорите, что будете искать больше. Вы не боитесь так доверять? Чон медленно повернул к нему голову. В его глазах было холодное равнодушие. — Доверять? — он тихо повторил слово, как будто пробуя его на вкус и находя его пресным. — Нет, доктор Пак, я вам не доверяю. Мне просто плевать на эти бумаги. Плевать на репутацию отца. Про то, чем он занимается, для меня уже не новость. А что вы сделаете с этими бумагами — сожжете, предадите огласке, используете в своих играх… — он слегка пожал плечом. — Мне всё равно. Я буду даже рад, если отец обнищает и останется у разбитого корыта. Сонхва несколько секунд молча смотрел на папку, лежащую у него на коленях, будто взвешивая её истинный вес. Потом аккуратно сложил листы и застегнул завязки. — Я изучу это подробнее, — сказал он, уже возвращаясь к деловому тону. — А вы будьте осторожны, копая на своего отца. Юнхо сидел неподвижно, чувствуя теперь тонкое напряжение. Его взгляд упал на Сонхва, который как раз убирал папку в свою сумку. — Доктор Пак, — голос прозвучал ровно. — Вы знаете человека по имени Минги? Тот медленно поднял глаза, встретившись с испытующим взором. Он не моргнул, не отвёл взгляд, выдерживая этот тяжёлый, изучающий контакт. — Минги? — он повторил имя, как бы перебирая в памяти. Его брови слегка сдвинулись. — Нет. Не знаю. Он замолчал на секунду, всё так же глядя прямо в глаза, его собственный взгляд стал внимательным. — Этот человек имеет какое-то отношение к делу? К письмам? Или к Хюн Су? Юнхо не ответил сразу. Он ещё несколько секунд вглядывался в лицо психотерапевта, будто пытаясь прочитать малейшую тень лжи в его невозмутимых глазах. Потом, наконец, он почти неохотно отвел взгляд, снова уставившись в темноту переулка. Его плечи под дорогой тканью пальто опустились на едва заметный сантиметр. — Нет, — произнёс он, и его голос снова стал плоским. — Не имеет. Просто стало интересно. — Он сделал небольшую паузу, его пальцы постучали по рулю один раз. — Тогда, может быть, вы знаете, кто вообще пишет мне эти письма? — Нет, — Сонхва медленно закрыл пряжку на своей сумке. — Я не знаю, кто их автор. И, честно говоря, этот факт беспокоит меня не меньше, чем вас. Вы говорите, они полны подробностей вашей личной жизни. Какого они характера, эти письма? Они враждебны? Угрожают вам? — Угрозы пока что завуалированы, но они есть. Особенно когда речь заходит о тех, кто мне небезразличен. — Он сделал паузу. — При этом автор этих писем явно хочет того же, чего и я. Краха моего отца. И делится со мной инструментами для этого. Как будто подкидывает дрова в костёр, который я и так уже развожу. Пак внимательно слушал, не перебивая. Его собственное лицо было олицетворением спокойствия, но в глубине глаз шевелилась мысль. — Если цели совпадают, и этот человек так щедро делится уликами, пусть и анонимно… Возможно, это не враг, — осторожно предположил он. Юнхо фыркнул, коротко и беззвучно. Он откинулся, и напряжение немного спало с его плеч, сменившись знакомой, усталой циничностью. — На сегодня мне больше нечего сказать. Вы получили то, зачем пришли. И информацию, и моё… условное согласие на сотрудничество. Но помните: если ваши действия начнут угрожать мне или моим интересам, наша договорённость аннулируется. — Договорились. Как будем связываться? — спросил он, уже берясь за ручку двери. — Лучше лицом к лицу, как сегодня. Но без крайней необходимости не звоните и не пишите. Я сам дам знать, когда понадобится встреча.

***

Свет, просачивавшийся сквозь запыленное окно чердака, был тусклым и рассеянным, но после блеска клиники и холодного полумрака своей квартиры он казался Сонхва почти уютным. Он сидел за старым, обшарпанным деревянным столом, отодвинув в сторону коробки с хламом. На нем были разложены документы из папки, переданной Юнхо, и его собственные заметки. Он упирался локтем в стол, подпирая ладонью висок, а пальцы другой руки медленно перебирали листы, изредка делая пометки на полях. Здесь, под низкими скошенными потолками, среди хаотичного нагромождения картин, инструментов и забытых вещей, ему дышалось куда спокойнее, чем в идеальном порядке его собственных стен. Тишину нарушал только ровный, ритмичный стук швейной машинки с другого конца длинного стола. Хонджун сидел, согнувшись над машинкой, его рыжие волосы падали на лоб, скрывая выражение лица. Под его быстрыми пальцами черная, плотная ткань покорно проползала под иглой, оставляя за собой ровную, крепкую строчку. Он не смотрел на Сонхва, полностью погруженный в монотонную работу, но его присутствие ощущалось физически. — Юнхо будет полезен, — сказал Пак, не отрывая взгляда от колонки цифр в отчете. — У него есть доступ и, что важнее, мотив. Он ненавидит отца и достаточно умен, чтобы подставить его осторожно. Стук машинки не прервался. Ким лишь слегка повернул голову, бросая быстрый взгляд через весь стол. — Минги же просил не лезть к нему, — произнес он, и его голос, привычно хриплый, звучал почти отстраненно. — С чего вдруг этот пай-мальчик сам к тебе нарисовался? Звонить-то он тебе с чего решил? Сонхва медленно отложил лист в сторону и потянулся к чужому скетчбуку, лежавшему неподалеку. Он притянул к себе потрепанный блокнот, открыл его и начал медленно перелистывать страницы, его пальцы скользили по шероховатой бумаге, касаясь контуров, набросков, порой пугающих, порой невероятно нежных. Он снова подпер голову рукой, уставившись на разворот с наброском спящей совы. — Он сказал, что получил письмо, — ответил он, слегка пожав плечом. Взгляд его блуждал по линиям рисунка. — Анонимное. С подробным компроматом на отца и с моим номером телефона. Будто кто-то специально подтолкнул его ко мне. Хонджун на секунду замер, его палец задержался на маховике машинки. Затем он резко дёрнул ткань, закончив строчку, и оборвал нить ножницами. — Удобно, — сказал он, откидывая прошитую деталь в сторону. — Кто-то в курсе твоих планов и решил помочь? Или, наоборот, подставить, сведя тебя с сыном главного инвестора? Ты хоть подумал об этом, прежде чем мчаться на его зов? — Думал, — тихо отозвался Сонхва. Он перевернул страницу, и перед ним предстал другой рисунок — городской пейзаж, но не с натуры, а какой-то сюрреалистичный, с покосившимися, словно плавящимися домами. — Но вариантов у меня не было. Игнорировать такой сигнал — значит потерять потенциально мощного союзника. А письмо… — Он наконец оторвал взгляд от скетчбука и посмотрел прямо на Хонджуна. — Ты не отправлял ничего подобного, да? — Я? Писать письма? — он фыркнул, и уголок его рта дёрнулся в язвительной усмешке. — Ты че, смеешься над мной? — Тогда остаётся загадкой, — он снова уткнулся в блокнот, но было ясно, что мысли его далеко. Он провел пальцем по краю страницы. — Но факт остается: Юнхо теперь с нами. И он хочет не просто навредить отцу, он хочет его устранить. Финансово, репутационно, полностью. Используя для этого, в том числе, и связь отца с клиникой. Он замолчал, его взгляд застыл на каком-то быстром, нервном наброске, где углем были выведены лишь глаза, полные такой бездонной тоски, что по коже пробежали мурашки. — Мы не сможем долго скрывать это от Минги, — произнес Сонхва на выдохе, и в его голосе впервые за вечер прозвучала тяжёлая нота. — Он узнает. Если не от нас, так от самого Юнхо, или из-за каких-то других последствий. — Минги сам погряз в обмане, — пробормотал он. — Он не имеет права требовать полной прозрачности от других, если сам её не обеспечивает. Ну взбесится он разок, что такого? Пальцы скользили по шероховатой бумаге, задерживаясь то на стремительных зарисовках городских силуэтов, то на мрачных, почти гротескных портретах незнакомых лиц. И вот его взгляд упал на разворот, заметно отличавшийся от других. Здесь не было людей, во всяком случае, целых. Вместо этого страницы были заполнены детализированными набросками одежды. Эскизы пальто, курток, брюк, нарисованные уверенными, точными линиями. Они висели в пустоте, застегнутые на силуэтах людей без лица, или драпировались причудливыми складками, подчеркивающими фактуру ткани. Его аналитический ум сразу оценил скрупулезность: прорисованные швы, обозначения типа ткани на полях, стрелочки, показывающие направление кроя. И тут его внимание привлек один конкретный эскиз — легкий плащ свободного кроя. Художник уделил особое внимание рисунку ткани — мелкая, аккуратная клетка, переданная не только линиями, но и тонкой штриховкой, создававшей иллюзию объема. А рядом, в углу страницы, был приклеен небольшой квадратный лоскут. Сонхва осторожно провел подушечкой пальца по нему. Ткань была мягкой, слегка шероховатой, тот самый принт — мелкая клетка. В груди шевельнулось теплое, непрошеное чувство — профессиональное восхищение перед таким творческим складом ума, такой глубиной погружения в детали. Ум, способный на такую почти одержимую фиксацию красоты в фактуре ткани и умение изобразить, как эта ткань ведет себя на одежде. Ему нравился этот творческий, пытливый мозг. И одновременно он всеми фибрами души ненавидел противный, едкий, невыносимый характер его обладателя. — Юнхо спросил меня, знаю ли я Минги, — тихо сказал Пак, нарушая ритмичное шуршание ткани. — И? Хонджун, не глядя, вытащил из-под лапки швейной машинки полуготовую черную вещь. Резким, привычным движением он вывернул ее на лицевую сторону. Ткань с шуршанием подчинилась его рукам. Он встряхнул ее, разгладил ладонями по столу, его пальцы провели по складкам, выравнивая швы. — Я соврал. Сказал, что нет. — Сонхва вздохнул. — Но что-то здесь странно. Эти письма… Они ведь как-то связаны и с Минги тоже. Не просто же так он о нём спросил. Он может делать вид, что ему плевать на репутацию отца, но если тень падает на Минги… Это меняет дело. Кажется, будто автор этих писем не просто шантажирует его компроматом. Будто он намеренно тянет ниточки, соединяющие всех нас. И Минги — одна из таких ниточек. Может, ему угрожают, приплетая к этому его? Может, это способ заставить его действовать? — Мне глубоко неинтересна вся эта мыльная опера с лучшими друзьями и их страданиями, — проскрежетал он. — А вот что по-настоящему тупо, так это то, что Минги годами, наверное, втирает своему лучшему другу, что он просто забавный механик с гаража. А сам при этом — наемный убийца, руки которого по локоть в крови. И еще имеет наглость охать и ахать, когда другие что-то скрывают или говорят в сторону его дружка. Это уже его проблема. — Это не только его проблема, — тихо, но настойчиво парировал он. — Если эти письма используют Минги как рычаг давления на Юнхо, то мы не можем просто сделать вид, что ничего не знаем. Ким откинулся на спинку стула, его взгляд уставился в пыльное окно. Признавать, что у болтливого механика могут быть свои, глубоко спрятанные шрамы и что эти шрамы теперь стали уязвимостью для них всех, было для него таким же неприятным, как признавать собственную неправоту. — Их дела, их драмы, их враньё друг другу в глаза — это их личный ад, в который они добровольно полезли, — его голос прозвучал равнодушно. — Пускай хоть друг друга переубивают. А вот если тебя, наш благодетель и собиратель заблудших душ, так распирает от желания всех спасти и всем помочь… — Хонджун жестом, полным презрительного раздражения, махнул рукой в сторону. — …то и возись с этими сосунками сам. Разгребай их тайны, утирай им слёзы, играй в психотерапевта. Потом, не меняя позы, не отрывая пронзительного взгляда от Сонхва, он произнес следующую фразу так же ровно и обыденно: — А теперь сними верх. Пак, до этого перелистывавший скетчбук, замер. Он медленно поднял глаза, встретившись с чужим взглядом. В его темных, обычно таких ясных глазах мелькнуло неподдельное, почти детское недоумение. — Прости? — тихо переспросил он, его брови слегка поползли вверх. — У тебя тут, знаешь ли, довольно прохладно. Кажется, я об этом уже говорил. Ким не дрогнул. Он по-прежнему сидел, откинувшись на спинку стула, но теперь скрестил руки на груди. — Ты меня неправильно понял, — сказал он. — Либо ты сейчас сам снимаешь с себя всё выше пояса, либо я подойду и раздену тебя насильно. Прошлая их стычка на кухне, тот яростный, пьяный поцелуй и последовавшее за ним странное перемирие — всё это висело между ними все еще невысказанным, но ощутимым. Сонхва уже научился — с Хонджуном логика и предсказуемость часто проигрывали. Иногда лучший способ вывести его из равновесия — нарушить его жёсткий сценарий. Сделать что-то неожиданное. Согласиться там, где ждут сопротивления. Не говоря ни слова, Пак медленно выпрямился на стуле. Он отодвинул от себя скетчбук, потом, не сводя с Хонджуна внимательных глаз, поднял руки, и его длинные пальцы с изящной, почти небрежной грацией ухватились за нижний край кофты. Ткань, мягко шурша, поползла вверх, обнажая сначала плоский живот с небольшим рельефом, затем грудную клетку, на которой от прохлады выступили мурашки. Свет с пыльного окна падал на кожу, подчеркивая её ровный, слегка смуглый оттенок, не сошедшие синяки от стычки с Миндже, едва заметные тени между рёбер. Он стянул кофту через голову, его светлые волосы на мгновение взъерошились, а затем, когда ткань окончательно соскользнула с его рук и упала на спинку стула, он снова откинул голову, встряхнув прядями. Плечи широкие, с чёткими, изящными линиями мышц. Ключицы, резко очерченные под тонкой кожей. Грудь плавно поднималась и опускалась в ровном, спокойном ритме, будто это раздевание было самой обыденной вещью на свете. Его руки, длинные и с тонкими, но сильными запястьями, лежали на коленях. А Хонджун все это время смотрел. Взгляд его, обычно такой колючий и насмешливый, теперь скользил по обнажённым плечам, по линии ключиц, по плоскому животу, запоминая, будто перед ним был не человек, а сложный чертёж, который нужно было перенести на бумагу. Он искал что-то. Его лицо оставалось каменным, но в глазах, прищуренных, что-то дрогнуло — непонимание? Раздражение от того, что Сонхва снова поступил не по его сценарию? Или что-то еще, более темное и сложное, что он сам отказывался признать? Его пальцы, все еще скрещенные на груди, слегка сжали собственные предплечья. Стул отодвинулся с глухим скрежетом по полу. Ким сделал несколько шагов, его взгляд, острый и оценивающий, не отрывался от него, будто сверял живую плоть с каким-то внутренним эталоном. Он остановился вплотную, нарушая личное пространство. Не говоря ни слова, он протянул руку. Его пальцы обхватили чужой локоть. — Встань, — сказал он. Пак позволил себя поднять. Он был выше Хонджуна, в таком положении было забавно наблюдать за ним свысока. Его темные глаза с холодным любопытством изучали выражение лица напротив, пытаясь понять логику этих действий. Хонджун отпустил его локоть и, повернувшись к столу, схватил с него сложенный кусок ткани. Он встряхнул её и в воздухе расправилась странная черная материя. Это была не рубашка в привычном понимании, а нечто гибридное из плотного, но тонкого черного шелка с матовым отливом. По бокам свисали длинные узкие ленты. Он швырнул это в чужие руки. Ткань оказалась на удивление приятно холодящей. Сонхва автоматически принял ее, его пальцы сомкнулись на скользкой материи. Он развернул вещь, пытаясь понять ее назначение. Ни пуговиц, ни молнии. Только воздушные плиссированные рукава, лоскуты, не сшитые вместе, и эти загадочные ленты по бокам. — И как это надевается? — спросил он, снова поворачивая ткань в руках, ощущая, как шелк струится между пальцев. — Боже, дай мне сил. Не двигайся. Его пальцы грубо выхватили из рук один из рукавов. Он не церемонился: взял его за запястье и с силой просунул его руку в узкое отверстие рукава. Ткань, холодная и скользкая, обвила его кожу. Затем Хонджун потянул саму основу, накидывая ее на плечи спереди. Вторая рука была облачена так же быстро и без лишней нежности. Теперь Пак стоял, чувствуя, как тяжелый шелк лег на его плечи и грудь. Полы не сходились, оставляя открытой спину и бока. Ким, стоя за его спиной, собрал свободные концы ткани, подтягивая их так, чтобы вещь облегала торс. Сонхва почувствовал, как ткань плотно стягивается на его талии и по бокам. — Не сутулься, — бросил он из-за спины сосредоточенным голосом. Психотерапевт машинально выпрямил спину. В тот же миг ленты натянулись, и шёлк обхватил его талию. Тот начал шнуровку, продевая ленты через люверсы, с силой, но без резких рывков, стягивая ткань на чужой спине. Ткань с приятным звуком поддавалась, плотнее облегая лопатки и спину. Он стоял неподвижно, позволяя тому действовать. Он чувствовал, как с каждым движением лент его дыхание слегка стеснялось, как ткань обнимает его. Он смотрел перед собой, в пыльное окно, и спросил, нарушая тишину, нарушаемую лишь звуком ленты, скользящей через металл. — Кожанку свою, ту, в которой обычно щеголяешь, тоже сам сшил? — Да, — бросил Хонджун, не прерывая работы. Его пальцы натянули очередную петлю. — Не хочу ходить в фабричном ширпотребе. Он дотянул шнуровку почти до низа. Затем Пак услышал, как он что-то ищет в кармане своих рваных джинсов. Через секунду в поле зрения мелькнула маленькая плоская палочка мелка. Хонджун, всё ещё стоя сзади, одной рукой придерживая ленту, другой сделал несколько быстрых, едва заметных отметок на шелке в районе боковых швов на спине. Мел оставлял тонкие белые линии. — Здесь подтянуть надо, — пробурчал он себе под нос, больше констатируя факт, чем обращаясь к кому-либо. — И на плече перекос, криво застрочил. Он перебирал ленты, подбирая оптимальную длину и натяжение. В этот момент Сонхва, не поворачивая головы, нарушил молчание своим ровным, задумчивым голосом. — Рукастый ты, однако, — произнес он, и в его тоне не было ни насмешки, ни лести, лишь любопытство к этому творческому порыву. Пальцы, затягивавшие последнюю петлю, на мгновение замерли, впившись в ленту. Затем он рванул её с такой внезапной силой, что Пак невольно чуть подался назад, почувствовав, как ткань врезается в кожу на талии. Шнуровка на спине, и без того тугая, сошлась почти полностью, оставив между переплетёнными лентами лишь узкие, ровные промежутки, сквозь которые проступала кожа от лопаток до самого низа спины. — Я не для показухи шью. Он завязал их в тугой бантик где-то в районе поясницы. Его пальцы на секунду прижались к шелку над узлом, будто проверяя натяжение, а затем оторвались. Не говоря ни слова, Хонджун отступил. Он направился в дальний, самый запыленный угол чердака, где среди прочего хлама стояло длинное узкое зеркало в простой деревянной раме, покрытое пятнами. Схватив его, он с силой стянул наваленную сверху ткань, подняв облако пыли, и потащил обратно. Зеркало с глухим стуком он поставил перед Сонхва, прислонив к ящикам. Оно оказалось достаточно высоким, чтобы отразить его почти в полный рост. Ким отошел в сторону и скрестил руки на груди. Его взгляд, острый и оценивающий, был прикован не к зеркалу, а к самому мужчине, к его лицу, в котором он выискивал первую реакцию. Сонхва посмотрел на себя. В тусклом свете его отражение казалось вышедшим из другого времени. Черный шелк, матовый и тяжелый, был ему идеально по фигуре. Высокий, почти давящий воротник-стойка мягко обвивал шею, подчеркивая длинную линию горла. Диагональный ряд темных пуговиц, вшитых для вида, добавлял строгости и одновременно — какую-то странную, почти военизированную эстетику. Талия, стянутая шнуровкой, казалась визуально тонкой на фоне широких плеч, а плиссированные рукава, узкие у плеча и широкие к запястью, струились при малейшем движении, напоминая то ли о пиратах, то ли о старинных портретах. Он медленно повернулся боком, и в зеркале мелькнула его спина. От шейных позвонков и до самого низа поясницы, вдоль всего позвоночника, шла та самая шнуровка. Хонджун затянул её так, что между крест-накрест идущими лентами остались лишь ровные, симметричные промежутки-ромбики, в которых видна кожа. — Разврат какой-то, — произнёс Сонхва наконец. Он провёл ладонью по шёлку на груди, ощущая его прохладную гладкость. Ким хмыкнул, хмурясь, и облокотился на раму зеркала. Его пальцы постучали по потрескавшемуся дереву. — Не всё сводится к низменным побуждениям. Пак не отвечал. Он стоял, ощущая под пальцами ткань, и в его голове рождалась странная, нелепая мысль. Никто. Ни один человек за всю его жизнь, ни коллеги, ни пациенты, ни те, кто пытался приблизиться с робкими ухаживаниями или откровенным интересом, никогда не удостаивались внимания с его стороны. Ничьи знаки внимания, даже самые дорогие, не оставляли в его душе ничего, кроме вежливой благодарности и легкого, привычного отчуждения. Он был одинок, и это его устраивало. Но эта навязчивая, язвительная фиксация Хонджуна… Было глупо, нелепо, абсурдно — но он ловил себя на том, что мысленно возвращается к тем наброскам в скетчбуке. Он рисовал его портрет по памяти. Он сшил одежду, которая сидела идеально. Даже если эта вещь изначально предназначалась не ему — факт оставался фактом. И как же по-детски лестно это было. Хонджун, со всей своей яростью и болью, видел в нём что-то достойное такого мощного, пусть и разрушительного, внимания. — Для кого ты это сшил? — тихо спросил Пак, его голос прозвучал в пыльной тишине чердака неожиданно мягко. — Для проекта. Для себя, — отрезал тот, отворачиваясь и делая вид, что его внимание полностью поглотила какая-то деталь на швейной машинке. Его пальцы нервно постучали по металлическому корпусу. — У меня много таких экспериментов валяется. Ткань была подходящей, хотел поработать над другим типом фигуры. Просто совпало. — Мне нравится, — он повернулся от зеркала к нему, чтобы посмотреть в спину. Ким застыл на секунду, но потом оттаял и начал сгребать разбросанные выкройки, лоскуты ткани и инструменты в беспорядочную кучу. Его движения были резкими, отрывистыми. — Ага, — прошипел он, не глядя на Сонхва. — Лучше скажи, получилось ли объяснить всем насчет встречи? Или придется за всеми бегать и уговаривать? Пак наблюдал за его суетливыми движениями, и на его губах дрогнула едва заметная улыбка. Он убрал руки за спину, пальцы нащупали тугие узлы шнуровки на пояснице. — Получилось, — ответил он деловым тоном, давая тому отступление, в котором нуждался. — Все в курсе. Договорились на сегодня ночью. Место — мастерская Минги. Он сказал, что там достаточно места. Хонджун, собрав в охапку выкройки, фыркнул, коротко и скептически. Он швырнул пачку бумаг в открытую коробку, поднял голову, и его взгляд, все еще избегающий прямого контакта, упал куда-то за спину Сонхва. — Мастерская, — повторил он, и на его губах изобразилась кривая, безрадостная усмешка. — Я все еще убежден, что из этого не получится ничего хорошего. Сплошной цирк. — Есану там спокойнее. И Чонхо согласился приехать туда, — мягко парировал он. Хонджун ничего не ответил на это. Он лишь мотнул головой, как бы отгоняя назойливую мысль, и, резко развернувшись, зашагал к лестнице, ведущей вниз, в его квартиру. Его спина, прямая и напряженная, выражала все то раздражение и желание поскорее остаться в одиночестве, что он не стал озвучивать. Сонхва стоял посреди чердака и провожал его взглядом. Он смотрел, как его рыжая голова скрывается в проеме, а затем услышал глухой звук закрывающейся двери внизу. Тишина снова воцарилась на чердаке. Он медленно опустил руки, снова проведя ладонью по шелку. Он подошел к зеркалу и еще раз посмотрел на свое отражение. В этом было какое-то горькое, извращенное утешение.

***

Свет окна давно сменился густой, бархатистой темнотой. На улице, за тонким стеклом, замерзший город укутался в ночь, переливаясь редкими одинокими огнями далёких фонарей. Сонхва так и не ушел. И, что было ещё более показательно, Хонджун ни разу не намекнул и не выпроводил его. Их странное совместное бдение среди бумаг, работа бок о бок, даже в тишине, даже когда слова превращались в редкие, отрывистые реплики, обсуждающие детали предстоящего собрания, оказались на удивление… удобными. Хозяин чердака по-прежнему огрызался, его язвительность никуда не делась, но теперь в ней сквозило что-то почти привычное и менее обидное. Пак по-прежнему сидел за столом, его пальцы медленно перебирали листы с выписками и своими пометками, но мысли уже начали рассеиваться, усталость от пережитого дня тяжелым свинцом оседала в костях. Он отложил ручку, потянулся, и его взгляд упал на аккуратно сложенный квадрат чёрного атласа, лежащий на краю стола. Рубашка. Хонджун назвал её кривой, несовершенной, но для глаз Сонхва, избалованных дорогими вещами и безупречным кроем, она была красивой. Несовершенство её было живым, человеческим, в каждой строчке, в каждом стежке чувствовалась рука, а не бездушная машина. И мысль о том, чтобы попросить её себе, показалась ему вдруг непозволительно наглой. Потом его внимание привлек длинный, заставленный стеллаж в дальнем углу. На его полках, вперемешку с банками, инструментами и непонятными деталями, лежали стопки скетчбуков. Толстые, тонкие, потрёпанные, забрызганные краской, испещрённые торчащими листами. Целый архив, хранилище того внутреннего мира, который Хонджун так ревностно оберегал от посторонних. Он тихо поднялся. Его стул негромко скрипнул, но тот, кто мог бы отреагировать на этот звук, не шелохнулся. Ким лежал на старом диване у стены, подложив под голову подушку. В ушах у него были наушники, откуда доносился едва слышный гул какой-то агрессивной музыки. Он заснул ещё пару часов назад, после того как с раздражением сгрёб обрезки ткани и инструменты со своего рабочего стола. Казалось, сама попытка навести порядок истощила его. Сонхва подошёл к стеллажу, взял всю внушительную стопку и осторожно, чтобы не нарушить тишину, перенёс на стол. Он остался стоять, прислонившись к столу, и открыл первый, верхний блокнот. То, что он увидел, заставило его забыть о дыхании. Это были не мрачные зарисовки, не портреты, вытащенные из подсознания. Страницы были заполнены жизнью: яркой, стремительной, восхищённой. Быстрые наброски уличных сцен: старик, кормящий голубей на площади; дети, гоняющие мяч в переулке; женщина, смеющаяся у ларька с токпокки, — все схвачено несколькими уверенными линиями, передающими движение, эмоцию, сам дух момента. Были и пейзажи: не панорамы, а уголки, детали — трещина в асфальте, поросшая мхом; одинокое дерево на пустыре, освещённое закатом; отражение огней в луже после дождя. И животные. Много животных. Кот, греющийся на крыше; ворона, каркающая на ветке. В этих рисунках не было ни капли привычной натуры Хонджуна. Здесь была только жадная до деталей наблюдательность и странная, почти нежная ностальгия по простой жизни. Сонхва медленно перелистывал страницу за страницей. Он видел, как менялась манера, как оттачивалась рука, как простые наброски сменялись более сложными композициями, но неизменной оставалась эта живая, трепетная связь с миром. Этот Хонджун, запечатлённый в блокнотах, был полной противоположностью тому, кто метался по жизни, как раскалённая пуля, оставляя за собой следы разрушения. Здесь он был созерцателем. Поэтом. Летописцем крошечных, никем не замеченных чудес. Он видел душу этого человека. Не изуродованную болью и гневом, а ту, первоначальную, глубокую, восприимчивую, которая всё ещё жила где-то внутри, за семью печатями брони и сарказма. Пак перелистывал страницы, погружаясь в этот неожиданный, солнечный мир, который, казалось, принадлежал совершенно другому человеку. Он почти забыл, где находится, пока его пальцы не наткнулись на последнюю страницу с датой. Аккуратная надпись в углу гласила: «2023 год». Всего два года назад. Совсем недавно. Это открытие заставило его сердце сжаться странным, болезненным образом. Эта светлая, наблюдательная душа не была реликвией далекого детства. Она была жива и активна совсем недавно, прямо перед тем, как… Перед тем как что? Перед тем как Хонджун окончательно надел маску холодного убийцы? Он закрыл блокнот и положил его обратно на стол. Его взгляд упал на другой, лежащий чуть поодаль. Этот был гораздо более потрепанным — обложка из черного картона была затерта по краям, углы мятые, а корешок перетянут изолентой. Он был тяжелее. На первой странице, в том же углу, но другим, более неуверенным почерком, стояла дата: «2014 год». Сонхва замер, быстро производя мысленные расчеты. Значит, в 2014 ему было всего шестнадцать. Шестнадцать — возраст, когда мир кажется одновременно бесконечно большим и уютно маленьким, когда боль остра, а радость безгранична. Возраст, когда многие только ищут себя. Он открыл блокнот. Здесь уже не было той филигранной уверенности линий, что в более поздних работах. Рисунки были яркими, местами наивными, линии — более рваными, энергичными, но в них чувствовалась такая искренняя, необузданная страсть, что она захватывала дух. Страницы пестрели цветом, густыми, сочными мазками каких-то фломастеров, пастели, иногда даже подкрашенными чернилами из шариковой ручки. Тут было еще больше жизни. Огромное количество эскизов одежды. Не просто набросков, а детальных проработок: косухи с множеством молний, штаны с заниженной талией и цепями, футболки с принтами, которые он, видимо, придумывал сам — стилизованные черепа, крылья, абстрактные символы. И снова лоскуты. На многих страницах, прямо поверх рисунков, были приклеены кусочки ткани: черная кожа, синий деним, искусственная замша, блестящий латекс, клетчатая фланель. Подросток явно одержимо собирал образцы, комбинировал текстуры, представляя, как они будут смотреться вживую. Эта тяга к созданию, к эстетике, выходящей за рамки обыденного, была в нем уже тогда. Он листал дальше, и улыбка не сходила с его губ. Он видел множество зарисовок людей: рокеры с гитарами, склонившиеся над инструментами; фигуры в экстремальном, вызывающем гриме; танцоры в неистовом движении. Все они были частью какого-то яркого, шумного, идеализированного мира свободы и самовыражения. А потом его пальцы остановились на развороте, который отличался от других. Левая и правая страницы были целиком посвящены одному и тому же человеку. Это был подросток, возможно, того же возраста, что и Хонджун на тот момент, но выглядевший старше. Темные, почти черные волосы, уложенные в небрежный маллет — длиннее сзади, короче спереди, с челкой, падающей на лоб. Лицо с острыми, но мягкими скулами и живыми, выразительными глазами. И улыбка… Улыбка была не просто солнечной, она была заразительной, широкой, чуть кривой, с едва заметной ямочкой на щеке. На мочках ушей, на бровях, даже в щеке были аккуратно прорисованы крошечные проколы с металлическими украшениями. Прямо как у Хонджуна сейчас. Ким изобразил его с разных ракурсов: в полный рост, в небрежной, но стильной позе, опирающимся на гитару; крупный план лица, залитого смехом; в движении — будто он что-то кричит со сцены или просто бежит по улице, раскинув руки. Каждый рисунок был выполнен с такой тщательностью, такой концентрацией на деталях — каждой пряди волос, каждой складки на футболке, каждой тени на лице, — что не оставалось сомнений: этот человек был не просто случайным знакомым. Сонхва почувствовал, как в горле застрял комок. Он медленно перевернул страницу. И на следующем развороте — снова он, теперь нарисованный углем. Еще страница — и снова, но уже цветными карандашами, в более спокойной, задумчивой позе. Он листал дальше, и лицо незнакомого подростка встречало его снова и снова, на десятках страниц, на протяжении всего блокнота. Он был почти везде. Чем больше Сонхва смотрел, тем сильнее нарастало странное чувство в груди. Он медленно поднял взгляд от потрепанных страниц и посмотрел через темный чердак на спящую фигуру на диване. Хонджун лежал на боку, лицом к спинке дивана, его рыжие волосы скрывали выражение лица, а наушники все так же глушили внешний мир. Сонхва почти неохотно закрыл блокнот. Его пальцы слегка дрогнули, когда он потянулся к следующему, тому, что был датирован 2015-м годом. Кожа на обложке была еще более потертой, углы замяты, будто блокнот часто брали с собой, носили в рюкзаке, листали снова и снова. Первые страницы были знакомы — те же энергичные зарисовки, те же яркие цвета. Но очень быстро его внимание привлекло повторяющееся присутствие. Того самого подростка. Снова и снова. На полях, на отдельных листах, в углах пейзажей — его лицо, его фигура, его улыбка. Пак хмурился, перелистывая страницу за страницей. Это уже не было просто художественным интересом или дружеской привязанностью. Но что особенно бросалось в глаза — Хонджун часто рисовал его со звездами. Маленькие, стилизованные звездочки светились на его одежде, в его волосах, кружились вокруг головы, будто нимб. Иногда они были просто декоративным элементом, иногда словно частью какого-то личного символизма. А в уголках некоторых страниц, аккуратным почерком, он выводил по-английски «star». Он перелистнул еще несколько страниц, и его брови нервно дёрнулись. Рисунки изменились. Они стали более умелыми, техничными, проработанными — видно было, как росло мастерство Хонджуна. Но изменился и их характер. Теперь парень был изображен лежащим. На кровати. На диване. На полу, заваленном подушками. Позы были разными: то он растянулся во весь рост, закинув руки за голову, то лежал на боку, подпирая голову рукой, то полусидел, облокотившись на изголовье. Но что заставило напрячься — это была атмосфера этих рисунков. Они не были откровенно эротичными, нет. Но в них была какая-то… заигрывающая интимность. Расслабленность тела, мягкость линий, внимание к тому, как ткань футболки обтягивает торс или как джинсы сидят на бедрах. На одном рисунке он лежал на животе, подбородок на сложенных руках, и смотрел с прищуром, уголок губ приподнят в полуулыбке. В голове, тренированной годами анализа, мгновенно сложилась ужасающая картина. Вопросы роились в голове, неприятные, навязчивые. Эта «звезда», этот светлый, смеющийся подросток, который заполнял собой целые годы жизни Хонджуна… Куда он исчез? Сонхва замер, его пальцы всё ещё лежали на обложке блокнота 2015 года. Годы, наполненные светом и, как теперь становилось ясно, обожанием. И дата на обложке следующего скетчбука, того самого, что лежал сверху, манила его с мрачной силой. 2016 год. Сквозь тканевую обложку проступали темные пятна, то ли краска, то ли что-то еще, въевшееся намертво. Художнику в ту пору было восемнадцать. Возраст, когда подростковая хрупкость должна была уступить место взрослой уверенности. Но он уже понимал — в жизни Хонджуна именно на этот рубеж пришлось не взросление, а крушение. Он открыл его. Хруст переплёта прозвучал как ломающиеся кости. Первые страницы ещё дышали прошлым. Здесь были рисунки, но они уже отличались. Техника возмужала, линии стали увереннее, смелее, но в них появилась нервозность. Парень ещё появлялся, но теперь он редко смеялся. Чаще задумчивый, смотрящий куда-то в сторону. Иногда он был нарисован в движении, но движение было порывистым, беспокойным. На одном рисунке он сидел, обхватив колени, и смотрел прямо на зрителя, но взгляд его был пустым, будто смотрел сквозь бумагу и время. Звёздочки вокруг него стали реже, а те немногие, что оставались, были перечёркнуты яростным росчерком. Сонхва листал, и тревога в его груди сжималась в холодный тяжёлый ком. Он видел, как энергия и яркость постепенно вымывались из страниц. Цвета становились тусклее, потом исчезали вовсе, уступая место графиту, углю, иногда — густым чёрным чернилам. И вот он перевернул страницу, и его пальцы встретили пустоту. Не одну. Не две. Подряд несколько страниц были абсолютно чистыми. На них лишь были едва заметные следы: вмятины от карандаша, который не касался бумаги, случайные точки, будто рука замирала в нерешительности, не в силах вывести линию. Эти пустые развороты были тревожнее любых рисунков. Он почти механически перелистнул эти пустые страницы, и его глазам открылось то, чего он боялся увидеть, но уже предчувствовал. Рисунки вернулись, но это были уже не те яркие цветные изображения, как раньше. Линии стали рваными, прерывистыми, словно рука дрожала или её с силой дёргали. Уголь был растёрт в грязные, мрачные пятна. Чернила расползались кляксами-синяками, багровыми подтёками, похожими на внутреннее кровоизлияние. И сюжеты… Они выворачивали душу наизнанку. На одной странице был нарисован пол. Просто пол, деревянные доски, прорисованные с болезненной детализацией: каждая щель, каждый сучок. И на этом полу — силуэт. Бесформенный, тёмный, больше похожий на пятно, чем на человека. Но по контуру угадывались раскинутые руки, откинутая голова. Лица без лиц, с провалами вместо глаз — чёрными дырами, ведущими в никуда. Комнаты, нарисованные в кривой, клаустрофобичной перспективе, где стены сходились, чтобы раздавить. Он уже не просто листал — он проваливался в какую-то чужую ледяную бездну, и каждый новый разворот был ударом в солнечное сплетение. Сначала птицы. Не живые, не те, что были в ранних блокнотах — стремительные, полные грации. Эти были мертвы. Художник изображал их с пугающей точностью. Воробей, шея которого заломилась в немыслимом щелкающем угле, одинокий на одеяле снега, больше похожего на пепел. Голубь с крыльями, распахнутыми в последнем спазме, а в глазницах — пустота, глубокая, как колодец. Ворона, чьё смоляное оперение сливалось с чернотой лужи под ней, будто птица была лишь последним густым наплывом тьмы, сочащейся из земли. Его взору открылись могильные плиты. Надгробия в разных стилях: старые, покрытые мхом, с полустертыми именами, и новые, гладкие, холодные. Целые пейзажи кладбища: бесконечные ряды плит под низким свинцовым небом; одинокие деревья с голыми ветвями, склонившиеся над могилами; дорожки, усыпанные гравием, уходящие в туман. В этих рисунках не было покоя и умиротворения. Была тоска. Хонджун рисовал кладбища так, будто знал там каждую тропинку, каждую трещину на камне. Он хотел оторвать взгляд, закрыть блокнот, но что-то заставляло его листать дальше, глубже, в самую сердцевину этого кошмара на бумаге. И вот он дошел до анатомических зарисовок. Первые были схематичными, как из учебника для начинающих: скелет, вид спереди и сзади. Латинские термины, выведенные рядом с каждой костью чётким, бездушным почерком. Точность была безупречной, пугающе профессиональной. Сонхва, потративший годы на изучение таких же схем, узнавал каждую деталь. Но за схемами последовала плоть. Мышцы. Слой за слоем, будто снимаемые скальпелем. Они были изображены не как абстрактные медицинские иллюстрации, а с пугающим вниманием к текстуре, к тому, как волокна крепятся к костям, как они переплетаются друг с другом. А потом — органы. Сердце — не сияющая валентинка, а мускулистый, опутанный сосудами насос, разрез показывал клапаны, похожие на влажные створки раковины. Лёгкие — не воздушные пузыри, а губчатые, пепельно-серые мехи. Печень — тёмный, бугристый химический завод. Мозг — морщинистая, серая масса, испещрённая нитями нервов. Желудок — мышечный мешок, готовый к перевариванию. Каждый орган был нарисован с такой дотошной четкостью, будто они были списаны с натуры. Хонджун, похоже, пытался разобрать жизнь на составные части, как разбирают сложный механизм. И, наконец, дно. Последние страницы. Здесь уже не было попыток изобразить что-либо узнаваемое. Хаотичные нагромождения линий, сплетавшиеся в колючую, нервную паутину, в которой запуталась мысль. Спирали, закручивающиеся внутрь себя с маниакальным упорством, как вихри, утягивающие в сливное отверстие небытия. Квадраты, снова и снова зачёркнутые жирными, яростными полосками. И те самые звёзды. Но теперь они не светились — они гнили. Их лучи были кривыми, обломанными, словно чёрные иглы, воткнутые в бумажную плоть. Они тонули в кляксах, похожих на прорывы гниющей ткани, или были яростно испещрены штрихами, превращаясь в решето, в сито, сквозь которое утекал последний свет. На последней странице мерцала последняя, жалкая попытка. Бледное подобие того парня. Контуры дрожали, расплывались, не в силах удержать форму. А поверх этого слабого силуэта, жирными, резкими, почти разрывающими бумагу штрихами было выведено что-то. Скорее, крик, застывший в графите. Неразборчивый, но оттого ещё более жуткий, последний спазм воли, попытка что-то сказать, обречённая на немоту. Трансформация была завершена. Рука, обрушившаяся на его плечо, была не просто быстрой, она была силой, не оставляющей ни доли секунды на осмысление, на испуг, на инстинктивный вдох. Пальцы, стальные и безжалостные, впились в мышцы и ключицу, и весь мир Сонхва в одно мгновение перевернулся, потеряв ось. Его отшвырнули от стола с такой свирепой мощью, что он не успел даже выставить руки. Спина, а затем поясница с глухим, неприятным стуком ударились о грубые доски пола чердака. Воздух вырвался из легких болезненным звуком, и перед глазами поплыли темные пятна, смешиваясь с пылью, поднятой его падением. А потом на него обрушилась тень. Хонджун приземлился всем весом своего тела, коленями по бокам от его торса. Удар в грудь был сокрушающим, выбивающим остатки воздуха. Голова Сонхва с неприятным звуком откинулась назад, ударившись затылком о дерево. И тут же, прежде чем сознание успело собраться в кучу, холодные пальцы обхватили его горло. Не сдавили сразу, они легли на шею мертвой хваткой. Большой палец упирался в яремную впадину, чувствуя бешеный пульс под кожей. Наконец Пак смог сделать судорожный, хриплый вдох. Его легкие горели, спина ныла, а в голове гудело. Его собственные руки взметнулись вверх и вцепились в запястья, обхватив их. Он не пытался оторвать эти руки, он просто держался, ощущая под пальцами напряженные сухожилия, холодную кожу и стальной каркас мышц. Ким не двигался. Он просто сидел на нем, придавив своим весом, и смотрел. Его лицо было лишено всякой ярости, которую тот ожидал увидеть. Не было и привычной насмешки. Это было пустое, каменное полотно, на котором лишь глаза горели двумя угольками. Он медленно склонился ниже, и его рыжие волосы упали вперед. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Сонхва видел, как его сжатые губы чуть ли не трясутся. И эти глаза. Глаза, в которых сейчас не было ничего человеческого. Только бездонная, тягучая тьма и та холодная ярость, что скрывалась за ней. — Ну что, Пак? — прошептал он, и его губы едва шевельнулись. — Понравилось? Удовлетворил свое любопытство? Нарылся в моей жизни… Насладился зрелищем? Его пальцы на горле не сжались сильнее, но их хватка стала ощущаться как тиски, готовые в любой миг превратиться в орудие убийства. Большой палец слегка надавил на артерию. — Видел, как я разлагался? Как гнил заживо на страницах? — Хонджун продолжал тем же мертвенным шепотом, его взгляд буравил Сонхва, не позволяя отвести глаз. — Нашел то, что искал? Объяснение? Диагноз для своего личного архива? — Я удовлетворил свой интерес. Как и ты, когда… рылся в моей жизни. Беспорядочно и без спроса. — Его взгляд, темный и глубокий, не отрывался от безумных глаз над ним. — Мы оба влезли туда, куда нас не звали. Ким нахмурил брови. Одна рука, все еще сжимавшая его горло, чуть ослабла. Другой он потянулся в сторону, не сводя с него взгляда, и его пальцы нащупали лежавшую неподалеку на полу длинную деревянную дощечку, обрезок от какой-то рамы. — Нужно было тебя убить еще тогда, — проскрежетал он, поднимая дощечку. Сонхва краем глаза увидел движение. Инстинкт, заглушенный секунду назад шоком и странным принятием, взорвался внутри. Он не стал пытаться увернуться или вырвать доску. Вместо этого он резко, со всей силы, которую могли дать его отчаянные легкие и напряженные мышцы, сорвался вверх. Его корпус дернулся не назад, а вперед, навстречу Хонджуну. Этот внезапный, нелогичный рывок застал того врасплох. Вес сбил его с баланса. Колени того соскользнули с его тела, и они оба, сцепившись, рухнули на бок, в пыль и разбросанные бумаги. Пак, оказавшись сверху на мгновение, тут же попытался перехватить инициативу. Его длинные пальцы впились в запястья, пытаясь прижать их к полу, выбить доску. Тот вывернулся, и они покатились по грязному полу, сбивая коробки. В воздухе взметнулось облако пыли. В хаосе падения чья-то спина, кажется, Хонджуна, угодила в низкий стеллаж с банками. Раздался оглушительный звон разбитого стекла. Его рука, свободная от хватки Сонхва, метнулась в сторону и вернулась с длинным, острым осколком, сверкающим грязным блеском в тусклом свете. Пальцы сжали его, не обращая внимания на то, что острый край впивается в его собственную ладонь. Беззвучно, с чисто животной целесообразностью, он направил его в сторону лица психотерапевта, нависшего над ним. Сонхва увидел это и бросил свою руку навстречу. Не чтобы отвести удар, а чтобы поймать руку Хонджуна в свою. Его ладонь обхватила кулак, сжимающий осколок, и с силой вдавила его в собственную ладонь. Острая, жгучая боль пронзила кожу. Он даже не издал звука, лишь его лицо исказилось гримасой, а губы плотно сжались. Теплая, липкая кровь мгновенно выступила между их сжатыми пальцами, заливая осколок и кожу. — Что ты делаешь, блять?! — крик Хонджуна вырвался хриплым, надорванным ревом, полным не ярости, а какого-то дикого непонимания. Пак, тяжело дыша, смотрел на него сверху вниз. Боль пульсировала в руке, но его голос, когда он заговорил, был удивительно ровным. — Ты первый напал. Я защищаюсь. — Защищаешься? — он прошипел, и в его глазах вспыхнуло прежнее бешенство, отравленное новой дозой яда. — Ты же сам говорил, что хочешь сдохнуть! Говорил, что устал! С этими словами, собрав остатки сил и ярости, Хонджун резко дернулся. Он всем телом толкнул того от себя, в сторону самого шаткого, высокого стеллажа из металлических труб, что стоял неподалеку. Сонхва, с окровавленной ладонью и ослабшим хватом, не удержался. Его спина с глухим ударом пришлась на холодные перекладины. Удар выбил из него воздух, а конструкция, и без того перегруженная хламом, с жутким скрипом качнулась, наклонившись всем своим весом прямо на него. На секунду в глазах Кима отразился чистый немой ужас. Вся его ярость, все обиды, вся боль — исчезли, смытые этой мгновенной угрозой. Он двинулся раньше, чем подумал. Рывком сорвавшись с места, он бросился к падающему стеллажу. Его руки взметнулись вверх, упираясь в холодные трубы, мышцы налились сталью, пытаясь сдержать вес стеллажа. Сверху, с верхних полок, посыпались предметы: банки, тяжелые папки, инструменты. Один из ящиков, сорвавшись, с грохотом упал в сантиметрах от головы Сонхва, рассыпав винтики и болты. Хонджун, с напряженным до дрожи телом, почти навис над мужчиной, заслоняя его собой от основной массы падающего хлама. Его лицо, искаженное усилием, было в сантиметрах от чужого лица. Дыхание их, прерывистое и хриплое, смешалось в облако пара в холодном воздухе чердака. В его глазах, широко раскрытых, осталась только первобытная необходимость удержать эту громадину, чтобы она не раздавила тело под ним. Сонхва застыл под тяжелым металлическим каркасом, прижатый к холодным трубам. Его взгляд, широко раскрытый от потрясения, был прикован к лицу, нависшему над ним. Он видел каждое напряжение на его скулах, каждую прожилку на шее, вздувшуюся от напряжения. — Чего вытаращился?! — проревел Хонджун, его голос сорвался на хрип, выбиваемый адским напряжением. Мышцы на его руках и спине ходуном ходили под тонкой тканью футболки. — Сидишь как идиот, пока я тут весь издергаюсь! Помогай, блять! Толкай! Слова, грубые и резкие, встряхнули Сонхва. Он инстинктивно, еще не до конца осознав происходящее, уперся спиной в стеллаж и, оттолкнувшись от пола, добавил свою силу. Вместе они с трудом, сантиметр за сантиметром, начали отодвигать конструкцию назад, к стене. Металл скрипел и стонал, с полок сыпались последние мелкие предметы. Наконец стеллаж с глухим стуком встал на место, все еще шаткий, но уже не угрожающий немедленным падением. Как только давление ослабло, Хонджун выпустил из рук трубы и отшатнулся. Он повалился на пол рядом, согнувшись в три погибели, его спина судорожно вздымалась в попытке заглотнуть воздух. — Выметайся… — он выдохнул, не глядя на того. Пак не двинулся с места. Он стоял, опираясь на колени, и тоже переводил дыхание. Потом его взгляд упал на бардак вокруг: рассыпанные инструменты, осколки стекла, разбросанная бумага из коробок. Безмолвно, с какой-то автоматной решимостью, он опустился на колени рядом с упавшим ящиком и начал собирать разлетевшиеся винтики, гайки, пружинки, аккуратно складывая их обратно. Хонджун, сидя сгорбившись, повернул голову и уставился на него измученным, непонимающим взглядом. Он просто смотрел, как этот психотерапевт в дорогой, теперь испачканной пылью и кровью кофте, спокойно собирает хлам с пола. Сонхва потянулся за очередной кистью и резко втянул воздух сквозь зубы. Жгучая боль пронзила ладонь, заставив его на мгновение зажмуриться. Он разжал пальцы и взглянул на окровавленную, заляпанную пылью руку. Его взгляд забегал по разбросанному хламу. Он нашел пачку бумажных салфеток, валявшуюся неподалеку. На вид они казались чистыми, упакованными в герметичную упаковку. Одной здоровой рукой он вскрыл упаковку, вытащил несколько салфеток и, стиснув зубы, плотно обернул ими окровавленную ладонь. Белая бумага мгновенно пропиталась. Не обращая на это внимания, он вернулся к своему занятию, продолжая одной рукой сгребать осколки стекла в кучку. Хонджун, все так же сидя на полу, молча наблюдал за этой абсурдной сценой несколько секунд. Потом он тяжело вздохнул, провел дрожащей рукой по лицу, смахивая пот. Он стал подбирать кисти и складывать их в старую жестяную банку.

***

Мастерская Минги напоминала не столько место для встречи союзников, сколько загримированную под обыденность обстановку. Воздух, всегда пропитанный запахом машинного масла и металла, сегодня казался особенно густым, отягощенным невысказанными вопросами и взаимным недоверием. Первым, еще до условленного времени, появился Чонхо. Есан сразу же устроился рядом с ним на диване, отгородившись ноутбуком, и погрузился в подготовку, его пальцы забегали по клавишам, выводя на экран какие-то схемы. Потом появились Сонхва и Хонджун. Они вошли не вместе, но почти одновременно — первый ровной, спокойной походкой, второй — угловатой, раздраженной поступью, держась на расстоянии пары шагов. Пак выглядел собранным, но ладонь правой руки была туго перевязана чистым бинтом. Он не решался лишний раз выдергивать руку из кармана. Минги, увидев их, хотел было что-то бодро ляпнуть, но, взглянув на их лица, сглотнул шутку и лишь махнул рукой в сторону другого дивана, заваленного потрепанными подушками. Ким двинулся к нему, плюхаясь прямо на левый конец поближе к подлокотнику. Но психотерапевт, подойдя, не стал церемониться. Он снял пальто, аккуратно положил его на спинку и сел на диван, заняв место вплотную к нему. Хонджун замер, его брови поползли к волосам. Он смотрел на свободное место с другого края, потом на бесстрастное лицо Сонхва. — Тебе что, больше негде свою задницу уронить? — прошипел он. — Весь диван свободный, а ты прямо ко мне прешься. Минги, пристроившийся стоять у стены рядом с верстаком, не удержался. — Ого, а вы когда успели поругаться-то? — его взгляд скользнул по физиономии Хонджуна и перевязанной руке психотерапевта. — И даже поцапались, я смотрю. Ким бросил на него убийственный взгляд, но ничего не сказал. Словно сдаваясь под тяжестью общего напряжения и собственной усталости, он максимально отклонился в сторону, упираясь локтем в подлокотник и отвернувшись, демонстрируя всем видом, что терпит соседство только из крайней необходимости. Тишину в мастерской разрезал скрип отворяющейся двери, а затем шаги. Все головы, как по команде, повернулись ко входу. Вошли Уен и Сан. Уен шел сзади, двигался медленно, плечи его были ссутулены, а лицо, обычно такое открытое и живое, теперь казалось изможденным. Его глаза безучастно скользили по окружающей обстановке, не задерживаясь ни на чем. Впереди, вплотную, следовал Сан. Его массивная фигура казалась еще больше на фоне хрупкости другого. Даже Хонджун, демонстративно уставившийся в противоположную от Сонхва стену, на секунду отвел взгляд и прищурился, глядя на вошедших. Пак, увидев Чона, почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Они так и не поговорили нормально. Он лишь наблюдал, как тот, не глядя ни на кого, нашел свободный ящик у стены и опустился на него, сгорбившись, уставившись в пол. Сан встал рядом, вполоборота к нему. Минги, наблюдавший за этой процессией, не смог скрыть гримасы. Его взгляд, полный неприкрытого недоверия и антипатии, уставился на Сана. Но потом он перевел взгляд на Уена, и его выражение смягчилось, сменившись на озабоченность. Он переглянулся с Есаном, который тоже оторвался от экрана и смотрел на него с безмолвной тревогой. Все были в сборе. Мастерская наполнилась тягучим, гнетущим молчанием, нарушаемым лишь гулом ноутбука Есана. Сонхва глубоко, почти неслышно вздохнул и выпрямился на диване. — Мне нет смысла снова пересказывать то, что все здесь и так знают или догадываются, — начал он, его взгляд скользнул по лицам, ненадолго задержавшись на Чонхо, который слушал, не двигаясь. — Про больницу, про наркотики, про то, чем на самом деле является новый реабилитационный центр. Он сделал небольшую паузу, переводя взгляд в пол. — Недавно я был в этом центре. Мне удалось провести внутренний осмотр и познакомиться с одним из ключевых сотрудников. Старшим ассистентом лаборатории, Ким Дживон. На столе между ними лежала маленькая, невзрачная деталь, похожая на толстую металлическую пуговицу или крышку от объектива. Сонхва протянул руку, взял ее и поднял. — Есан попросил меня взять с собой кое-что, — продолжил он, переводя взгляд на Кана за ноутбуком. — Устройство, способное построить трехмерную карту помещения на ходу. Пока я ходил по коридорам, палатам и лабораториям, оно сканировало пространство. С этими словами он протянул детальку через стол. Есан молча поднял руку и принял ее, его пальцы сомкнулись над миниатюрным сканером с привычной бережностью. — С этим, — тихо произнес Кан, вставляя устройство в порт своего ноутбука, — я смогу скопировать точную карту центра. Расположение всех помещений, дверей, возможно, даже вентиляционных шахт и проводки. Мы будем знать его планировку лучше, чем некоторые сотрудники. Сонхва кивнул и продолжил, уже обращаясь ко всем. — Я запомнил расположение камер наблюдения. Их много, особенно в коридорах, ведущих к лабораторному блоку, и в самом блоке. Основные точки… — он вытащил из сумки на полу сложенный листок и положил его на стол, разгладив. — …я отметил схематично. Кроме того, электронные замки на всех дверях. Затем он достал еще одну, более толстую папку. Это были те самые документы, которые ему передал Юнхо. Он положил папку на стол с тихим, но весомым стуком. — Это финансовые потоки. Переводы, накладные, отчеты. Все ведут к Чон Хенсоку, но часть денег и материалов уходит в сторону через сложную цепочку подставных фирм. — Он поднял взгляд, встречаясь глазами с Чонхо. — И есть еще один нюанс. Поставки ключевых компонентов, прекурсоров для их формулы, осуществляет специализированная компания из Китая. Всю логистику и безопасность этих поставок курирует человек, которого лично рекомендовал и приставил наш инвестор. Кто это — неизвестно. Но это слабое звено, связывающее Хенсока непосредственно с наполнением лаборатории. — Пока было время, я завершил кое-что. Взломал телефон одного из человека, связанного с этим. Имя человека Хенсока — Ли Донхен. В его переписке и заметках всё. Он и есть тот самый человек, что курирует всю логистику. — произнёс Есан, не отрываясь от экрана ноутбука. На диване Хонджун резко закинул ногу на ногу из-за того, что его бедро прижалось к бедру Пака. Движение было отрывистым, полным скрываемого раздражения. — Ну вот и отлично, — сказал он, и его голос прозвучал резко, нарушая деловой тон. — Значит, нам нужно устранить проблему в виде этого Донхена. Без него вся цепочка поставок захлебнется. Они останутся без ключевого ингредиента для своего дерьма. По крайней мере, на какое-то время. В наступившей тишине, нарушаемой лишь гулом кулера ноутбука, прозвучал спокойный, ровный голос Чонхо. Он не двигался, сидя напротив, его пальцы были сложены на коленях. — Это лишь дело времени. Ким медленно повернул голову, его взгляд, острый и подозрительный, впился в невозмутимое лицо. Брови сошлись в глубокой гневной складке. — О чём ты? — слова вырвались низко, с опасной подачей. — Мы только что выяснили, кто ключевое звено. А ты говоришь, будто это уже решено. Еле сдерживаясь, чтобы не сорваться в привычный ядовитый поток, Хонджун сидел, напрягшись, как пружина. Чонхо, не меняя позы, откинулся на спинку кресла. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство над головами собравшихся. — Я сказал — это дело времени. Ли Донхен скоро перестанет быть проблемой. Я устранил его дочь, и через пару дней, когда он придёт в себя от горя, он сам появится у меня на пороге. Воздух в мастерской стал совсем ледяным. Ким замер, его взгляд стал абсолютно пустым. Челюсть сжалась так, что выступили белые точки на скулах. Вена на шее напряглась и застучала. — Ты… убил его дочь? В чём, блять, была необходимость? Убрать его — да, логично. Но её? — Это уже мои личные мотивы. Сонхва, сидевший рядом, тоже был в недоумении, но он почувствовал, как всё тело Хонджуна стало твёрдым, как камень. Он осторожно, почти незаметно, коснулся рукой его локтя, давая сигнал угомониться, но тот резко дёрнулся, вырывая руку. Он не сводил горящих глаз с Чонхо. — Мы тут все по уши в дерьме, а ты мне про свои секреты. И причём тут твои «личные мотивы»? — он почти вскочил с дивана, его голос набирал силу. — Мы пришли делиться информацией или сидеть, поджав хвосты, утаивая детали? Нахера тогда это собрание? Минги, до этого молча наблюдавший у стены, встрепенулся. Видя, что Хонджун вот-вот сорвётся, он быстрыми шагами подошёл и встал между диваном и столом, разводя руки. — Стоп-стоп-стоп, — его голос прозвучал нарочито бодро, но в глазах читалась тревога. — Давайте остынем на секундочку, а? Мы все на взводе, информация сложная. Может, микроперерыв? Передохнём, мысли соберём? — Мы только сели, блять, обсуждать! — рявкнул он, но Сон уже повернулся к нему, заслонив собой Чонхо. С напускной, деланной улыбкой он положил руку на плечо и начал мягко, но настойчиво разворачивать его от дивана. — Знаю-знаю. Но тебе явно нужен перекур. Идём, а? Подышишь воздухом, выпустишь пар. Хонджун с силой провёл рукой по лицу, сжав переносицу, словно пытаясь физически подавить ярость. Он вырвал плечо из хватки Минги, но не стал сопротивляться дальше, позволив выпроводить себя с дивана. Пока все были отвлечены этим всплеском, Сонхва бесшумно поднялся. Его лицо было бесстрастным, но взгляд, который он бросил на Чонхо, был тяжёлым и вопрошающим. Не говоря ни слова, он сделал несколько шагов в сторону, жестом приглашая Чхве к отдельному разговору у дальней стены, подальше от всеобщего внимания. Ким, уже стоявший посреди мастерской и всё ещё кипящий, краем глаза заметил это движение. Его взгляд скользнул по Паку, направляющемуся к ненавистному объекту, и по Уену, который сидел на ящике, уставясь в пол, казалось, совершенно не вовлечённым в происходящее. Сан, как всегда, стоял рядом с ним, неподвижный и безмолвный. Лицо исказилось гримасой раздражения. Не говоря ни слова, он резко развернулся и направился к выходу. Проходя мимо Сана, он на ходу схватил его за рукав и решительно потянул за собой. — Ты, — бросил он через плечо, не глядя на Уена. — Составишь мне компанию. Сан, застигнутый врасплох, на мгновение оторопел, его взгляд метнулся к Уену. Но тот лишь медленно моргнул, поднял голову и с тупой, отстранённой покорностью посмотрел, как Хонджун уводит его. Ни протеста, ни вопроса — только пустота в глазах. Чхве, после секундной нерешительности, позволил себя увести, его массивная фигура скрылась за Кимом в тёмном проёме двери. Чон остался сидеть один, его плечи ещё больше ссутулились. Он уставился на то место, где только что стоял Сан, словно пытаясь понять, что только что произошло. Минги, наблюдавший за всей этой перестановкой фигур с нарастающим беспокойством, наконец перевел взгляд на Уена, оставшегося в одиночестве на ящике у стены. Он тяжело вздохнул, оттолкнулся от верстака и зашагал к нему. Он остановился перед ним, наклонился, положив руки на колени, и заглянул снизу вверх в его опущенное лицо. Попытался изобразить свою обычную, растянутую ухмылку. — Эй, — начал он, стараясь, чтобы голос прозвучал легко. — Чего такой кислый? Наша компания уже настолько тебя угнетает? Уен медленно поднял голову. Его глаза, обычно такие живые и яркие, были тусклыми. Он увидел Минги, склонившегося над ним с натянутой улыбкой, и его собственные губы дрогнули, попытавшись ответить тем же. Получилось что-то кривое, болезненное, абсолютно неискреннее. — Всё нормально, — тихо, монотонно произнес он. — Просто плохо спал. Улыбка сползла с лица Минги. Он выпрямился, растерянно почесал затылок. Не таким он помнил Уена, того самого болтливого, наивного парня с горящими глазами. Куда делся весь его напор, всё это дурацкое, но такое живое любопытство? Сзади к ним бесшумно подошел Есан. Он молча посмотрел на Минги, потом на Уена, и его тонкие брови сдвинулись. Без лишних слов он поднял руку и легонько, но ощутимо дал Сону подзатыльник. — Ой! — аж подпрыгнул он, хватаясь за голову и оборачиваясь. — Ты чего? Кан проигнорировал его, обращаясь напрямую к Чону. Его голос был тихим, лишенным привычной отстраненности, необычно мягким. — Мне очень жаль, Уен, — сказал он просто, не вдаваясь в подробности, которые оба и так понимали. Уен медленно кивнул, не поднимая глаз. Его губы сжались в тонкую белую полоску, будто он изо всех сил старался сдержать дрожь. — Ты… не расстроился, когда узнал, чем я на самом деле занимаюсь? — Нет, — прошептал он. — Это… мелочи. По сравнению со всем остальным. — Он снова покачал головой, на этот раз более решительно. Есан тяжело вздохнул. Он осторожно, давая тому время отреагировать, протянул руку и мягко обхватил запястье того. — Пойдём поговорим? — предложил он. Но прикосновение, вместо того чтобы успокоить, подействовало как спусковой крючок. Уен резко дёрнулся и вырвал руку. — О чём мы будем говорить? Я совершенно не улавливаю суть происходящего. Почему все, абсолютно все, кто меня окружает, оказываются… — он запнулся, подбирая слово, и оно вырвалось горьким и тяжёлым, — …преступниками? Я сижу тут и слышу про какие-то поставки, устранения, взломы… Что я должен со всем этим делать? Минги, наблюдавший, нахмурился. Его пальцы непроизвольно сжались, и он уже открыл рот, чтобы выпалить что-то резкое в защиту Есана, Чонхо, да и себя самого. Но Есан попытался продолжить мягко диалог. — Я знаю, что это звучит ужасно и непонятно, — тихо начал он. — Это несправедливо. Никто не ожидал, что так выйдет. — Он помолчал, его взгляд был полон того самого понимания, которого так не хватало Уену. — Мы не оправдываемся. Мы просто пытаемся это остановить. И да, методы… оставляют желать лучшего. Но иногда выбора не остаётся. В этот момент дверь в мастерскую снова скрипнула. Первым вошёл Хонджун, его лицо по-прежнему было хмурым, но ярость в глазах притушилась до привычного раздражённого блеска. За ним проследовал Сан. Его взгляд мгновенно нашел Уена, и он, не обращая внимания на других, сразу же направился к нему, чтобы снова встать рядом. Минги сразу же ретировался на свое место. Чонхо и Сонхва, закончив свой отдельный разговор, тоже вернулись к столу. Ким грузно опустился на диван, на этот раз сознательно оставив между собой и психотерапевтом сантиметров двадцать. А Уен, почувствовав возвращение Сана, чуть выпрямился, но взгляд его так и остался потерянным, блуждающим где-то между лицами собравшихся. И не находил в этой картине места для себя. Есан молча встал, взял ноутбук и поставил его на середину стола, отодвинув бумаги. Он опустился на пол перед столом, скрестив ноги по-турецки, его пальцы быстро заскользили по тачпаду. Экран ожил, и на нем начала выстраиваться призрачная, бледно-голубая трехмерная модель. Линии коридоров, прямоугольники комнат, арки дверных проемов. — Карта центра, — тихо произнес он, не отрывая взгляда от экрана. Он ткнул пальцем в один из узких коридоров. — Здесь, предположительно, вентиляционная шахта. Проход очень узкий, но теоретически проходимый. Он повернул ноутбук так, чтобы изображение было видно всем сидящим за столом. Сонхва наклонился вперед, его перебинтованная ладонь непроизвольно сжалась. Он узнавал контуры: вот широкий холл, вот поворот к палатам, вот длинный коридор, ведущий к лабораторному блоку. — Камеры, — сказал Пак, и его указательный палец, не касаясь экрана, указал на точку. — Здесь, на стыке коридоров. И здесь, над входом в лабораторию. Третья — в самом конце, перед лифтом. Есан кивнул, не глядя на него. Его пальцы затанцевали по клавиатуре, и на трехмерной модели вспыхнули маленькие красные точки именно в указанных местах. Затем добавились еще несколько — в холле, у входа в кабинет для сеансов. — По словам Сонхва и анализу стандартных систем безопасности таких учреждений, — продолжил он своим монотонным голосом. — Вероятность наличия скрытых камер в самих палатах и лабораториях — восемьдесят семь процентов. Их сканер мог не захватить. — Он перевел взгляд на психотерапевта. — У вас есть пропуск. Доступ в лабораторный блок ограниченный, но есть. Я могу сделать дубликат и немного… модифицировать его. Подменить данные о владельце, чтобы при срабатывании пропуска логи не указывали напрямую на вас. Но для этого мне нужен штат работников центра. Чем больше данных, тем менее заметной будет видимость моего вмешательства. — Я попробую это выяснить. — Сонхва, не отрывая взгляда от вращающейся модельки центра, медленно кивнул. — Пока центр пуст. Официально он еще не функционирует, пациентов нет. Сейчас самое время осмотреться там без лишних глаз. Минги, до этого молча стоявший у верстака, вдруг оживился. — А как же тот складской комплекс, о котором трепался Миндже? Там, по его словам, они не только прекурсоры хранят, но и упаковывают готовое дерьмо для распространения. Нужно и туда наведаться. Хонджун, сидевший, откинувшись на спинку дивана и смотрящий в потолок, медленно опустил голову. Его взгляд, тяжелый и уставший, скользнул по Минги, потом перешел на Сонхва. — Я могу пойти туда. Вместе с ним, — он кивнул в сторону Пака. Сонхва повернул голову и уставился на него. Его темные глаза сузились, в них мелькнуло что-то быстрое, нечитаемое. — А я? Я же тоже могу пойти! — Сон хлопнул себя по груди. — Не бросите же вы меня тут в стороне торчать… Я могу подстраховать. Водителем побыть, например. Или… Ну, если что-то пойдёт не так, у меня всегда ствол при себе. Его взгляд прыгнул с Хонджуна на Сонхва, словно он пытался прочитать, какую реакцию вызовет его предложение. Он понимал абсурдность ситуации — он предлагал себя в качестве прикрытия для двух людей, отношения между которыми в последние часы напоминали минное поле. Но мысль о том, чтобы отпустить их одних, казалась ему ещё более опасной. Нельзя сказать, что он полностью доверял этим двоим, особенно мозгоправу. — Я не против, если Минги пойдет с нами, — ровно произнес Пак. — Лишние глаза и руки никогда не помешают. Особенно если что-то пойдет не так. Сон, получив такое прямое согласие, на секунду замер, будто не ожидал, что его предложение примут без споров. Затем его лицо озарила широкая, но немного нервная ухмылка. — Отлично! Значит, договорились! Я… э-э… Секунду! — выпалил он и, резко развернувшись, почти побежал к узкой лестнице, ведущей вглубь дома, на второй этаж или в подсобное помещение. Его шаги гулко отдавались по деревянным ступеням. Есан, наблюдавший за его бегством, тихо вздохнул. Он провел пальцем по тачпаду, погасив на мгновение трехмерную модель, и поднял глаза. — Мне… очень жаль, что приходится к этому прибегать снова, — тихо начал он, обращаясь к ним двоим. — Но если вы все-таки решитесь куда-то идти… Мне будет спокойнее, если я смогу отслеживать ваше местоположение. Я установлю на ваши телефоны небольшое приложение. Оно будет передавать только координаты GPS, ничего больше. Без прослушки, я обещаю. Это просто на случай, чтобы знать, где искать вас, если что-то случится. Хонджун, смотревший в сторону, фыркнул, коротко и скептически. Но, прежде чем он успел что-то сказать, Сонхва уже вытащил свой телефон. Он положил его на стол перед Есаном. — Какая разница, где мы находимся? — сказал Ким своим ровным, отстраненным тоном. — И кто собирается нас спасать, если мы сами вляпаемся? Кан слегка смутился под этим взглядом. Он перевел глаза на Чонхо, ища молчаливого одобрения или поддержки. — Это разумно, — произнес Чонхо. — Если что-то пойдет не так, у меня есть люди, которых можно оперативно направить в нужную точку. Не всегда стоит полагаться только на себя. Есан ободряюще кивнул и повернулся к Хонджуну. — И я тоже готов помогать. Я могу дистанционно вмешаться в их системы, если будет нужно. Создать помехи, отключить свет, заблокировать двери… Я сделаю все, что в моих силах. Ким поморщился, его губы плотно сжались. Он ненавидел необходимость доверять, полагаться на кого-то. Но альтернатива идти вслепую, полагаясь только на удачу и свой нож, в свете масштаба их противника казалась уже чистой глупостью. Наконец, с раздраженным вздохом, он сунул руку в карман, вытащил потрепанный смартфон и положил его на стол. Есан осторожно забрал оба телефона и придвинул их поближе к своему ноутбуку. Он быстро подключил их кабелями, и его пальцы заскользили по клавиатуре, запуская какие-то скрипты. В мастерской на несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим щелканьем клавиш и гулом кулера. Тишину взорвал оглушительный грохот и лязг, донесшийся с лестницы. Все вздрогнули и обернулись. На пороге лестницы, запыхавшийся и сияющий, стоял Минги. В его руках, на плече, под мышкой и даже за спиной, наспех нацепленные на ремни, болтался и звенел настоящий арсенал. Две компактные автоматические винтовки, несколько пистолетов разных калибров, снаряженные магазины, ножи в ножнах и даже несколько темных цилиндрических предметов, похожих на гранаты. Весь этот смертоносный груз он с грохотом водрузил на уже заваленный бумагами и электроникой стол. — Вот! Теперь мы точно готовы! — воскликнул он, запыхавшись, и начал с энтузиазмом тыкать пальцем в свою коллекцию. — Это — проверенная временем красавица, легкая, но меткая… А это — для ближнего боя, если придется пробиваться в тесных помещениях, патрон пробивает легкие преграды… А вот эти штуки, если нужно ослепить и оглушить, не нанося серьезных повреждений… Есан, наблюдавший за этой демонстрацией, резко провел ладонью по лицу, зажмурившись. Его плечи опустились под тяжестью внезапной головной боли. Он тяжело вздохнул, и тихое, но отчетливое ругательство сорвалось с его губ, прежде чем он смог себя сдержать. Он уставился на Минги взглядом, в котором смешались крайнее раздражение и усталость от всей этой, уже привычной, непредсказуемости. Хонджун смотрел на все это богатство с таким выражением, будто Сон вывалил на стол кучу мусора. Пока тот с воодушевлением перечислял характеристики своего арсенала, тыкая пальцем то в один, то в другой ствол, Сонхва, не отрывая взгляда от этой кучи, медленно протянул руку. Его перебинтованные пальцы обошли массивную винтовку, скользнули мимо гранат и легли на компактный пистолет с матовым черным покрытием. Он поднял его, ощутив неожиданную тяжесть в ладони. Оружие лежало в его руке неестественно, чуждо. Он повертел его, изучая механизм, его брови слегка сдвинулись в задумчивости. Но едва пистолет оказался в его руке, Хонджун резко повернул голову. Его острый взгляд метнулся не к нему, а к Уену. Тот сидел на своем ящике, и в тот момент, когда оружие со стуком легло на стол, всё его тело будто съежилось, он резко отвернулся, уткнувшись лицом в Сана. Чхве, не двигаясь, лишь чуть сдвинулся, закрывая его собой от общего стола. Ким издал раздражённый вздох. Он стремительно наклонился, почти небрежно выхватил пистолет из рук Пака и с силой бросил его обратно в общую кучу, лежавшую на столе. Раздался глухой металлический стук. — Обязательно было сейчас это всё вываливать? — его голос прозвучал с плохо скрываемым раздражением. — У нас ещё масса времени на подготовку. Минги, сиявший секунду назад, стушевался. Его ухмылка сползла, сменившись виноватой озадаченностью. Он замялся на месте, его пальцы забегали по стволу одной из винтовок. — Ну, я подумал… Всяко лучше заранее быть готовым и знать, что есть наготове, — пробормотал он, избегая прямого взгляда Хонджуна. — Мало ли что… Вдруг срочно понадобится. Есан, сидевший за ноутбуком, обреченно выдохнул. Он перевел взгляд на Уена, и его руки схватили самую близкую винтовку, потянув её вниз, под стол, на нижнюю полку, подальше от глаз. Затем он принялся за пистолеты, аккуратно, но быстро сгребая их в кучу. — Нам нужно время на размышления и на сбор информации, — чётко произнёс он. — Не все решения нужно принимать сейчас. С этими словами он отключил кабели и протянул телефоны обратно их владельцам. Сонхва молча взял свой, его пальцы на мгновение сомкнулись на холодном корпусе. Хонджун схватил свой с таким видом, будто хотел швырнуть его в стену, но сунул в карман. В наступившем тягостном молчании Чонхо медленно поднялся с кресла. Его движения были плавными, полными неоспоримого достоинства, которое не смог нарушить даже этот цирк с эмоциями. — Мне было познавательно присутствовать здесь, — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, сухая нота, которую можно было принять за иронию, если бы не абсолютная серьёзность его лица. — Благодарю всех за предоставленную информацию и знакомство. Его взгляд скользнул по Есану, задержался на мгновение на Минги и, не дожидаясь, развернулся и направился к выходу. Его тень, отбрасываемая тусклым светом мастерской, растворилась в темноте за дверью. Хонджун, наблюдавший за его уходом, резко дёрнул плечом. Казалось, язвительный комментарий уже вертится на языке, но он с силой сглотнул его, лишь цыкнув. Он поднялся с дивана, его движения были отрывистыми. — Ладно, — бросил он в пространство. — Я пошёл. И он зашагал к выходу, его рыжая голова скрылась в темноте следом за Чонхо, не оглядываясь и не прощаясь. Сонхва, оставшийся сидеть, на секунду закрыл глаза, ощущая тяжесть вечера в каждой конечности. Потом он поднялся и направился к дальнему углу, где Уен все ещё сидел, прижавшись к Сану. Он остановился перед ними. — Уен, — тихо произнёс он. — Можем мы поговорить? Хотя бы немного. — Извини, Хен, — его голос прозвучал хриплым шёпотом. — Я пока что не в состоянии разговаривать… Чон потянулся, пытаясь встать, и Сан мгновенно подал ему руку, помогая подняться. Когда Уен оказался на ногах, он сделал шаг в сторону выхода, но Сонхва осторожно взял его за руку. — Я могу подвезти вас до дома. Не стоит идти пешком, уже поздно. Тот замер. Он посмотрел на руку, держащую его, потом поднял глаза на его лицо, слабо улыбнувшись. Очень мягко, но решительно, он высвободил свою руку. — Спасибо, — прошептал он. — Но мы… прогуляемся. И, не дожидаясь, он повернулся и двинулся к выходу. Сан бросил на старшего последний, ничего не выражающий взгляд и последовал за Уеном. В мастерской воцарилась гнетущая тишина. Сонхва устремил свой взор на затворившуюся дверь, за которой растаяли два силуэта. В его душе зародилось острое и безнадёжное чувство. — Эх, — тяжело вздохнул Минги, первым нарушив молчание. Он беспомощно начал собирать весь свой арсенал. — Ну и вечерок. Есан молча закрыл крышку ноутбука, и его пальцы замерли на матовом пластике. Он смотрел в ту же точку, что и Сонхва, — на дверь. В его обычно отстраненных глазах плескалась тревога. Он хотел спросить про Уена, но слова казались слишком бестактными, особенно сейчас. Вместо этого его взгляд упал на перебинтованную ладонь. — Сонхва… — голос прозвучал тише обычного. — С вашей рукой всё в порядке? Тот, казалось, вышел из некоего ступора. Он медленно перевел взгляд с пустого пространства у двери на свою собственную ладонь. Его пальцы шевельнулись, ощущая под тугой тканью пульсирующую боль. — Ерунда, — его губы дрогнули в усталой улыбке. — Просто поранился. Ничего серьёзного. — Ну вот, — вздохнул Сон с преувеличенным драматизмом, — Я так и думал, что эта ржавая бошка взорвется, как только Чонхо откроет рот. Есан, слушая этот поток нытья, опустил глаза на крышку своего ноутбука. Его собственное раздражение и тревога от всей этой карусели наконец нашли слабый выход. Губы его шевельнулись, и он, почти неосознанно, прошептал себе под нос, думая, что его не слышат. — Да он просто мудачье, вот и все… Затем он поднял голову и встретился взглядом с Паком, который смотрел на него с легким, почти незаметным удивлением. Щеки Есана мгновенно покрылись легким румянцем. Он заморгал, смущенно потупился. — Простите… Я не… — он только что обозвал Хонджуна в присутствии человека, который, как он знал, был с ним… в непонятных отношениях. Психотерапевт наблюдал за его смущением, и на его губах появилась чуть более живая улыбка, с легкой, понимающей искоркой в уголках глаз. — Не извиняйся, — тихо сказал он, и его голос прозвучал неожиданно тепло. — Ты абсолютно верно подметил. Он вздохнул и провёл здоровой рукой по волосам, отбрасывая непослушную прядь со лба. — Ладно, мне пора, — произнес он, уже глядя в сторону выхода. — Я постараюсь на днях встретиться с ассистенткой. Узнаю про штат сотрудников центра и передам тебе данные. Есан, все еще сидевший на полу, поднял на него глаза. В его взгляде, помимо усталости, мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Вы… не хотите чаю? — тихо спросил он, надеясь на разговор. — Перед дорогой. Или просто посидеть немного? Все так спонтанно разошлись. Сонхва хотел отказаться. Вежливо, мягко, сославшись на усталость и необходимость поработать дома. Но он не успел открыть рот. Минги, уже завязавший мешок и подошедший к ним, снова встрял. Он легонько, но настойчиво взял его под локоть здоровой руки и начал мягко подталкивать к выходу, широко и немного виновато улыбаясь. — А ну-ка, — затараторил он, его голос снова обрёл привычную бодрость. — Тебе домой, да. Рука-то раненая, как я погляжу, ей покой нужен. Да и вообще, скоро спать, баиньки. В кроватку свою мягкую, закутаться в одеялко и нежиться. Лучшее лекарство от всего, честное слово! Он позволил ему выпроводить себя за дверь. На пороге он обернулся, кивнул им обоим с удивлением в глазах. — Спокойной ночи. — Спокойной, док! — гаркнул ему вслед Минги, уже закрывая дверь перед его носом. Сонхва застыл на пороге, осоловело глядя на потертую поверхность, на которой еще колыхались блики от уличного фонаря. Он медленно повернулся, чтобы пойти к своей машине, припаркованной в дальнем конце темного переулка, и остановился. Из тени, отбрасываемой массивным бетонным столбом, поддерживавшим навес над соседним гаражом, поднималась тонкая струйка дыма. В следующее мгновение он разглядел силуэт. Чонхо стоял, прислонившись плечом к холодному бетону. В руке он держал сигарету, кончик которой время от времени вспыхивал тусклым рубиновым светом. Он не уехал. Он направился к нему. Пак остановился в метре, его взгляд скользнул по невозмутимому профилю, а затем упал на тлеющую сигарету. — Вы не уехали, — констатировал он, и его голос прозвучал без вопросительной интонации. Он уже знал ответ. — Ждали, пока я уйду. Чонхо медленно повернул голову. В тусклом свете его глаза казались совсем темными, почти черными. Он сделал неспешную затяжку, выдохнул дым струйкой, которая тут же растворилась в морозном воздухе. Уголок его губ дрогнул в слабой, сухой усмешке. — Все верно. Я хотел забрать Есана домой. Пак молча кивнул. Он снял с руки свое темное пальто, до этого перекинутое через согнутую в локте руку, и накинул его на плечи. Длинные пальцы автоматически застегнули пуговицы одну за другой. Затем он засунул руки в глубокие карманы, ощущая внутри прохладу шелка подкладки. — Совести у вас нет, — произнес он сухо и как-то грустно. Чхве, не отрываясь от него взглядом, стряхнул пепел с сигареты. — Мы можем разговаривать на «ты», — сказал он неожиданно мягко. — Все равно я младше всех вас здесь. Формальности в такой компании выглядят нелепо. Сонхва слегка приподнял бровь, редкое проявление искреннего удивления мелькнуло в его темных глазах. Он несколько секунд молча смотрел на него, изучая его лицо в полумраке, будто проверяя искренность этого предложения. Затем кивнул, принимая новые правила. — Хорошо. Тогда я спрошу прямо. Письма, адресованные Чон Юнхо, — это твоих рук дело? Тот не ответил сразу. Он поднес сигарету к губам, сделал последнюю глубокую затяжку, от которой кончик ярко вспыхнул. Затем он аккуратно придавил окурок подошвой ботинка о мерзлый асфальт, растирая его в темное пятно. — Именно так. Моих рук дело, — подтвердил он, поднимая взгляд. Пак наблюдал за тем, как последние клубы дыма растворяются в ночи. Он сглотнул, чувствуя, как в горле становится сухо от холода. — Ты в курсе взаимоотношений Минги и Юнхо? — В курсе. — К чему же тогда сталкивать их лбами? Минги ясно дал понять, что не следует вовлекать Юнхо в это дело, поскольку у него и без того хватает забот. Чонхо отвел взгляд, уставившись в темноту переулка. Его лицо в профиль казалось высеченным из камня — строгим и неподвижным. — Минги многое не знает, — произнес он ровно. — И многого не видит. Юнхо — важная фигура, не просто несчастный сын. Он — связующее звено между Хюн Су и его отцом. Сонхва почувствовал, как холодный воздух обжигает легкие при глубоком вдохе. Он снова вздохнул, на этот раз с оттенком горечи. — Что ты имеешь в виду, говоря, что Минги многое не знает? Чонхо пожал плечами. — Всему свое время. Есть вещи, которые касаются только их двоих. И есть обстоятельства, которые Юнхо предпочитает скрывать. В этот момент взгляд Чонхо скользнул за спину Сонхва, в глубину переулка. Его глаза, всегда такие внимательные, на секунду сузились, уловив что-то в темноте. На его невозмутимом лице промелькнула тень чего-то, отдаленно напоминающего понимание или даже сухую усмешку. Он вернул внимание к психотерапевту. — Кажется, тебя ждут, — произнес он, и его голос снова стал деловым, отстраненным. — Доброй ночи. Не дожидаясь ответа, он развернулся и бесшумными, уверенными шагами направился обратно к двери мастерской, оставив Пака одного в холодном переулке. Он удивленно повернулся, следуя за ускользнувшим взглядом Чонхо. И увидел его. Вдалеке, прислонившись к грубой кирпичной стене соседнего здания, стоял Хонджун. Он врос в асфальт, уткнувшись в экран своего телефона, свет которого освещал его хмурое, недовольное лицо и выцветшие рыжие волосы. Сонхва на секунду замер, наблюдая за ним. Странное и теплое чувство шевельнулось у него в груди. Он медленно пошел к нему, его шаги почти не звучали на замерзшем асфальте. Он остановился в шаге от него, чувствуя исходящее от него раздражение, словно тепло от раскаленной плиты. — Ты что-то хотел? — тихо спросил он. Ким фыркнул, даже не поднимая головы. Его пальцы яростно тыкали в экран, будто пытались прожечь его насквозь. — От тебя? Да ни хрена мне не надо, — проскрежетал он. — Просто тут воздух посвободнее, чем в той душной конуре. Пак скрестил руки на груди, слегка отклонив голову, и наблюдал за ним. Он видел резкую линию скулы, освещенную голубоватым светом экрана, напряженную челюсть, темные тени под глазами, которые даже в полумраке выдавали усталость. И странное чувство, глупое и совершенно иррациональное. Ему, вопреки всем доводам рассудка, захотелось продлить этот момент. Просто постоять здесь, в холодной ночи, рядом с этим невыносимым, непредсказуемым человеком. Потому что за всей этой защитой из сарказма, ярости и откровенной хуйни, которую тот постоянно творил, Сонхва угадывал что-то… откликающееся. — Почему не ушел домой? Хонджун резко оторвался от телефона и уставился на него. В его глазах, выцветших от усталости, вспыхнули знакомые искры раздражения, с досадой, нежеланием признавать очевидное. — Покурить вышел, если тебе так интересно, — сказал он, отводя взгляд обратно к экрану. Пак не стал ничего говорить. Он просто молча прислонился к той же холодной кирпичной стене рядышком, устремив взгляд на него. Он стоял неподвижно, лишь легкий пар вырывался из его полуоткрытых губ на морозном воздухе. Ким боковым зрением уловил это движение. Он недовольно повернул к нему голову. — Чего встал у меня над душой? — его голос прозвучал уже без прежней оголтелости. — Не нравится? — в тусклом свете его глаза казались бездонными, а на губах играла та самая слабая, колкая улыбка. Тот фыркнул, коротко и беззвучно. Хонджун сунул телефон в карман и потянулся в другой — туда, где обычно лежала пачка сигарет. Его пальцы нащупали помятую коробку, вытащили ее. Он постучал по ней, выбивая одну сигарету, и зажал ее в зубах. Зажигалка щелкнула раз, другой, прежде чем дать слабый огонек. — Тебе лучше домой тащиться, — бросил он, прикуривая и делая первую глубокую затяжку. Дым вырвался клубами, смешиваясь с его словами. — Свою нежную ручку обработать как следует. А то вдруг до понедельника не доживешь. Сонхва смотрел, как Хонджун курит, как его резкие черты проступают в дымке, как он старательно избегает прямого взгляда. Потом он медленно, демонстративно поднял свою перебинтованную ладонь и стал тереть ее здоровыми пальцами, слегка нажимая. — Она и правда болит, — произнес он на выдохе, и в его голосе вдруг прозвучала фальшивая, непривычная нота жалобы, от которой в груди Кима что-то неприятно дрогнуло. — Думаю, швы там все-таки нужны. Порезал я ее знатно. Хонджун замер с сигаретой на полпути ко рту. Его взгляд, против его воли, скользнул к белому бинту. Он сглотнул, почувствовав во рту тот самый горький привкус вины, который ненавидел больше всего на свете. — И че теперь? — он попытался вставить в голос привычную ехидну. — Не жалко тебе меня? — Пак снова поднял на него свой темный, нечитаемый взгляд. Тот резко фыркнул и отвернулся, делая еще одну затяжку. Он выпустил дым в сторону, будто пытаясь отправить туда неприятное ощущение в груди. — Глупости говоришь, — пробормотал он. — Сам полез на осколок, сам и виноват. Наступила пауза. Тишину нарушал лишь далекий шум города и редкие порывы ветра, гуляющего по переулку. Сонхва смотрел не на него, а куда-то вдаль, но все его внимание было приковано к человеку рядом. — Поехали ко мне, — наконец произнес Пак, и его голос прозвучал почти деловито. Хонджун медленно повернул к нему голову. Его глаза, сузившиеся от дыма, изучали профиль Сонхва с холодным, почти отстраненным любопытством. Уголок его рта, того самого, где поблескивало кольцо, дрогнул в плоской, безрадостной усмешке. — Я не в настроении трахаться с тобой, Пак, если ты на это намекаешь, — выдохнул он, и его слова повисли в морозном воздухе, грубые и откровенные. — А у тебя только одно на уме? — Че ты мне мозги ебешь? — его голос снова сорвался на раздражение. — Неужели тебе теперь так сложно находиться в моем обществе? — Да, — выдохнул он. — Не нравится мне в твоей квартире. Слишком опрятно и пахнет твоим цветочным дерьмом. — Это из-за того поцелуя, да? Хонджун резко дернулся, словно его ударили током. Невыкуренная сигарета, зажатая между пальцев, описала короткую яростную дугу и улетела в темноту, рассыпая искры. — Да пошел ты нахуй, — прошипел он, и голос его сорвался на хрип, лишенный всякой силы. И он развернулся. Рывком, не глядя, не думая. Его угловатый силуэт растворился в темноте переулка, шаги сначала отчаянно быстрые, потом сбивающиеся, но не замедляющиеся. Он не оглянулся ни разу. Сонхва так и остался стоять у холодной кирпичной стены. Он смотрел в ту пустоту, где только что исчез Хонджун, и в его груди была пустота. Пустота, в которой не было места даже для желания ехать домой.

***

Утро в особняке началось не со звука будильника, а с ледяного, как скальпель, голоса отца. Юнхо стоял у окна, глядя на сад, покрытый серым предрассветным туманом. Он слушал, не прерывая, его лицо было бесстрастным. «…Чхве Чонхо и его щенок. Ли Чжинри исчезла прямо из-под носа у наших людей. Ты позволил им ускользнуть однажды. Твоя ошибка, твоя же ответственность. Найди их мертвыми или живыми. В любом случае, их судьба перестанет быть головной болью. Не подведи снова.» Приказ был прост и чудовищен. Он снова должен был выследить Минги. На этот раз — чтобы предать его в руки отца. Движимый порывом после слов отца, Юнхо этим же днем написал свое ответное письмо. Отец был прав в одном — это была его ответственность. Но не за поимку. И если его собственные руки были сейчас связаны прямым приказом и слежкой отца, ему нужна была другая рука. В письме он изложил свою просьбу в помощи найти Минги в более скрытной обстановке, чтобы не раскрывать свою личности так рано. Лавка в переулке выглядела еще более потертой при дневном свете. Колокольчик над дверью прозвенел тем же усталым звуком. Воздух пах пылью, камнем и старой древесиной. Старик сидел за тем же прилавком, полируя небольшой кусок аметиста. Юнхо оставил там свой конверт, надеясь, что он дойдет до неизвестного. Вечер того же дня нашел его в его же собственной гостиной. На низком столике стояла почти пустая бутылка соджу и одинокая стопка. Юнхо сидел на диване, откинувшись на спинку и запрокинув ногу на ногу. Он медленно допивал свою стопку, ощущая тепло, растекающееся по жилам, но неспособное растопить внутренний лед. Прямо напротив, развалившись на другом диване с непринужденностью, Минги листал журнал, громко комментируя каждую фотографию, тыча указательным пальцем в глянцевые страницы. — Вот смотри, вот это да! — Сон аж присвистнул, широко ухмыляясь. — Ну чисто твоя потенциальная невеста… Он залился своим хриплым, беззаботным смехом, откинув голову назад. Свет от торшера выхватывал из полумрака его расслабленное лицо, живые искорки в глазах. Юнхо наблюдал за ним через край своей рюмочки. Он видел не просто друга, увлеченного глупыми картинками. Он видел причину, по которой его собственное сердце, годами закованное в лед, теперь сжималось от боли, более острой, чем любой шрам на его руках. Он медленно поставил пустую стопку на стол. Звук стекла по стеклу был тихим. — Нашел себе уже идеал? — спросил Чон, и его голос прозвучал ровно, с легкой, привычной Минги, сухой насмешкой. — Да они все идеальны! — он поднял на него взгляд, его глаза блестели от выпивки и веселья. Юнхо плавно поднялся со своего места. Он подошел к дивану, где развалился Минги, и опустился рядом. Тот снова уткнулся в журнал, и Чон мог видеть, как он смотрел на эти картинки с простодушным, почти мальчишеским восхищением. — А сам-то почему ни с кем не встречаешься? Минги пожал одним плечом, не отрываясь от глянца. Его палец скользнул по фотографии модели в бикини. — А кому я такой нужен-то? — фыркнул он, и в его голосе не было обиды. — Весь пропах машинным маслом и в шрамах, мастерская вместо дома. Да и характер, — он хмыкнул, — не сахар. Юнхо изменил позу. Медленно, почти лениво, он опустил локоть на свое согнутое колено, а ладонь поднес к лицу, уперевшись пальцами в собственный висок. Он сидел боком, полностью развернувшись к нему, и его взгляд, тяжелый и неотрывный, был прикован к его профилю. Он смотрел, как тот листает страницы, как двигаются его губы, когда он что-то бормочет про девушек, как дрожит ресница, когда он щурится, разглядывая мелкий шрифт. — Ты мне нужен. Но Минги только усмехнулся. Он наконец оторвался от журнала и повернул к нему лицо. Его глаза, немного застланные хмельной дымкой, сияли теплым, пьяным весельем. Он широко улыбнулся, ткнул пальцем в его направлении, и его плечи затряслись от беззвучного смеха. — Ну конечно! — прохрипел он, весело качая головой. — Ты да Есан! Мне только вас, ребята, и хватает! А этим красоткам, — он снова хлопнул ладонью по журналу, — им подавай красавчиков в дорогих тачках, с виллами и прочей мишурой. А не какого-то обалдуя-мастера, который вместо романтики может только про карбюратор рассказать. Он рассмеялся снова, его смех был громким и совершенно лишенным горечи. Он принял слова Юнхо за ту самую дружескую поддержку. Он не увидел в них ничего больше. Ни признания, ни обожания, ни той безысходной, всепоглощающей нужды, с которой они были произнесены. Чон не стал ничего объяснять. Он лишь чуть сильнее сжал губы, почувствовав, как тонкая кожа натягивается на его костяшках. Взгляд его на мгновение помутнел, стал отстраненным. Он смотрел на этого «обалдуя», чей смех наполнял его безмолвную вселенную единственным смыслом, и понимал: Минги был слеп. Счастливо, по-детски слеп. Он видел в их дружбе то, что хотел видеть — прочную, простую связь. «Совсем глупый», — промелькнуло в голове Юнхо с какой-то болезненной, почти нежной досадой. Самый важный посыл его жизни разбился о стену пьяного веселья и неубиваемой самоиронии. Он медленно опустил руку, перестал подпирать щеку. Его спина выпрямилась, принимая привычную, безупречную осанку. Маска снова легла на его лицо — бесстрастная, холодная, не оставляющая ни единой щели. — Принесу еще одну бутылку, — сказал он, вставая с дивана. — Эта уже кончилась. Минги, даже не задумываясь, только радостно бухнулся на диван, кладя голову на подлокотник. Юнхо молча развернулся и бесшумно вышел из гостиной, направляясь на кухню. Его взгляд скользнул по поверхностям, пока не нашел тот самый бумажный пакет, который Сон принес с собой. Пакет лежал на краю кухонного острова, слегка помятый. Он наклонился над ним, его пальцы разжали края. Внутри, среди упаковок с закусками, лежали три бутылки соджу. Он вытащил их все, ловко подхватив за горлышки одной рукой. Бутылки тихо позвякивали, ударяясь друг о друга, когда он повернулся и направился обратно в гостиную. Его шаги по паркету были беззвучными. Но по мере приближения к гостиной его слух, всегда обостренный, уловил странную перемену. Тишина. Ни бормотания, ни шуршания страниц, ни привычного хриплого смеха. Юнхо замедлил шаг на пороге. Его взгляд метнулся к дивану, где он оставил Минги. Тот лежал в той же позе, развалясь, но журнал теперь лежал раскрытым на столе, одна рука свесилась с дивана. Его губы были слегка приоткрыты, веки полностью сомкнуты. Все мышцы лица, обычно собранные в готовности к ухмылке или гримасе, расслабились, делая его черты удивительно мягкими. Он остановился на мгновение, затем, стараясь не издавать ни звука, опустил бутылки на низкий столик. Минги не шевельнулся. Чон осторожно обошел диван и опустился на свободное место рядом с ним. Он сидел неподвижно, его взгляд прилип к спящему лицу. Грудь медленно и ровно поднималась и опускалась. Несколько секунд он просто смотрел, погруженный в странное, почти гипнотическое созерцание. Затем, движимый импульсом, который он даже не попытался остановить, он медленно наклонился вперед. Его правая ладонь легла на спинку дивана, а левой рукой он уперся в диван рядом с его плечом, склоняясь над ним, но стараясь не касаться его тела. Он замер так, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он прислушался. Ровное, глубокое дыхание пахло алкоголем. Юнхо медленно и бесстыдно наклонился еще чуть ниже и прижался кончиком носа к его шее, чуть ниже линии челюсти. Кожа там была теплой, пульсирующей. Его руки удерживали собственное тело в таком неестественном, близком положении, чтобы не обрушить на Минги весь свой вес. Тот нахмурился во сне. Его брови сдвинулись, губы сжались. Он беспокойно повернул голову на подлокотнике, отвернувшись от источника этого прикосновения. Чон прервал себя, оторвавшись на сантиметр. Сердце колотилось где-то в горле, дико и неистово, заглушая все другие звуки. Он видел, как сонное недовольство сползло с лица, сменившись мягкой, размытой дремотой. Его губы снова потянулись вперед. На этот раз они коснулись не щеки, а уголка его рта — легкое потирание о теплую кожу. Он почувствовал подушечками губ очертания его пухлых. Минги промычал что-то невнятное, сонное. Его тело слегка сдвинулось, а одна его ладонь, лежавшая на животе, непроизвольно поднялась и уперлась в грудь Юнхо, слабо отталкивая. И тогда, будто следуя за этим касанием, он сонно повернул голову обратно, навстречу ему. Его губы, все еще во сне, слегка приоткрылись на выдохе. Это было все, что нужно Чону — молчаливое, неосознанное разрешение. Оно сожгло последние остатки его осторожности. Он приник к его губам, сначала аккуратно, затем с нарастающей жадной уверенностью. Он целовал его, опуская ладонь со спинки дивана на его талию, чувствуя под тонкой тканью футболки упругость. Минги ответил не сразу, не осознанно. Во сне его губы зашевелились, отвечая на давление, на ласкающий ритм. Он издал тихий, сонный звук глубоко в горле, и его свободная рука поднялась, запрокинулась, тяжело и неловко упала на чужое плечо, сжимая складки его домашней рубашки. Этого было слишком много. И недостаточно. Юнхо, ведомый слепым порывом, сдвинул ладонь, все еще лежавшую на его талии. Он зачерпнул край футболки и скользнул рукой под нее. Его голые пальцы коснулись горячей кожи на боку, почувствовали ритм дыхания, напряжение мышц. И он повел ладонь вверх, по ребрам, к груди. Сон оторвался от его губ с тихим, сдавленным звуком. И следом раздался его смех — короткий, хриплый, совершенно сонный и растерянный. Он заерзал, уворачиваясь от прикосновения руки под футболкой. — А-а-ай… щекотно же… Юнхо отпрянул, его рука замерла под тканью. Он застыл над Минги, широко раскрыв глаза, в которых бушевала паника, дикий восторг и животный ужас. Он был пойман на месте преступления. С рукой под футболкой своего лучшего друга. Тот медленно, лениво приоткрыл глаза. В них не было гнева — лишь густая, пьяная дремота и легкое недоумение. Он сфокусировал взгляд на лице, висящем над ним в полумраке. Его собственные губы, чуть распухшие, растянулись в сонную, ничего не понимающую улыбку. — О… Юно… — прошептал он хрипло. Его ладони, тяжелые и теплые, поднялись и прилипли к щекам напротив. Он сжал их, как ребенок, тиская щеки взрослого, и рассмеялся снова. — Ты чего? Решил пощекотать, пока я сплю? У тебя щеки все такие же мягкие, как в детстве, оказывается… Он говорил это сквозь смех, его пальцы нежно мяли его кожу. Юнхо сидел застывший в его ладонях, чувствуя, как стыд и облегчение одновременно сжимают его горло. Он был разоблачен и не узнан. Наказан и помилован в одном мгновении. Рука всё ещё лежала под футболкой на горячей коже, а в ушах звенела его собственная кровь и этот сонный смех. Он должен был убрать руку. Но его пальцы, будто против его воли, слегка пошевелились, почти невесомо провели по нижней дуге ребра, ощущая под кожей твёрдый костяной выступ. Минги тут же дёрнулся всем телом. Его сонное недоумение сменилось мгновенной, рефлекторной реакцией. — А-а-ай! — он фыркнул, зажмуриваясь, и его руки, до этого ласково мявшие щёки Юнхо, резко переместились. Пальцы вцепились в его уши, не больно, но очень плотно, будто пытаясь оттянуть его голову прочь. — Прекрати! Я тебе сейчас уши откручу, ей-богу! — Минги… — Чон сипло выдохнул, и его собственная рука выскользнула из-под футболки. Он схватил его за запястья, пытаясь оторвать цепкие пальцы от своих ушей. — Отпусти. — Сам отпусти! — он, в свою очередь, только сильнее сжал его уши, его лицо расплылось в довольной, пьяной ухмылке. Вместо того чтобы ослабить хватку, он внезапно обвил руками туловище Юнхо. Его мощные предплечья сомкнулись на его спине, ладони упёрлись в лопатки. И с коротким, победным хрипом он рванул на себя, прижимая всей своей тяжестью к своей груди. Чон не успел среагировать. Его собственное сопротивление, попытка освободить уши, сыграла против него. Он потерял равновесие и рухнул вперёд. Его голова с мягким стуком ударилась о грудь, его нос уткнулся в мягкую хлопковую ткань футболки, из-под которой доносился устойчивый, гулкий стук сердца. Вокруг него сомкнулись сильные руки, одна всё ещё лежала на его спине, другая переместилась на затылок, бесцеремонно прижимая его лицо ближе. — Вот так-то лучше, — удовлетворённо пробормотал Минги где-то сверху, его голос отдавался в его собственной груди, прямо под ухом Юнхо. — Лежи смирно. А то ещё начнёшь щекотаться. Чон лежал парализованный. Его собственное тело застыло в неестественной, скрюченной позе, наполовину навалившись на Сона. Он не смел дышать полной грудью, боясь, что его собственное тело выдаст его. Это было одновременно самое мучительное и самое сладкое наказание, которое только можно было придумать. Он был так близко, как никогда, и так беспомощно далёк. — Кретин… — прошептал он в ткань его футболки, но слова потерялись, не долетев ни до чьих ушей, кроме его собственных. А Минги, кажется, уже начал засыпать снова. Его дыхание стало глубже, ровнее, а рука на затылке ослабела, просто тяжело и тепло лежала там. Чон был вором. И его добыча, его сокровище, обнимало его во сне, приняв за кого-то другого. За того мальчика, которого больше не существовало.

***

Кабинет Сонхва в больнице был островком спокойствия, и посреди этого идеального пространства, как пятно кислоты на шелке, сидел Хонджун. Он сидел не в кресле для пациентов, а на краю широкого стола из темного дерева, оттеснив в сторону аккуратные стопки бумаг и папки. Его поза была раздраженной, ноги в рваных джинсах не доставали до пола и болтались. В руке он вертел отобранный со стола карандаш, готовый сломать его. — И какого хуя я должен терпеть этого Чонхо? — начал он, не повышая голоса, но каждое слово выходило острым, как щепка. Он даже не смотрел на психотерапевта, уставившись в пол. — Смотрит свысока, говорит загадками, а на деле — пацан. На дохуя лет младше меня и тебя. С какой стати мне его мнение слушать? Сонхва стоял перед ним, скрестив руки на груди. Он был в своем белом халате, но сегодня даже его безупречность казалась слегка потрепанной. Он слушал, не перебивая, позволяя тому изливать яд. — Потому что мы теперь союзники. Все в одной лодке, — произнес он терпеливым тоном, который, как он знал, бесил того еще сильнее. — Никто не говорит, что вы должны быть лучшими друзьями. Просто придется привыкнуть к присутствию друг друга и координировать действия. Ради общей цели. — Привыкнуть? — Хонджун фыркнул, наконец повернув к нему голову. В его глазах, выцветших от недосыпа и ярости, плескалось откровенное презрение. — К этому пай-мальчику? Мы и без его высокомерной морды справимся. У нас есть информация, есть план. Зачем нам его благословение? Сонхва не отступил. Вместо этого он сделал шаг вперед, сократив и без того небольшое расстояние между ними. Теперь они стояли так близко, что Хонджун аж выпрямился. — Никто из нас не владеет такими связями. Ни у кого из нас нет людей, которых можно вызвать одним звонком, нет доступа к закрытым базам данных, нет возможности влиять на решения чиновников или вовремя заметить указку, направленную в нашу спину. Его ресурсы — не просто деньги. И ты можешь ненавидеть его манеры, можешь плеваться при каждом его слове, но факт остается фактом: с ним мы в выигрышной позиции. Он замолчал, его темные совиные глаза, широкие и кажущиеся непроницаемыми, неотрывно смотрели в лицо Кима, словно ища там хоть каплю понимания. Хонджун двинулся. Резко, без предупреждения, с той самой змеиной молниеносностью, которая всегда таилась в его угловатых жестах. Его рука взметнулась вверх для захвата. Пальцы, нервные и цепкие, впились в белоснежную ткань халата на груди, сминая материал. Резким рывком он притянул Пака к себе, сократив расстояние до нуля. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Тот не сопротивлялся, позволив себя притянуть и сделав невольный шаг вперед. — Терпеть не могу, — прошипел он. — Когда мне кто-то указывает. Когда пытаются утереть мне нос, прикидываясь умнее. Особенно претит лицемерие. Его пальцы впились в ткань сильнее, скручивая ее, и Сонхва почувствовал, как халат туго натягивается на его плечах. — А ты, оказывается, не такой уж и невинный, — продолжил он, и его губы, искаженные усмешкой, обнажили зубы. — Знакомишься со всеми подряд, лишь бы выгоду извлечь. Улыбаешься, киваешь, поддакиваешь… Удобный такой, пластичный. Готов сотрудничать с кем угодно, лишь бы свой шкурный интерес удовлетворить. Я смотрю, ты быстро освоился. С этой лабораторной крысой кокетничал, с мажором Юнхо, а теперь вот с Чонхо. Удобная у тебя позиция, Пак. Всех вокруг себя строишь, а сам чистенький, вроде как не при делах. Глаза Сонхва, до этого такие широкие и внимательные, внезапно сузились. Это было едва заметное движение, но оно полностью преобразило его лицо, от кажущейся открытости к холодной, хищной сосредоточенности. — Разве ты не занимаешься тем же? — его голос прозвучал тихо. — Собираешь информацию? Манипулируешь? Используешь слабости других? — А я хотя бы не прячусь. Не скрываю, какая у меня уродливая натура. Не надеваю халат святоши и не улыбаюсь всем подряд фальшивой улыбкой. Сонхва медленно склонил голову набок, словно изучая неразрешимую загадку, воплотившуюся в виде разъяренного Хонджуна. Затем он поднял свободную руку и положил ее поверх чужой руки, обхватив запястье. Хватка на халате чуть ослабла, не потому что Ким этого хотел, а потому что это прикосновение вызвало короткое замыкание. — Ты все еще бесишься из-за того, что я посмотрел твои блокноты? Хонджун нахмурился, его брови сошлись в одну колючую линию. Он попытался вырвать руку, но пальцы того лишь слегка сжались, удерживая её на месте. — Причем тут, блять, мои блокноты? — вырвалось у него громко. — Тогда в чем дело? — Пак еще больше наклонил голову. — Ты тоже хочешь, чтобы я тебя умаслил? Улыбался тебе и поддакивал? Чтобы я был с тобой удобным? Ким резко раскрыл рот, чтобы выплюнуть очередное едкое ругательство, чтобы оттолкнуть, заставить эту проницательную сволочь отступить. Но звук так и не успел сорваться с его губ. Сонхва двинулся первым. Нежно? Нет. Это не было нежностью. Его пухлые, чуть тепловатые губы встретились с жесткими, поджатыми губами Хонджуна, на которых все еще чувствовался горьковатый привкус табака и холодок от кольца.

***

Полы больницы блестели под лампами холодным блеском. Воздух был пропитан запахом антисептика, лекарств и подгоревшего кофе из ближайшего автомата. Тишину нарушал лишь приглушенный гул голосов из-за дверей, скрип тележек и мерный, убаюкивающий звук собственных шагов. Уен шел по длинному безликому коридору, чувствуя себя виноватым. После дней, проведенных в полумраке своей квартиры, яркий свет и людской поток давили на виски, но он упрямо двигался вперед. Он нашел в себе силы выйти. Нашел в себе силы прийти сюда, чтобы попытаться наладить отношения с Сонхва. Рядом, вполшага сзади, неотступно следовал Сан. Он не говорил ни слова, просто шел, его внимательный взгляд скользил по окружающим. Для Чона сейчас это молчаливое сопровождение значило больше любых слов. — Я даже не знаю, с чего начать, — тихо пробормотал он. Его голос звучал устало, но без прежней озлобленности. — Буду выглядеть полным идиотом. Извиняться за свою истерику… Он же только пытался помочь, а я набросился на него… — Он замолчал, снова вздохнув. — Не знаю даже, как теперь ему в глаза смотреть. Он говорил это больше самому себе, шепотом, который терялся в эхе больничных коридоров, не ожидая ответа. Сан не был тем, кто раздает советы или утешения словами. — Наверное, мне просто нужно сказать, что все хорошо. Что понимаю, почему он все скрывал. И что я все еще нуждаюсь в нем как в друге… Он обернулся, чтобы встретиться взглядом с Саном, ища в его непроницаемом лице хоть каплю подтверждения, что он все делает правильно. Но в этот момент он заметил странное. Сан окаменел. Не просто остановился, а будто вмерз в сияющий пол. Будто пол под ним внезапно превратился в ледяную гладь, сковавшую его до самых суставов. Все его тело, секунду назад такое собранное и готовое к движению, превратилось в статую. Руки повисли вдоль тела, пальцы слегка подрагивали. Его взгляд, всегда такой живой и оценивающий, был прикован к точке у стойки регистратуры в конце коридора. В глазах не было ни осознания, ни мысли — только пустота, широкая и глубокая. — Сан? Все в порядке? — Уен нахмурился. Ответа не последовало. Уен сделал шаг к нему, посмотрев на его лицо. Сан не смотрел ни на что конкретное. Его взгляд был остекленевшим, уставленным куда-то сквозь стойку, сквозь стену, в какую-то точку небытия. Глаза, обычно тёмные и острые, были широко распахнуты, зрачки сжаты в булавочные головки от внутреннего ужаса. Но самое страшное было не это. Самым страшным было полное отсутствие Сана в этом лице. Нижняя губа предательски дрожала. — Что… с тобой? — панически спросил Уен. Он последовал за взглядом Сана. У стойки регистратуры, прислонившись к ней боком и что-то заполняя в планшете, стоял мужчина. Немолодой, в белом медицинском халате поверх темной рубашки. Седеющие волосы, аккуратно зачесанные назад, очки в тонкой металлической оправе. Ничего особенного. Но для Сана этот человек был не просто врачом. В его нос ударил запах. Тяжелый, приторно-сладкий, словно смесь трупного пота и пыльных гроздей ладана. Пахло старым деревом, впитавшим слезы, и воском, стекавшим, как жир с догорающей свечи. Запах, который навсегда впитался в кожу и память того мальчика. Звук. Не голос, а шёпот, обтёртый до дыр, как страницы запретной книги. Он называл его «сыном» и «падшим» в одном греховном дыхании. Звон креста, ударяющегося о деревянную поверхность. И тепло. Неприятное, липкое, чужое тепло, наваливающееся сверху, лишающее воздуха. Всё вокруг поплыло. Яркие огни люминесцентных ламп растеклись в болезненные блики, режущие глаза. Звуки слились в один оглушительный, неразборчивый гул, похожий на шум прибоя в раковине, прижатой к уху. Стены коридора, такие четкие секунду назад, задрожали и поплыли, как в мареве. Пол под ногами перестал быть твердым, превратившись в зыбкую, ненадежную поверхность. Человек, которого он думал, что больше никогда не встретит. Которого в самых потаённых уголках своего сердца он надеялся, что мир давно уничтожил. Но он стоял там. Плоть и кровь. Его палец, живой и уверенный, скользил по холодному стеклу планшета. Он что-то сказал медсестре, и его губы, тонкие и бледные, искривились в подобие улыбки — той самой, что когда-то предвещала боль. В груди у Сана с сухим, костяным щелчком оборвалась последняя струна, удерживавшая его в настоящем. И на её место хлынула древняя, первобытная тьма. Детский ужас, невыразимый и всепоглощающий. Ужас, перед которым бессильны все натренированные рефлексы, вся взрослая броня. Сердце рванулось в бешеной, аритмичной пляске, молотя по рёбрам, как птица, разбивающаяся о стекло. Воздух перестал поступать в легкие. Он пытался вдохнуть, но горло сжал невидимый железный обруч. В животе скрутило мучительной, холодной судорогой. Точно так же, как тогда, когда он лежал на холодном полу ризницы и не мог пошевелиться, не мог закричать. Тошнота подкатила к горлу стремительной, жгучей волной. Слюна наполнилась противным металлическим привкусом. Желудок судорожно сжался, пытаясь извергнуть пустоту. Он почувствовал, как подкашиваются колени. Мышцы ног, такие сильные, такие надежные, вдруг отказались держать вес. Он едва не рухнул, инстинктивно схватившись за холодную стену. Ладонь скользнула по гладкой поверхности, не находя опоры. Он не видел Уена. Не видел больницы. Он видел только его. Тень, нависшую над ним. Тот самый смрад — смесь пота, ладана и чего-то ещё, тёмного, животного. Все это нахлынуло одним сокрушительным валом, смывая годы, взросление, все попытки забыть. Он был там. Снова там. Чей-то голос донесся до него как сквозь толщу воды. Глухо, искаженно. Кто-то схватил его за плечо. Оно должно было быть знакомым, но для кожи, помнящей иной, удушающий груз, оно стало ожогом, прикосновением раскалённой кочерги. Он дёрнулся, пытаясь отшатнуться, вырваться. Лицо появилось перед ним. Испуганное, с широко раскрытыми карими глазами. Уен. Его Уен. Но даже это лицо, самое родное, сейчас казалось чужим, отдаленным, частью этого плывущего, нереального кошмара. Его взгляд против воли рванул обратно к стойке. Врач повернулся, роясь в кармане халата. И в этот миг профиль предстал перед ним во всей своей леденящей узнаваемости. То самое худое, аскетичное лицо, вырезанное из старого дерева. Те же ложные ямочки у рта, что появлялись не от улыбки, а от привычной гримасы лицемерия. Те самые руки с длинными, цепкими пальцами — инструменты тихого насилия. Тот же наклон головы, будто прислушивающийся не к словам, а к страху. И родинка. Та самая, тёмная, чуть ниже мочки уха, которую он в кошмарах разглядывал с расстояния в сантиметр. По спине Сана, будто по мраморной плите, пробежала цепочка ледяных, отчётливых мурашек. Желудок, пустой и сведённый судорогой, вывернулся наизнанку. Ещё секунда — и его разорвёт на части тут же, на этом сияющем полу, извергнув наружу не пищу, а сам ужас, копившийся годами.

***

Губы, твёрдые и обожжённые табаком, не целовали, а атаковали, вырывая ответ каждой вцепляющейся в них клеточкой. Сонхва отвечал тем же, не уступкой, а контрнаступлением. Его длинные пальцы, упёртые в стол, были белыми от напряжения, создавая клетку из собственных рук. Правая рука Кима вцепилась в плечо, пальцы впились в белый халат и мышцы под ним, пытаясь пригнуть. Левая взлетела в его светлые волосы, сминая аккуратную укладку, держа голову в нужном для себя положении. Острый нос с силой вдавливался в чужую щёку. Сонхва встал между расставленных ног Хонджуна, прижимая его к столу. Весь его вес обрушился на него. Стол жалобно скрипнул, отодвигаясь на сантиметр по скользкому полу. И тут Ким оторвался. Резко, с хриплым всхлипом, будто его оторвали от источника воздуха. Его глаза, дикие и затемнённые, на секунду встретились с глазами напротив — такими же бесстыдными, непроницаемыми. Пальцы, сжимавшие волосы, разжались и вцепились в воротник белого халата, скручивая ткань у самого горла. Другая рука взметнулась вверх, сжатая в кулак, готовый обрушиться. — Сукин ты сын… — вырвалось у него хриплым, надорванным шёпотом. Слова повисли в воздухе, отравленные гневом и чем-то ещё. Удар так и не состоялся. Резкий, оглушительный звук снаружи врезался в напряжённую тишину кабинета, как нож в масло. Не стук, а удар плечом или всем телом в дверь. Хонджун вздрогнул. Его кулак разжался, а рука, сжимавшая воротник, с силой оттолкнула Сонхва от себя. Тот, потеряв точку опоры, отшатнулся, едва не споткнувшись. В следующее мгновение дверь кабинета с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, почти падая вперед, стоял Уен. Лицо его было искажено чистым, нефильтрованным ужасом. Всей своей силой он волочил Сана. Тот был не похож на себя, мощное тело сгорбилось, съёжилось, рухнуло на колени. Дыхание вырывалось прерывистыми хрипами-конвульсиями, будто внутри рвалась ткань лёгких. Он тихо задыхался, зажимая ладонями уши, будто пытаясь вдавить череп внутрь себя, отгородиться от всего мира, который вот-вот должен был раздавить его. — Сонхва! — выкрикнул Уен, и в его голосе звенела паника. — Я не знаю, что с ним! Он просто… Хонджун и Сонхва вскочили с места одновременно, как по команде. Ким, рывком обогнув стол, бросился к двери, чтобы с резким, решительным движением захлопнуть дверь кабинета. Пак же буквально рухнул на колени перед скрюченной фигурой Сана, отодвигая осторожные, дрожащие руки Уена. — Сан, — его голос прозвучал низко. — Сан, посмотри на меня. Он пытался заглянуть в его лицо, но Сан только сильнее вжимал голову в колени, его плечи тряслись в беззвучных, судорожных вздохах. Пальцы, впившиеся в волосы, были белыми, как мрамор надгробия. Ким, прислонившись спиной к запертой двери, наблюдал за этой картиной, чувствуя, как его собственное нутро превратилось в адский котёл. Дыхание ещё не выровнялось, губы пылали, словно обожжённые кислотой, а в груди бушевала гремучая смесь из невыпущенной ярости, остатков тлеющей страсти и леденящего ужаса от того, что он видел. Видеть этого каменного истукана, это живое орудие, свернувшееся в трясущийся, беззащитный комок… было чудовищно. Уен тихо и бессвязно утешал, гладил Сана по спине, хотя сам будто вот-вот расплачется. — Он увидел какого-то врача… и просто… начал задыхаться на ровном месте, — выдавил он прерывисто. — Я не понимаю, что случилось… Хонджун подошел сзади к Уену, все еще прижимавшемуся к спине Сана, и без лишних церемоний обхватил его поперек туловища своими руками. Мышцы на его предплечьях напряглись, и он потянул назад, отрывая от мужчины. Чон вздрогнул и издал короткий, испуганный звук. Он забился, пытаясь вырваться, его локти отчаянно толкали грудь сзади. — Отпусти меня! — его голос сорвался на высокую, надтреснутую ноту. — Он… он не может дышать… — И ты ему не поможешь, вися на нем, как тряпка, — голос Хонджуна прозвучал прямо над его ухом. — Успокойся и не лезь. Сонхва, даже не обернувшись на них, все свое внимание сосредоточил на Сане. Его собственный голос, когда он заговорил снова, был тихим, ровным. — Сан, — произнес он, четко выговаривая каждый слог. — Ты сейчас в моем кабинете. В больнице. Здесь только я, Уен и Хонджун. Никто тебе не угрожает. Ты в безопасности. Сан почти незаметно покачал головой, все еще вжимаясь лбом в колени. Жест был отрицающим, отчаянным. Но сила, с которой он сжимал собственное тело, начала понемногу ослабевать. Ладони, впившиеся в волосы, медленно сползли и уперлись в холодный пол, будто ища хоть какую-то опору в плывущем мире. — Ты слышишь меня? — продолжал Сонхва, не повышая тона. — Если слышишь — дай знать. Просто кивни. Повисла тягучая, беззвучная пауза длиною в вечность. Затем голова Сана, всё ещё пригнутая к полу, дрогнула. Почти неуловимое движение подбородка — вниз, вверх. Словно маятник, отсчитавший первый тик обратно в реальность. Увидев это, Пак едва слышно выдохнул. Его губы на мгновение сжались в тонкую полоску. — Хорошо. Сейчас мы будем дышать вместе. Слушай мой голос. Вдох… — Сонхва сделал глубокий шумный вдох носом, нарочито замедленный. — …и выдох. — Он с силой выпустил воздух через рот. Сан попытался последовать. Его плечи дёрнулись в спазме, воздух со свистом ворвался в сжатые, как перекрученные тряпки, лёгкие, но выдох превратился в прерывистый, хриплый стон — звук рвущейся ткани души. Он попробовал снова и снова, каждый раз содрогаясь, будто пытался выплюнуть застрявшую в горле колючую проволоку. — Не торопись, — мягко остановил он его. — Почувствуй, как воздух заполняет грудь. Потом медленно выпускай. Он повторил цикл снова, становясь живым метрономом. Постепенно, с каждой попыткой, дыхание начало синхронизироваться с его голосом. Оно все еще было сдавленным, неровным, но уже не таким отчаянным. Сонхва осторожно, давая тому время отреагировать, протянул руки и накрыл своими ладонями сжатые кулаки Сана, лежащие на полу. — Чувствуешь мои руки? — спросил он. — Они здесь. Я здесь. Сан молча кивнул, на этот раз чуть увереннее. Он не отдернул рук. Наоборот, его пальцы под ладонями слегка разжались. — Теперь попробуй поднять голову. Не нужно смотреть на меня, просто подними и посмотри вокруг. Найди… пять предметов красного цвета в этой комнате и назови мне их. Сан снова кивнул, уже понимая. Его дыхание всё ещё было частым, поверхностным, но уже не задыхающимся. Он медленно, будто голова была налита свинцом, поднял лицо. Кожа лоснилась холодным, липким потом, глаза были влажными, пустыми озёрами, безучастно скользившими по знакомым очертаниям кабинета. Губы шевельнулись, беззвучно выговаривая что-то. Хонджун, все это время молча наблюдавший, почувствовал, как напряжение в его собственных руках, державших Уена, ослабло. Тот перестал вырываться, просто стоял теперь неподвижно, прижатым к чужой груди, но все его внимание, вся его душа были прикованы к Сану. Его брови были надломлены, губы дрожали, но в глазах, полных слез, уже не было паники. Волна слабости накатила внезапно. Мышцы, только что сведенные ледяным спазмом, теперь превратились в вату. Вся его мощная, тяжелая масса начала оседать на пол. Его голова непроизвольно качнулась вперед, тяжелая, неподъемная. Веки сами собой поползли вниз. Темнота манила, обещая забвение, тишину, прекращение этой невыносимой дрожи в коленях и этой ледяной пустоты в груди. Но прежде чем он успел сдаться, Сонхва почувствовал, как тело перед ним обмякает, теряет последний тонус. Не раздумывая, психотерапевт сдвинулся с колен и одним плавным движением подставил себя под оседающего Сана. Он оказался прямо перед ним, притянул его тяжелую, мокрую от пота голову к своему плечу, а руки обхватили его спину, чувствуя под тканью куртки вздрагивающие мышцы. — Постарайся остаться в сознании. Я знаю, что ты хочешь отключиться, но не сейчас, — голос прозвучал негромко. Пак не шевелился, принимая эту тяжесть. Одной рукой он продолжал крепко держать его за спину, а ладонью другой начал медленно, ритмично похлопывать по ткани между лопатками. Движения были монотонными, укачивающими, какими успокаивают ребенка. Его взгляд скользнул через кабинет. Хонджун, уловив этот взгляд, наконец разжал руки и осторожно отпустил Уена. Тот, словно очнувшись, сделал шаг вперед, но Ким молча преградил ему путь, лишь резким движением головы указав на диван. Сам же он, избегая смотреть на сцепившуюся пару на полу, отвернулся и зашагал к небольшому кулеру у стены. — Уен, — мягко, но твердо произнес психотерапевт, не прекращая ритмичных похлопываний, — пожалуйста, присядь на диван. Все хорошо. Он приходит в себя. Чон, покусывая губу и сжимая до белизны костяшки пальцев, послушно поплелся к дивану и опустился на его край, не сводя глаз с них. Хонджун остановился рядом, держа в руке стаканчик с водой. Не говоря ни слова, он протянул его. Сонхва поднял на него взгляд и тихо кивнул, принимая стакан. — Сан, — Пак чуть отстранился, чтобы поднести стакан к его губам. — Надо попить воды. Тот послушно приоткрыл губы. Вода, прохладная и безвкусная, коснулась языка. Он сделал один глоток, потом второй. Казалось, эта простая, бытовая процедура немного вернула его в настоящее. — Молодец, — тихо похвалил он, убирая стакан. — Сейчас вы поедете домой. Ты и Уен. Ничего больше делать не нужно. Просто поедешь домой и отдохнешь. Хорошо? Он повернул голову к Хонджуну, и на его обычно бесстрастном лице появилась легкая, но заметная складка озабоченности между бровями. — Хонджун, — сказал он тихо, — ключи от моей машины лежат в боковом кармане моей сумки. Я не могу сейчас всё бросить и уехать… Лучше поезжайте втроем. Ты сможешь отвезти их? Ким, стоявший в стороне с пустым стаканчиком в руке, резко опустил на него взгляд. Он лишь сжал челюсть и без слов обогнул стол, направившись к кожаной сумке. Он наклонился, и его пальцы начали рыться внутри. Он миновал папки с документами, планшет, отодвинул блокнот и нащупал холодный металлический брелок. Вытащив ключи, он бросил быстрый взгляд на Сонхва и сунул их в карман своих рваных джинсов. — Если тебе сложно… Я могу попробовать вызвать такси, — начал он, но тот резко перебил его, еще не выпрямившись во весь рост. — Лучше подумай, как мы его до машины доведем. Он сейчас на ногах не стоит. Уен, услышав это, мгновенно вскочил с дивана. Его лицо, все еще бледное от пережитого шока, теперь выражало решимость. — Я помогу, — сказал он твердо, подходя ближе. — Я его донесу, если что. Сонхва наклонился к Сану, чтобы встретиться с его все еще отсутствующим взглядом. — Нужно попытаться встать, — попросил он спокойно. — Я тебя держу, ты не упадешь, просто обопрись на меня. Он осторожно начал подниматься с колен, помогая и направляя Сана. Тот послушно, хотя и неуверенно, попытался перенести вес на ноги. Его тело было вялым, мышцы отказывались слушаться. В этот момент Хонджун бесшумно встал с другой стороны, готовый в любой момент подхватить тело. Он поднял ладонь, намереваясь поддержать его под локоть или под спину, но его пальцы зависли в сантиметре от ткани. Он резко опустил руку и просто плотнее встал рядом. И тут Уен ловко проскользнул между ними, слегка тесня Хонджуна в сторону, и вплотную пристроился к Сану с другой стороны от Сонхва. Он аккуратно обнял его за талию, позволив тому положить тяжелую руку себе на плечи. — Вот так, — прошептал Чон, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Опирайся на меня. Я тебя доведу. Чхве, почувствовав знакомое, теплое прикосновение, наконец сделал первый шаг. Неуверенный, шаткий, но шаг. Пак сделал шаг вслед за ними, его рука уже потянулась к дверной ручке. Его лицо, обычно такое собранное, выдавало беспокойство, желание убедиться, что они благополучно доберутся до машины, что с Саном всё будет в порядке. — Я хотя бы до выхода… — начал он, но не закончил. Хонджун, шедший позади прижавшихся друг к другу, резко обернулся. Не говоря ни слова, он накинул капюшон на голову Сана, натянув ткань так, чтобы скрыть его бледное, залитое потом лицо от любопытных взглядов, которые могли встретиться в коридоре. Сан лишь слабо вздрогнул от неожиданного прикосновения. — Мы сами дойдем, — бросил он. Он не смотрел на Пака, его взгляд был прикован к спине Уена, который, обняв Сана, уже выводил его в коридор. — У тебя и здесь дел хватает. Он сделал шаг за порог, уже собираясь захлопнуть дверь. — Напиши, когда доедете. Пожалуйста. Хонджун тряхнул головой — жест, который можно было принять и за «ладно», и за «отвали». Потом он вышел, и дверь кабинета закрылась за ним с тихим щелчком. Сонхва остался стоять посреди своего кабинета. Его взгляд медленно скользнул по кабинету. Сдвинутый стол, с которого свалились на пол несколько папок. Его собственный белый халат, мятый на плече, с заломом на вороте, оставленным чужими пальцами. Пустой стаканчик из-под воды. Он сделал шаг, и его нога наткнулась на карандаш, который Ким вертел в руках. Он наклонился и поднял его.

***

Дверь машины закрылась с глухим звуком. Сонхва опустился на пассажирское сиденье, откинув голову на подголовник. Весь день, прошедший после того утра в кабинете, тяготел на его плечах свинцом. Он зажмурился на секунду, чувствуя, как за спиной ноют мышцы. Хонджун сидел за рулём, уставившись в лобовое стекло на темноту. Пак, не открывая глаз, выдохнул слова в тишину салона, и они прозвучали плоскими, лишёнными эмоций. — Я же просил написать, когда доедете. Тот не ответил сразу. Его пальцы, лежащие на руле, слегка постукивали по прохладной коже. Он не поворачивал головы. — Доехали нормально, — отрезал он наконец. — Ты не ответил на сообщения, — продолжил Сонхва, не отступая. Его пальцы бессознательно сжали ремень сумки. — Не до того было. Телефон валялся где-то в кармане. — Как Сан? — спросил он уже мягче. Он медленно открыл глаза и повернул голову к нему. Ким нахмурился, его брови сдвинулись в одну упрямую линию. Он по-прежнему смотрел вперёд, но его взгляд стал избегающим. — Жив, — бросил он коротко. Сонхва почувствовал, как в груди зашевелилось беспокойство. Он снял с плеча свою кожаную сумку и положил её на колени, его пальцы бесцельно провели по гладкой поверхности. — Хонджун, — произнёс он тише, но твёрже. — Я серьёзно. Все точно нормально? — Вроде. Не совсем. — Он замялся, его взгляд снова уплыл в сторону, в темноту за стеклом. — Его периодически рвёт, и уснуть не может. Ляжет, закроет глаза, а через пять минут опять дёргается весь. Уен с ним сидит, не отходит. Пак поднял руку и тремя пальцами с силой растёр переносицу. — Куда ты их отвёз? — спросил он, уже догадываясь об ответе. — К ним. Уен настоял. — Поедем туда. — Он уже потянулся к дверной ручке, его движения обрели чёткость. — Я сяду за руль. Хонджун приподнял одну бровь. Он резким, отрывистым жестом повернул ключ в замке зажигания. Двигатель завёлся с низким, недовольным рычанием, и фары вырезали в темноте два ярких конуса. — Зачем? — сказал он, уже включая передачу. — Адрес я помню. Сонхва посмотрел на его сконцентрированное, хмурое лицо. Спорить было бесполезно. Да и сил не оставалось. Он лишь откинулся на сиденье и пристегнулся, отворачиваясь к окну. Машина тронулась, мягко выкатилась с парковочного места и направилась к дороге. Хонджун вёл почти молча, лишь изредка бормоча себе под нос ругательства в адрес других водителей или неудобного поворота. Он облокотился левым локтем о дверь, подпирая ладонью щёку, а правой рукой почти небрежно вращал руль. Пак смотрел в боковое стекло, где мелькали размытые огни ночного города. Его отражение, бледное и усталое, накладывалось на городской пейзаж. — Что же могло такое случиться с ним? — тихо, больше самому себе, произнёс он. — Кого он мог увидеть в нашей больнице, что вызвало такую… жуткую реакцию? Хонджун молча слушал, не отрывая взгляда от дороги. Его пальцы, лежащие на руле, слегка постукивали в такт работе двигателя. Он не отвечал. Возможно, потому что ответа у него не было. А возможно, потому что сам боялся того, что могло стоять за этим внезапным крахом самого стойкого из них. В темноте салона его лицо казалось ещё более закрытым и отстранённым, но напряжение в линии челюсти выдавало его. Внезапно он нарушил молчание и заговорил. Его голос прозвучал непривычно ровно, без обычной язвительности, отчего слова показались еще тяжелее. — Мне кажется, над ним надругались, — сказал он, не отрывая взгляда от асфальта, омываемого светом фар. Сонхва резко повернул голову, его уставшие глаза широко раскрылись от неожиданности и недоумения. Он несколько секунд молчал, переваривая услышанное. — С чего ты… взял такое? — Он сам рассказал, — сказал он, не повышая голоса. — Еще у тебя дома. Он упоминал, что рос в приюте при соборе. И что один из священников делал с ним плохие вещи. — Последнюю фразу он выдохнул с отвращением. Пак перестал дышать. В его сознании, которое уже строило предположения, внезапно возникла ужасающая ясность. Внезапная попытка закрыться, спрятаться, физиологическая реакция тошноты и невозможности дышать… И фигура врача, человека в белом халате. Символ, который мозг Сана, застрявший в травме, мог мгновенно сопоставить с фигурой насильника. Его губы плотно сжались, образуя тонкую белую линию. — Это… возможно. Но все же, нельзя быть на сто процентов уверенным, — наконец произнес он, и его голос прозвучал глухо, с трудом. — Такая реакция могла быть вызвана разными причинами. — А тебе обязательно ковыряться в его голове, чтобы точно убедиться? — на секунду в его глазах вспыхнули знакомые искры раздражения. — Ему и так сейчас хреново. Сонхва снова удивленно посмотрел на него. В голосе Хонджуна сквозило искреннее сочувствие. Неожиданное. Он защищал Сана. — Я пока не знаю, как подступиться к этому разговору, — признался он, опуская взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Его пальцы нервно переплелись. — Если это правда… То аккуратности тут будет мало. Но и оставлять его наедине с этим тоже нельзя. Ким свернул на тихую, плохо освещенную улочку и нашел свободное место у тротуара. Он припарковал машину без лишних движений, поставив ее вплотную к бордюру. Двигатель затих. Почти сразу же, не говоря ни слова, Хонджун потянул ручку двери и вышел на прохладный ночной воздух, гулко хлопнув дверцей за собой. Сонхва, все еще сидевший на пассажирском сиденье, на мгновение замер в недоумении. Он ожидал, что тот передаст ему ключи или хотя бы дождется, пока они выйдут вместе. Вместо этого через лобовое стекло он увидел, как тот, засунув руки в карманы джинсов, уже зашагал по направлению к темному подъезду, не оглядываясь. Пак поспешно выбрался из машины и догнал его у самой двери подъезда. Не говоря ни слова, Сонхва потянулся вперед и быстрыми, уверенными движениями набрал код на цифровой панели. Замок щелкнул, и он распахнул тяжелую дверь, пропуская Хонджуна вперед. Лестница была узкой и темной. Пак, поднимаясь следом, нарушил молчание. Его голос прозвучал тихо, эхом отражаясь от голых стен. — Я немного повздорил с Уеном… Мы так и не поговорили нормально. Ким, шагающий на пару ступеней впереди, не обернулся. Его спина, сутулая и немного напряженная, лишь слегка выдала, что он слушает. — Из-за чего? — спросил он, и его голос, немного приглушенный, донесся сверху. — Он сказал, что я слишком сильно его опекал. Что скрывал от него слишком много. Думаю, он был прав. Тот коротко фыркнул. Он достиг нужного этажа и остановился перед непримечательной дверью, отступив в сторону. Сонхва встал рядом, его пальцы на мгновение замерли в воздухе, прежде чем нажать кнопку звонка. Дверь открылась, и на пороге появился Уен. Его лицо сначала осветилось слабой надеждой при виде хёна, но почти мгновенно его взгляд скользнул дальше и наткнулся на фигуру Хонджуна, стоящего чуть позади в тени коридора. Он нахмурился, но молча отступил вглубь прихожей, пропуская их двоих в квартиру. Пак переступил порог, и его взгляд мгновенно оценил обстановку. На полу валялись сброшенные впопыхах кроссовки. — Все в порядке? — спросил он тихо, но Уен лишь отвел глаза, его пальцы бессознательно потерли предплечье. — Ему паршиво, — прошептал он, не поднимая глаз. — Он в моей комнате. Лежит. — Можно мне с ним поговорить? Один на один? — Сонхва кивнул, медленно сгибаясь, чтобы развязать шнурки на своих туфлях. Чон лишь молча кивнул, сжав губы. Его взгляд, полный тревоги, проводил старшего, когда тот бесшумно зашагал по паркету. Сонхва приоткрыл дверь, скользнул внутрь и мягко прикрыл ее за собой, оставив щель в палец шириной. Уен замер на месте, словно боясь пошевелиться. Потом его хмурый, усталый взгляд медленно поднялся и уперся в Хонджуна, который все еще стоял у порога, не сняв обувь. Развернувшись, он зашагал в противоположную сторону, в крохотную кухню. Ким молча скинул свои потертые кеды, даже не нагнувшись, просто стряхнув их с пяток, и прошел по паркету следом. Он остановился в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди, прислонившись к косяку. Кухня была тесной. Уен стоял у раковины спиной к нему, упираясь ладонями в столешницу. Его плечи были напряжены, лопатки выпирали под тонкой тканью футболки. — Зачем ты вертишься вокруг него? — спросил Чон, не оборачиваясь. — Что тебе надо от Сонхва? — А тебе какое дело? Ревнуешь? Боишься, что твой личный психотерапевт найдет себе другую заблудшую душу? Тот резко обернулся. Его глаза, обычно такие мягкие, сейчас горели обидой и злостью. — Тебе просто интересно, сколько он выдержит, да? — Ты многое не знаешь, — Хонджун встретил его взгляд. — О да, конечно, — голос сорвался на сарказм, горький и резкий. — Ты, который знает Сонхва всего пару месяцев, уже успел стать его доверенным лицом? Или ты просто мастерски втираешься в доверие, а потом пользуешься этим, как обычно? Всюду лезешь со своим… ебанным ехидством. И сейчас стоишь тут и делаешь вид, будто тебе не всё равно, а на самом деле смотришь, как мы все тут страдаем, и получаешь от этого кайф. Ким не отступил. Он лишь слегка откинул голову, и его губы растянулись в той самой кривой, безрадостной ухмылке. — На себя посмотри. Ты же как ребенок: пока тебя гладят по головке и говорят, что все хорошо, ты счастлив. А как только показывают правду — сразу в истерику. Ты бы лучше за своим бойцом присматривал. Если, конечно, сможешь отвлечься от своей драмы. — Не трогай Сана, — прошипел Уен. — Ты вообще ничего о нем не знаешь. Хонджун слушал, и его ухмылка исчезла, в глазах, прищуренных от раздражения, что-то дрогнуло — тёмное и колючее. — О, да? — он приподнял бровь, и уголок его рта дернулся в жестокой, безрадостной усмешке. — А то, что его в приюте насиловал священник, это я тоже не знаю? Интересно, он тебе об этом рассказывал? Или ты предпочитаешь верить, что твой сильный Сан просто сам по себе такой? Он заткнулся. Словно сам поймал себя на том, что зашёл слишком далеко, даже по его меркам. Он резко сжал челюсть. Уен застыл. Сначала его лицо просто обездвижилось, будто он не понял смысла сказанного. Потом медленно его глаза стали расширяться. Зрачки поглощали радужку, превращаясь в две черные, бездонные дыры. Весь его гнев, всё кипение мгновенно схлопнулись, сменившись леденящим, пустым недоумением. — Что? — вырвалось у него тихо, почти беззвучно. — Что ты… Что ты такое несешь? — Забудь. Неважно. В его голове все обрушилось. Картинки, обрывки воспоминаний, как Сан вздрагивает от неожиданных прикосновений, как он иногда замирает, уставившись в одну точку, этот кошмар в больнице… Все сложилось в ужасающую, отвратительную мозаику. И последний кусочек вставил этот рыжий ублюдок своим саркастичным, бесчувственным замечанием. — Нет… — прошептал он, и его голос задрожал. — Нет, ты лжешь. Ты брешешь, сука! Он рванулся с места. Не думая, не видя ничего, кроме этого ненавистного лица. Расстояние в пару шагов исчезло мгновенно. Его руки взметнулись вверх и впились в грубую кожу куртки Хонджуна, яростно сминая ее в кулаках. Он с силой вдавил его в стену, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Уен чувствовал, как дрожат его собственные руки, как бешено стучит сердце, готовое вырваться из груди. Тот не сопротивлялся захвату. Он стоял, позволяя ему трясти его за куртку, и смотрел прямо в его искаженное яростью и болью лицо. — Твой Сан проболтался об этом, когда ты был без сознания у Сонхва дома. Не все подробности, но думаю, не нужно быть гением, чтобы понять, что он имел в виду. Он смотрел в эти выцветшие глаза и понимал — это не ложь. Хонджун не стал бы выдумывать такое. Но от этого не становилось легче. Становилось в миллион раз хуже. — Почему… — голос Уена надломился. — Почему он мне не сказал? Он отшатнулся к столешнице, снова упираясь в нее ладонями, чтобы не упасть. В ушах стоял гул. Перед глазами плыли пятна. Его пальцы впились в пластик так, что побелели костяшки. Дрожь в теле медленно сменялась тяжёлой пустотой. — Чудовище… — прошептал Чон в тишину. — Я не понимаю… как он тебя выносит. Как Сонхва может даже смотреть в твою сторону. За его спиной не последовало ни ответа, ни привычного едкого шипения. Только тихий, почти неслышный шорох ткани, шаги по паркету, приглушённый звук, когда поднимали и натягивали на ноги брошенные у порога кеды. Уен не оборачивался, лишь сжал веки, услышав мягкий щелчок замка входной двери. Он тяжело вздохнул, пытаясь вобрать в лёгкие воздух, который казался густым и безжизненным. Нужно было взять себя в руки. Собраться. Он не мог позволить себе рассыпаться сейчас, когда за закрытой дверью спальни Сану было в тысячу раз хуже. Мысль о нём, о той боли, которую тот носил в себе молча все эти годы, пронзила новой острой жалостью, смешанной с чувством вины. Как он мог не заметить? Как мог не догадаться? С трудом оттолкнувшись от столешницы, он поплёлся по коридору. Он остановился перед дверью в спальню, за которой остались Сонхва и Сан. Медленно, стараясь не скрипеть, он надавил на ручку и вошёл внутрь. Комната была погружена в полумрак. Тусклый свет светильника отбрасывал мягкое желтоватое пятно на кровать и часть стены. Сан лежал на боку, отвернувшись спиной к двери. Одеяло было натянуто до груди, но по тому, как оно тяжело вздымалось и опадало, было видно — дышит он часто, с легким, болезненным присвистом на вдохе. Черные волосы, слипшиеся от пота, темным пятном лежали на подушке. Даже в слабом свете была видна неестественная влажность его кожи, блестящая на висках и шее. Глаза были крепко закрыты, но веки подрагивали, а брови были сведены. На стуле, придвинутом вплотную к кровати, сидел Сонхва. Он сидел, склонившись вперед, локти уперты в колени, а пальцы сцеплены перед собой. Он не шевелился, лишь внимательно следил за каждым вздохом. Уен бесшумно приблизился. Его тень упала на кровать, но Пак лишь поднял на него взгляд, не меняя позы, и тихо поднес палец к губам. Чон кивнул, понимая. Он остановился у самого края кровати. — Я дал ему легкое седативное, которое взял с собой, — тихо, почти шепотом, произнес Сонхва, не отрывая взгляда от лица Сана. — Чтобы он мог немного поспать. Должно подействовать скоро. Чон осторожно, стараясь не потревожить, сел на край кровати у ног спящего. Он медленно протянул руку и положил ладонь поверх одеяла, накрывавшего голень Сана, и начал медленно, ритмично поглаживать это место. — Сонхва… — он заставил себя говорить, преодолевая ком в горле. — Ты знал? Про то, что случилось с ним. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Пак медленно поднял голову и перевел взгляд с Сана на Уена. В его усталых, мудрых глазах отразилась печаль и что-то еще — возможно, стыд. Он тяжело вздохнул, и этот вздох был красноречивее любых слов. — Нет, — тихо сказал он. — Не знал. Узнал я об этом… по сути, сегодня. Когда Хонджун поделился своей догадкой, основанной на том, что Сан когда-то проронил. — Я не понимаю, — прошептал он. — Почему он не мог сказать это мне? Мы же… друг другу не чужие. А тому… Как он так легко это выболтал? В его голосе звучала боль, смешанная с ревностью и обидой. Обидой не на Сана, а на несправедливость мира, где самое сокровенное и ужасное стало известно тому, кто, казалось, меньше всего заслуживал доверия, в то время как он, Уен, оставался в неведении. Сонхва смотрел на него с безграничным сочувствием. Он видел эту боль, это замешательство. — Уен, — мягко начал он. — Иногда самые страшные вещи проще сказать почти незнакомцу, тому, кто не является частью твоего эмоционального мира, потому что его реакция не будет так болезненно важна. С Хонджуном… Я не знаю обстоятельств. Возможно, Сан был в состоянии аффекта, полубреду. Возможно, это вырвалось случайно. Он помолчал, наблюдая, как слова доходят до него. — А тебе он не сказал, потому что, возможно, боялся. Боялся, что твое отношение к нему изменится. Или просто… не мог найти слов. Тот снова опустил взгляд на Сана. Его рука возобновила поглаживания, теперь уже более осознанно. — Это нормально, что его так лихорадит? — прошептал Уен, наконец отрывая взгляд от Сана и обращаясь к другу. — Я трогал его лоб, он просто огненный. Сколько это может продлиться? — Температура и потливость — это реакция организма на сильнейший стресс, — тихо объяснил он. — Сколько это продлится… Зависит от многих факторов. От того, как быстро его психика сможет опустить уровень тревоги. Но триггер, судя по всему, был задет глубоко. Ему нужно время. Чон кивнул, впитывая слова. Его взгляд снова упал на Сана, на влажные виски и сведенные брови. На его губах дрогнула слабая, но бесконечно нежная улыбка. — Ничего, — выдохнул он, больше говоря самому себе. — Он сильный. И я буду рядом, помогу ему. Сколько бы времени это ни заняло. Сонхва наблюдал за ними. Он чувствовал себя максимально паршиво. Медленно, стараясь не скрипеть, он поднялся со стула. — Я оставлю вас вдвоем, — тихо сказал он, кладя руку на плечо младшего. — Сон — лучшее лекарство сейчас. Но ему важно чувствовать, что ты рядом. Он сделал шаг к двери, затем обернулся на пороге. Его лицо в полумраке казалось особенно серьезным. — Уен, если что-то будет не так — звони мне. В любое время. Понял? — Понял. Спасибо, Хен. Сонхва ответил кивком, последний раз скользнув взглядом по двум фигурам на кровати, и бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь, оставив их в тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием и тихим шорохом ладони по одеялу. Уен еще несколько минут сидел неподвижно на краю кровати, лишь его рука продолжала мерное, успокаивающее движение. Медленно, стараясь не потревожить пружины матраса, он приподнялся и обошел кровать. Он сел на край с другой стороны, лицом к спине Сана. Он лег на бок, повторяя изгиб его спины, и прижался всем телом к нему. Лбом он уперся в затылок, в мокрые от пота волосы. Он обвил его рукой, положив ладонь ему на плечо. — Мне не обидно, — прошептал он прямо в его кожу, в то место, где шея переходила в плечо. — Я не злюсь, что ты мне не сказал. Я… даже представить не могу, как это — носить такое в себе. И говорить об этом… наверное, все равно что заново пережить. Он прижался сильнее, стараясь обнять его всей площадью своего тела, как будто мог впитать в себя часть этого жара. — Но теперь ты не один. И когда захочешь рассказать — я буду слушать. А если не захочешь — тоже нормально. Просто знай, что для меня ничего не изменится. Его рука на плече медленно, плавно двигалась, поглаживая твердые мышцы. — Все будет хорошо, — повторял он снова и снова. Он не знал, слышит ли его Сан, но стук сердца начал понемногу сбавлять темп. Напряженные мышцы спины, к которым он прижимался, начали чуть-чуть, еле заметно, расслабляться. Дыхание, хоть и оставалось глубоким и шумным, стало чуть ровнее.

***

Сонхва вышел из подъезда, и холодный ночной воздух обжег легкие после духоты квартиры. Он огляделся, ожидая увидеть знакомый угловатый силуэт, прислонившийся к стене или курящий у фонаря. Но тротуар был пуст. Как будто Хонджун растворился в морозной дымке, оставив после себя тишину. Он почувствовал досадливое недоумение. В кармане пусто. Ключи остались у него. Пак потянулся было к телефону, чтобы набрать номер, который он, к своему удивлению, уже знал наизусть, но его взгляд упал на свою же машину, все еще стоявшую там, где ее оставили. Но движение замерло, когда он заглянул в салон через затемненное стекло. На пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник и закрыв глаза, сидел Ким. Даже когда Пак открыл водительскую дверь и сел за руль, он не дернулся, не открыл глаза. Только легкая тень ресниц дрогнула на бледной коже под глазами. Психотерапевт не заводил двигатель. Усталость накатила, оседая в костях, в висках, в ноющей ладони под бинтом. Вес всего дня придавил его к креслу. Он откинул голову назад, уставившись в горизонт за лобовым стеклом, на темные крыши, редкие огни, на бесстрастную ночь. Слишком многое навалилось за эти дни. Даже Хонджун теперь… погас. В этих выцветших, всегда таких острых глазах не осталось огня. И Сонхва с ужасом осознал, что даже эта ядовитая, невыносимая энергия стала для него чем-то вроде ориентира. Её отсутствие пугало. — Чего ждём? — голос Хонджуна прозвучал неожиданно тихо, почти монотонно. Он не поворачивал головы, глаза были по-прежнему закрыты. Пак медленно перевёл на него взгляд. В полумраке профиль казался особенно несчастным. Неясно, когда он перестал видеть в нем ублюдка. — Я даже не знаю, куда ехать, — честно сказал Сонхва. — К себе? Или тебя отвезти? Ким наконец открыл глаза и медленно повернул к нему голову. Взгляд его был тусклым как старые джинсы. В нём не было ни привычных колючек, ни даже интереса. — А куда хотел бы ты? Сонхва встретил этот потухший взгляд. И сказал прямо, не стал искать сложных слов, не стал юлить. — Я хотел бы увезти тебя к себе. Тот смотрел на него несколько секунд. Потом уголки его губ дрогнули, потянулись вверх, но получилась не ухмылка, а что-то кривое, лишённое всякой радости. Он отвернулся, уставившись в тёмное стекло. — Неужто втюрился? — произнёс он тихо. — Или сам загорелся идеей переспать? Что, хочешь утешиться, пока все вокруг разваливается? Сонхва смотрел на его тень длинных ресниц, падающую на щеку, на ту кривую, безрадостную усмешку. В его собственной груди сжалось от понимания, насколько они оба сломлены, насколько одиноки, даже сидя в сантиметрах друг от друга. — Если я скажу, что да, — начал он с непривычной, обнажающей прямотой, — что нуждаюсь в тебе, будешь рядом? Хонджун оторопел. Его отрешенное выражение лица дрогнуло, сменившись мгновенной настороженностью, будто его ткнули в открытую рану. Он повернул голову, и его взгляд, острый даже в истощении, впился в лицо Сонхва. Губы с металлическим кольцом плотно сжались, брови нахмурились, образуя резкую складку между ними. — Ты совсем свихнулся, — выдохнул он с усталым недоумением. — О чем ты вообще? У меня нет к тебе таких чувств. Никогда не было и не будет. — Парадоксально, но люди, которые делают вид, что у них нет чувств, в итоге любят сильнее всех. — Ты обо мне? — Он покачал головой. — Во мне нет любви. И уж тем более — нет её для тебя. Ты для меня… — Он запнулся, подбирая слово. — …ты моя муза. Источник раздражения, интересный сюжет. Не более того. Пак не отводил взгляда. Его темные глаза в полумраке казались бездонными. — Я могу любить тебя, а ты научишься любить меня. Ким резко фыркнул, коротко и беззвучно. Он откинулся на сиденье, потянувшись к карману за сигаретами, но остановился на полпути, словно даже это движение требовало слишком много сил. — Ты точно трезвый? — спросил он, и в его вопросе сквозила надежда найти хоть какое-то оправдание этому безумию. — Не ширялся ли чем в больнице, пока я не видел? Сонхва положил обе ладони на прохладную кожу руля, а затем опустил голову, уткнувшись щекой в сгиб собственной руки. В таком положении он смотрел на Хонджуна, и его взгляд в полумраке казался не по-детски открытым. — Совершенно трезв, — произнес он четко. — Если тебе нужна простая причина, чтобы согласиться быть рядом, то можешь воспользоваться мной. Если так тебе будет легче. Бровь того медленно поползла вверх. Уголок его рта, того самого, где поблескивало кольцо, дернулся в странной, лишенной веселья усмешке. — Ну надо же, — проскрежетал он. — Язык-то у тебя, оказывается, совсем без костей. И прямолинейности тебе не занимать. Признаться в любви и тут же предложить трахнуться в утешение… Эффектно. Он покачал головой, и рыжие пряди упали ему на лоб. Его пальцы наконец добрались до пачки в кармане, вытащили сигарету, но он так и не прикурил, просто зажал ее между пальцев, вертя взад-вперед. — И что, по-твоему, после этого я должен растаять? Согласиться? — спросил он, и в его голосе снова зазвучал вызов, но какой-то вялый, без прежней энергии. — Я ничего от тебя не жду. Я просто делюсь своими мыслями. И вижу, что ты не в себе, поэтому предложил способ отвлечься. Хонджун замер, сигарета застыла между его пальцев. Потом, с резким, почти яростным движением, он сунул ее обратно в помятую пачку. Звук был негромким, но в нем чувствовалась вся накопившаяся досада. — Ты сейчас серьезно предлагаешь мне использовать тебя как вещь? Это нормально вообще? Ты, психотерапевт, сравниваешь себя с бездушным предметом? Ради чего? Ради моего ебучего настроения? — Я не то чтобы против секса, — Сонхва пожал плечом. — Просто я перестал что-либо чувствовать от этой жизни. И если мое тело еще может на что-то среагировать, чтобы дать мозгу передышку, почему нет? А твое настроение — это просто повод. Ким смотрел на него, и на его лице медленно проступало выражение глубочайшего, изможденного недоумения. — Просто вези меня к себе, — выдохнул он. — Хватит нести эту чепуху. Пак задержал на нем взгляд еще на секунду, потом молча повернулся. Двигатель завелся с низким урчанием. Он включил передачу, плавно тронулся с места и вывел машину на пустынную ночную улицу. — Хорошо, — просто согласился он, свернув на главную дорогу. Потом, через паузу, добавил с безэмоциональным тоном, глядя на дорогу: — Надо заехать купить презервативы? Или смазку? У меня дома ничего такого нет. Раздался короткий, подавленный стон. Хонджун прижал обе ладони к лицу и с силой провел ими вниз, искажая черты. Он хотел провалиться сквозь землю. — Я не собираюсь трахаться с тобой. Ни с презервативами, ни без. Никак. Понял? Довезешь до дома, я посплю на твоем диване, если тебе так неймется, и на этом все. Сонхва ухмыльнулся про себя, едва заметно. Он обычно не бросается такими прямыми предложениями. Но ему вдруг захотелось раз в жизни вытворить какую-то шалость. И, как ни странно… настроение немного поднялось. — Ладно, — тихо сказал он. — Как скажешь. Он бросил быстрый взгляд на Кима, который сидел, уставившись в окно, его плечи были всё так же напряжены. — У тебя всё в порядке? — спросил он уже мягче, возвращаясь к своему обычному ровному тону. — Сегодня ты какой-то тихий. Обычно ты себя так не ведешь. — Не каждый же день мне признаются в любви и тут же предлагают переспать в утешение. Дай мозгу переварить, — пробормотал он. — И эта история с Саном… Она осадок оставила мерзкий. Пак печально посмотрел на дорогу, озаренную фарами. Его собственные руки крепче сжали руль. — Сан сильный, — тихо, но с непоколебимой уверенностью произнёс он. — Выжил тогда. Выживет и теперь. — Ты с ним говорил? — Хонджун медленно повернул голову, и его взгляд, обычно колючий, сейчас был просто устало-внимательным. Тот кивнул чуть заметно. Он сделал поворот, машина мягко въехала на более пустынную улицу, ведущую к его дому. — Говорили, но очень осторожно. Он… не в состоянии давать подробности. И мне, честно говоря, не хотелось бы их слышать. Предполагать — одно дело, а слушать детали того, что делали с ребёнком… Это невозможно. Ким нахмурился. Он прекрасно понимал, о каких деталях могла идти речь. — Что вообще за человек такой? — спросил он сипло, уставившись в темноту перед собой. — Кого он увидел? — Я не знаю, кто он, — ответил Сонхва. — Но Сан уверен, что это тот самый священник. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями, прежде чем выложить последнее. — Он также сказал… что собор, в котором это произошло, сгорел. По его инициативе. Он поджег его, движимый местью. Был уверен, что священник погиб в том пожаре. Хонджун медленно повернул голову, вытаращившись на него. Его глаза, выцветшие, расширились на мгновение, в них мелькнуло неподдельное удивление. Губы чуть приоткрылись, будто он собирался что-то сказать, но звук так и не родился. Он несколько раз моргнул, затем почти неохотно отвел взгляд обратно в темноту за окном. Он не стал комментировать. Какое право он имел судить о мести, когда сам был выстроен из неё? — Что, если он спутал кого-то? — наконец пробормотал он, но голос его звучал безжизненно, будто он и сам не верил в это. — Всё возможно, — тихо отозвался Сонхва, делая очередной поворот. — Но, честно говоря, я уже не удивлюсь, если выяснится, что кто-то из сотрудников в прошлом промышлял чем-то подобным. Грязи там и так хватает — наркотики, отмывание денег, опыты над людьми… Педофилия вполне впишется в эту картину. — Ты же можешь найти фотографии сотрудников и показать ему. Они есть в общем доступе. — Могу, — согласился он, глубоко вздыхая. — И, наверное, когда-нибудь так и придется поступить. Но я не уверен… что с ним после этого будет. Машина мягко подкатила к знакомому дому и замерла у тротуара. Сонхва выключил зажигание, вытащил ключ и открыл дверь. Мужчина, не торопясь, последовал за ним. Они молча направились к подъезду. Когда Пак вводил код, Ким, стоявший позади, неожиданно заговорил. — Исходя из всей этой опеки и заботы, что ты расточаешь направо и налево, ты просто одичал от одиночества. И теперь цепляешься уже даже за такого ублюдка, как я. Тебе просто нужен кто-то, с кем можно сюсюкаться, а я просто под руку подвернулся. Сонхва толкнул тяжелую дверь и вошел в теплый, пахнущий чистотой подъезд. Он не обернулся, пока они шли к лифту. Только когда блестящие двери лифта раздвинулись и они вошли внутрь, он нажал кнопку своего этажа и наконец повернулся к Хонджуну. — Я и не отрицаю, что одиночество сыграло свою роль, — произнес он монотонным голосом. — Но жизнь слишком коротка, чтобы от всего отказываться. Да и мне уже двадцать семь. Пора бы что-то менять. Лифт плавно поехал вверх. Ким прислонился к стене, скрестив руки на груди. Одна его бровь медленно поползла вверх, а на губах заиграла та самая кривая, скептическая усмешка. — И что же ты решил поменять в своей идеальной жизни? Решил привнести в нее такую сомнительную гадость, как я? — Ты ведь сам пришел в мою жизнь, Хонджун, — тихо сказал тот. — Не я тебя искал. — И что? — просипел он. — Я пришел к тебе, чтобы убить. Это твоя трактовка «пришёл в жизнь»? Романтик хренов. Лифт остановился. Двери разъехались с тихим шуршанием, открывая знакомый коридор. Пак вышел первым. Он не оборачивался, чувствуя, как тот неохотно, но следует за ним. Сонхва вставил ключ в замок, повернул его с тихим щелчком и толкнул дверь. Теплый, знакомый воздух квартиры, пахнущий чистотой и едва уловимыми нотами его парфюма, встретил их. Он переступил порог, сделав шаг в прихожую, и замер, не включая свет сразу, позволив глазам привыкнуть к полумраку, прорезанному лишь отсветами города из окна. Его силуэт вырисовывался на фоне этого призрачного сияния. — Ты говоришь, что я одичал от одиночества и цепляюсь за кого попало, но есть нюанс, о котором ты не знаешь. — Он сделал паузу, слыша за спиной негромкий шорох: Хонджун снимал куртку. — За все эти годы я ни разу не чувствовал ничего подобного. Ни к кому. Я думал, что так и должно быть. Что я просто устроен иначе. Он снял пальто, его пальцы скользнули по гладкой подкладке, и он аккуратно повесил его на крючок. Его темные глаза нашли в полумраке фигуру Кима, который стоял, все еще не сняв обувь. — А потом появился ты. Я не искал этого и не хотел. Но ты зацепил меня. Хонджун слушал, не двигаясь. Он резко наклонился, поддел носок одного кеда о пятку другого и стряхнул обувь, не заботясь о том, куда она упадет. Затем проделал то же самое со второй ногой. Он выпрямился и прошел мимо Сонхва в гостиную. — Ты как что-нибудь такое ляпнешь, так у меня, блять, дар речи отнимается. Никогда не знаешь, что от тебя ждать — очередной умной цитаты или вот такого… откровенного бреда. То предлагаешь сексом утешиться, то признаешься в своей девственности и в своем выгорании. У тебя в голове вообще есть фильтр между мыслью и языком? Или ты просто решил сегодня вывалить на меня всё, что накопилось? Пак, все еще стоявший в прихожей, медленно обернулся к нему. Он не стал включать верхний свет, лишь дотронулся до выключателя бра у зеркала. Мягкий, теплый свет разлился локальным островком, освещая его лицо и часть прихожей, но не достигая Хонджуна в глубине гостиной. — Моя прямолинейность тебе не нравится? — он медленно зашел в гостиную, останавливаясь в шаге от него. — Ты же сам всегда за правду, какой бы горькой она ни была. Или только когда сам ее говоришь? Тот резко, с характерным щелчком, разминал шею, сначала в одну сторону, потом в другую. Жест был нервным, отрывистым. — Мне больше нравится, когда ты бесишься, — пробормотал он. — Когда в твоих глазах появляется тот самый колючий огонь. А не эта… елейная, всепонимающая терпимость. На губах Сонхва дрогнула слабая, почти незаметная улыбка. Он сделал еще один маленький шаг, сокращая дистанцию, и теперь их тени на полу почти слились. — Так что же тебе нравится? Когда я напираю на тебя? Заставляю смотреть в глаза тому, от чего ты бежишь? Хонджун молча, испепеляющим взглядом окинул его с ног до головы, от его спокойного лица до расслабленных рук. Потом, с громким, раздраженным выдохом, отвернулся и зашагал в сторону кухни, его шаги были чуть громче, чем нужно. Сонхва последовал за ним, останавливаясь в дверном проеме. Кухня тонула в темноте, лишь городские огни за окном отбрасывали блики на глянцевые поверхности. Ким, не включая свет, с привычной уверенностью двинулся к одному из верхних шкафчиков. Он потянулся, его пальцы нащупали ручку, и дверца открылась. Внутри, в ряд, стояли бутылки — виски, коньяк, несколько видов ликёра и много вина. Он схватил первую попавшуюся, матовую, квадратную бутылку виски и поставил её на столешницу с глухим стуком. Потом потянулся за бокалами. — Хочешь поговорить? — тихо спросил Пак, прислонившись плечом к косяку. Его силуэт вырисовывался на фоне светлой стены гостиной. — О том, что произошло у тебя дома. Тот замер с бокалом в руке. Он не поворачивался, стоя спиной к нему, его голова была слегка опущена. — О чём говорить-то? — его голос прозвучал приглушенно. — О том, как ты рылся в моих скетчбуках? Или о том, как я чуть не прикончил тебя за это? Или, может, о том, как ты теперь пытаешься это всё залатать своими признаниями и предложениями? — Он резко налил виски в бокал, жидкость плеснулась через край, оставив темное пятно на столешнице. — Разговор не склеит осколки. Не в твоей власти. Сонхва подошел вплотную, плечом к плечу, так что рукава их одежды почти соприкоснулись. Не глядя на Хонджуна, он осторожно взял у него из руки бутылку. Он потянулся к шкафу, достал второй бокал, такой же тяжелый, с толстым дном, и поставил его рядом с первым. Не торопясь, налил себе ровно до половины. — Мне не всё равно, — сказал он. — Не как врачу. А как человеку, который увидел эти рисунки. Ким стоял неподвижно, сжав свой бокал так, что пальцы побелели. Он резко, почти залпом, отпил большой глоток виски. Алкоголь обжег горло, но не принес желанного забвения, только подлил масла в огонь. — Твоя моральная поддержка, — проскрежетал он, не глядя на него, — ощущается как удавка на шее. С этими словами он резким движением выхватил бутылку обратно из рук Сонхва, так что несколько капель виски брызнули на столешницу. Развернувшись, он зашагал прочь из кухни, в полутемную гостиную, по направлению к дивану. Пак не стал удерживать. Он лишь взял свой бокал и последовал за ним. Хонджун плюхнулся на пол, откинувшись спиной на диван, и снова налил виски, уже не обращая внимания на то, сколько наливает. Бутылка стояла на полу рядом с его ногами. Психотерапевт сел рядом на пол, сгибая ноги в коленях. Он не пил, просто держал бокал в руках, чувствуя, как холодное стекло постепенно согревается от тепла его ладоней. — Я не пытаюсь тебя поддержать. И не жалею. Ты не беспомощен. Я завидую тебе в какой-то мере. Ким фыркнул, коротко и скептически. — Завидуешь? Моему прошлому? Или моему светлому будущему в роли убийцы? — Завидую тому, что ты можешь так чувствовать, — поправил его Сонхва. — Даже если это чувство — боль, ярость, ненависть. Ты рисуешь это. Ты вытаскиваешь это наружу и даешь этому форму. А я годами хоронил всё в себе и теперь не знаю, как это откопать. Твои чувства живые, даже если они разъедают тебя изнутри. Пак не пил. Он сидел на полу, спиной к дивану, его бокал с нетронутым виски стоял рядом, а перебинтованная ладонь лежала на колене. Его взгляд был прикован к профилю мужчины, освещенному светом из окна. Тот уставился в одну точку на противоположной стене. — Мальчик из твоих блокнотов, — начал Сонхва. — Как его звали? Хонджун не шелохнулся. Казалось, он даже не услышал. Его глаза не мигали, глядя в одну точку. — Мун Хеншик, — выдохнул он наконец. Его пальцы, обхватывающие бокал, даже не пошевелились. — Он умер своей смертью? Или кто-то был к этому причастен? Тот снова замолчал. Но это была не пауза непонимания или уклонения. Казалось, он где-то глубоко внутри листал страницы того самого дневника, который никогда никому не показывал. — Передозировка. — Голос оставался плоским. — Двое из его группы, богатые мажоры, которым все было скучно. Они принесли эту дрянь после отбоя. Уговорили или заставили. Неважно. Он не употреблял никогда, боялся игл. Сердце не выдержало у него. Сонхва слушал, не перебивая. Его собственное дыхание стало едва слышным. — Смысл после его смерти исчез. Музыка — шум. Краски — грязь. Воздух — тяжёлый. Всё умерло вместе с ним. Ким замолчал, его взгляд снова ускользнул куда-то в прошлое, в те дни, месяцы, годы после. — Доживать недожитое им? — он хрипло рассмеялся, и звук этот был похож на треск ломающегося дерева. — Сразу после, когда мозг наконец прошило пониманием, что он не откроет глаза, я перехотел жить в мире, где его нет. Это казалось предательством. Как будто, продолжая дышать, есть, спать… я соглашаюсь с тем, что его можно было стереть. Что его жизнь ничего не стоила. Я не хотел доживать его недожитое. Каждый новый день был плевком в его память. Пак слушал, затаив дыхание. Он думал, что знает этого человека — язвительного, опасного, непредсказуемого. Он и представить не мог, что под этим всем годами жил человек, который просто не знал, как существовать в мире, лишенном своего солнца. — Я пытался много раз свести счеты. Я был трусом. Трусом, который боялся боли, но еще больше боялся идти дальше. Первый раз я пытался повеситься. Потом таблетки. Высыпал в рот горсть, запил алкоголем, лег в постель, ждал. Я побежал к унитазу и просто выблевал всё. Сидел потом на холодном кафеле, трясся и ненавидел себя. За то, что не смог. Сонхва почувствовал, как по его спине побежали ледяные мурашки. Он смотрел на этого человека, сидевшего рядом, сгорбленного, маленького в полумраке гостиной, и видел того мальчика — запутавшегося, одинокого, истерзанного горем и чувством вины выжившего. Его профессиональная сдержанность разлетелась в прах. Он видел следы ярости, разрушения, самодеструкции в поведении Хонджуна. Видел шрамы, физические и душевные. Но чтобы мысль умереть, такая отчаянная, владела им настолько… Это не укладывалось в голове. — Пробовал резать. Но и тут я оказался самым настоящим ебучим трусом, понимаешь? — голос вдруг сорвался на самоуничижительную усмешку. Он поднял руку, повертел ее перед лицом, будто изучая. — Подносил к коже, давил, но глубоко резать боялся. Боялся боли. Я падла до мозга костей, которая может резать других, но себя жалко. Получались царапины. Жалкие, мелкие. Жить не хотелось, а вот крови своей видеть много — страшно. Какая ирония, да? Даже в самоуничтожении я был ни на что не годен. Он отпил еще, и на этот раз глоток был долгим, мучительным. — Был высокий мост недалеко от университета. Стоял там часами. Думал: шагну — и все. А ноги будто к асфальту приросли. Кто-то из прохожих даже спросил, не собираюсь ли я прыгать. Я тогда так обозлился, что полез с ним драться. Вместо того чтобы вниз полететь, в участке оказался. Броситься под машину… Даже это обдумывал. Стоял на краю тротуара, смотрел на поток. Ждал подходящего момента. Но каждый раз в последнюю секунду делал шаг назад. И утопиться пытался зимой. В проруби на реке за городом. Дошёл по колено в ледяную воду… и застыл. Вылез, продрогший до костей, и пошёл домой. Он замолчал. Казалось, он выдохнул из себя нечто огромное, чудовищное, что годами копилось и гнило внутри. — И каждый раз, — прошипел Хонджун, наконец повернув к нему голову. В его глазах была едкая ненависть, но направленная теперь внутрь. — После каждой такой попытки я ненавидел себя еще сильнее. Потому что не смог даже этого. И должен был дышать, ходить, смотреть на этот мерзкий мир, в котором его больше нет. И в котором жили те ублюдки, которые его угробили. Он не закончил. Сжал челюсть так, что выступили бугры на скулах. Сонхва нашел в себе силы сделать вдох. Воздух обжег легкие. — Что случилось с ними? — тихо спросил он. — С теми двумя. Хонджун замолчал надолго. Так долго, что Сонхва уже начал думать, не оборвал ли он мысль на полуслове, уйдя в себя. Он сидел, уставившись в темноту перед собой, его пальцы медленно вращали бокал, заставляя золотистую жидкость плескаться о стенки. — Я нашёл их, но не сразу. За это время я как следует раскис. — Он сделал глоток, поморщился не от вкуса, а от воспоминаний. — А они жили как ни в чём не бывало. Учились, тусовались, смеялись. У одного даже девушка новая появилась. Он замолчал, его взгляд стал остекленевшим, устремлённым куда-то в прошлое, в те дни слежки. — Стал следить за ними. Выучил всё до мелочей. Расписание пар, какие клубы они посещают, маршруты от дома до учёбы, имена родителей, друзей. Ходил за ними по пятам. Поначалу злило, что они такие… обычные. Глупые, самоуверенные, думающие, что мир им что-то должен. Потом стало интересно наблюдать, как эта самоуверенность даёт трещины. Ким медленно повернулся к нему. В полумраке гостиной его глаза казались абсолютно черными, бездонными колодцами, в которых утонули все отблески городских огней. Он отставил пустой бокал в сторону, и стекло глухо стукнулось о паркет. Опираясь на ладонь, он склонился ближе, нарушая личное пространство Сонхва. Его рука легла на паркет между их бедер, пальцы впились в ворс ковра. Тот не отпрянул, его темные глаза были прикованы к лицу Хонджуна, читая в нем смесь одержимости, боли и той самой первобытной ярости, о которой сейчас пойдет речь. — Сначала был тот, что принес дрянь. Он любил после пар идти в спортзал один, в позднее время. Однажды я просто подождал в душевой. Он чуть склонился ближе, и его дыхание, пахнущее виски, коснулось кожи Пака. — Зажал ему рот полотенцем сзади. Даже не боролся особо, задыхаясь, сопя в ткань. Я прижал его к кафельной стене, холодной и мокрой, и просто начал бить. Не кулаками. А молотком, который нашел дома. По коленям. Потом по рукам, когда он пытался прикрыться. А потом уже… куда попало. По ребрам, по лицу. А потом он просто перестал понемногу дышать. И знаешь, что было самое отвратительное? В его глазах вспыхнула искра чего-то дикого. — Мне понравилось. Понравилось смотреть, как жизнь утекает капля за каплей. Как человек превращается в мусор. Свободная рука Хонджуна поднялась. Медленно он положил ладонь на шею Пака. Пальцы обхватили ее сбоку, большой палец уперся в впадину прямо под челюстью, где чувствовался ровный спокойный пульс. — Второго я тоже нашел. Его я взял голыми руками. Ладонь на шее полностью обхватила ее, пальцы сомкнулись сзади, большой палец лег на гортань. Давление было ощутимым, но не удушающим — демонстративным. — Он вырывался, конечно. Цапался, плевался. Но страх выел из него все силы. Я просто придавил его, сел на его грудь, ощущая под собой судорожные вздымания рёбер, и начал сжимать. Смотрел, как его лицо сначала краснеет, потом становится фиолетовым. Как глаза вылезают из орбит, полные такого животного, невыразимого ужаса. Как в глазах гаснет этот последний огонек. Я чувствовал под пальцами хрящи его гортани, как они хрустят и ломаются. Чувствовал его последний, судорожный выдох. Он медленно, почти неохотно, убрал руку с шеи и откинулся назад, снова опираясь спиной о диван. Его взгляд был устремлен в потолок. — Месть не вернула смысла. Она только вымазала меня в грязи по самое горло. И теперь я ношу эту грязь с собой. А он все равно мертв, и я все равно здесь. И всё это было абсолютно, тотально бессмысленно. Сонхва видел, как неспособность умереть бесповоротно сломала Хонджуна и перековала в того, кого он знал сейчас — в существо из саморазрушения, которое предпочитало причинять боль другим, потому что причинять её себе оказалось невозможным. — После этого желание шагнуть с моста, отправить в себя горсть таблеток притупилось. Потому что я нашёл другой способ не чувствовать эту дыру внутри. Я начал искать других. Таких же говнюков, которые считают, что могут ломать жизни и не нести за это ответа. Пьяных подонков, избивающих женщин в подворотнях. Торгашей, калечащих детей своей дрянью. Насильников, маньяков… всех, кого мир по своей слепоте пропускал. — Его губы растянулись в чём-то, что должно было быть улыбкой. — Сначала это был долг, месть за Хеншика, растянутая на всех, кто был похож на его убийц. А потом это стало ремеслом. И каждый раз, когда я гасил один такой огонек, мне становилось чуть легче дышать. Ненадолго. Он наконец поднял взгляд и посмотрел прямо на Сонхва. В его глазах не было ни раскаяния, ни жалости к себе. — Вот и вся история, Пак. Не про потерянную любовь, а про потерянный рассудок. Обезображенные признания висели в воздухе, как ядовитый туман. Медленно, почти машинально, Пак выпрямил согнутые в коленях ноги. Он растянул их перед собой на мягком ковре, почувствовав, как ноют мышцы от долгого сидения в неудобной позе. В голове, всегда такой упорядоченной, царил хаос. Профессиональная часть его сознания уже анализировала: тяжелейшая травма утраты, неразрешенное горе, вылившееся в посттравматическое стрессовое расстройство, суицидальное поведение, замещенное садомазохистским смещением агрессии… Термины выстраивались в аккуратный ряд, как всегда. Но за этим рядом стояла простая, ужасающая правда: человек рядом с ним был убийцей. Он лишал жизни других людей, пусть и тех, кого общество считало отбросами. Разве это нормально? Нормально слушать это и чувствовать не отвращение, а… что? Понимание? Сострадание? Он, потративший годы на изучение этики, на принципы «не навреди», сейчас сидел и мысленно оправдывал. Нет, не оправдывал, а объяснял серийные убийства. Его тянуло к этому человеку. Физически, эмоционально. И чем больше он слушал эту исповедь, этот крик души, искалеченной и одичавшей от боли, тем меньше в нем оставалось той первоначальной настороженности и страха. На их место приходило что-то другое. Что-то опасное и разрушительное для его собственных принципов. Он сомневался в себе. Не только как в человеке, но и как в специалисте. Где та грань, за которой понимание человеческой боли превращается в потакание злу? Хонджун, сидевший рядом, уставясь в пустоту, краем глаза уловил это молчаливое движение, эту внутреннюю борьбу, отразившуюся в напряженном профиле Сонхва. Видел и понимал. Или думал, что понимает. И тогда он, не поднимая взгляда, сделал нечто, от чего у Пака перехватило дыхание. Он просто обреченно наклонился вбок, его голова, тяжелая от выпитого и откровений, опустилась и упала на чужое бедро. Щекой он уперся в мягкую ткань брюк, а все его тело, до этого такое собранное и угловатое, обмякло. Взгляд, скользнув по колену психотерапевта, уставился куда-то в сторону. — Мне не нужна любовь, — его голос прозвучал приглушенно, прямо в ткань брюк Сонхва. — И уж точно я не жду, что кто-то сможет полюбить такое. Он сделал паузу, его дыхание стало чуть глубже, теплым пятном проступая через материю. — Я знаю, какой я. Мерзкий. Отравительный. Ужасный. — Каждое слово он произносил четко, без самобичевания. — Я осознаю это каждый день, когда смотрю в зеркало. Голова Хонджуна лежала на его бедре, и это было, пожалуй, самое откровенное за все время их странного знакомства. Сонхва сидел, чувствуя этот вес, это тепло, и его собственные мысли путались, сплетаясь с дыханием мужчины у его ног. Он не знал, что сказать. Никакие слова из его терапевтического арсенала не подходили. Не было техник для этого. Не было утешений для того, кто отчаялся в себе задолго до того, как его встретили. И тогда, ведомый чувствами, Пак медленно опустил глаза на голову, покоящуюся на его ноге. Свет выхватывал отдельные пряди — блеклые, неровно стриженные. Он запнулся, внутренне спрашивая себя, имеет ли он право. После всего, что Ким только что вывернул наружу, после его неприятия любой жалости. Но его рука, будто жившая своей собственной жизнью, уже тянулась. Длинные, ухоженные пальцы опустились на макушку. Кончики пальцев коснулись непослушных прядей. Сонхва задержал ладонь там на мгновение, чувствуя под ней тепло кожи, форму черепа, и ожидая резкого отторжения, рывка, удара. Но его не последовало. Ким застыл, почувствовав прикосновение. Пальцы, словно набравшись смелости, погрузились глубже в пряди, начиная их поглаживать. Движения были неловкими, лишенными привычной уверенности. — Перешёл к практической части утешения? — Он не двигался, позволяя длинным пальцам запутываться в его волосах, расчесывать их снова и снова. — Нашел новый способ самоутвердиться? Тот не ответил. Его пальцы лишь слегка усилили нажим, прочерчивая медленные круги у виска. Он чувствовал под подушечками текстуру волос. — Можешь заткнуть свою любовь и материнскую заботу куда подальше, — продолжил бормотать он, но в его голосе уже не было прежней свирепости, только выдохшаяся колкость. — В моей голове и так полно дерьма, нечего ещё и свои слюнявые чувства туда тащить. Но его собственная рука, лежавшая на полу между ними, пальцы которой до этого судорожно впивались в ворс ковра, теперь разжалась. Он даже почти незаметно приподнял голову, давая тому лучший доступ, прежде чем снова уронить ее на бедро, теперь уже чуть удобнее. — Просто чтобы ты знал, — прошипел он, утыкаясь лицом в ткань. — Если ты сейчас сопли распустишь или начнешь бормотать что-то про исцеление и прошлое, я встаю и ухожу. И больше меня тут не увидишь. Угроза прозвучала плоско, как заученная фраза. Сонхва просто продолжал гладить его, слушая этот поток, который был всего лишь колкостью. — Я не буду ничего говорить, — произнес он монотонным голосом. — Кажется, ты и правда не хочешь сейчас слов. На его бедре он почувствовал, как голова Хонджуна слабо двигается вниз-вверх — тот кивнул, потираясь щекой о мягкую ткань. — Правильно думаешь. Мне действительно плевать на все. И слушать какую-нибудь сопливую жалость по отношению ко мне я не хочу. Он прикрыл глаза, чувствуя, как тяжелая, теплая волна от виски накатывает на сознание, притупляя гнев. Мысленно, уже не борясь с этим, он признался себе, что не хочет вставать. Не то чтобы не мог, физически он бы поднялся. Но не хотел. Сил не было. На ногах мужчины было тепло, и эти чертовы пальцы в его волосах действовали гипнотически, усыпляя бдительность. — У меня, наверное, скоро затечет нога, — тихо, почти беззвучно, начал бормотать Сонхва, больше себе под нос. Хонджун фыркнул, не открывая глаз. Звук был приглушенным, едва уловимым. — Страдай дальше, — просипел он в ткань. — Сам виноват, раз решил играть в милосердие. — Не играю, — его пальцы снова задвигались, зачесывая непослушную прядь с чужого лба за ухо. — Просто ты тяжелый. В прямом смысле. — Это ты жутко тяжелый, — сказал он приглушённо, но от этого колкость никуда не делась. — Не забыл, как на кухне чуть не опрокинул меня вместе со стулом? Еле удержался тогда. Так что не ной. — Я же не нарочно, — тихо возразил Пак. — Сам начал. Ким неохотно приподнялся. Он откинулся обратно на диван, уже не касаясь Сонхва, и провёл рукой по лицу, смахивая невидимые следы минувшей слабости. — Ладно, хватит этого цирка, — пробормотал он, и его голос снова приобрёл привычную твердость. — Иди спи уже. Или делай, что ты там обычно делаешь по ночам. Читай сопливые книжки, разглядывай потолок. Нечего тут со мной возиться. Сонхва выпрямил спину, почувствовав, как позвонки встают на место с тихим хрустом, затем подтянул согнутые ноги и, опершись ладонью о край дивана, поднялся во весь рост. Он постоял секунду, слегка покачиваясь, позволяя крови снова равномерно разлиться по затекшим конечностям. Его взгляд упал на бутылку виски и два бокала — один пустой, другой с недопитым золотистым остатком на дне. Не говоря ни слова, он наклонился, пальцами подхватил бутылку за горлышко, а другой рукой собрал оба стакана, вложив один в другой. — А ты что будешь делать? — спросил он, оборачиваясь к нему, все еще сидящему на полу. Хонджун поднял на него взгляд. В его глазах мелькнуло что-то вроде растерянности, быстро скрытое привычной нахмуренностью. Его пальцы поскребли грубую ткань джинсов на колене. Первое, о чем он подумал, это уйти к себе домой. Это было бы логично и правильно. Но ноги не слушались. И квартира эта… с ее цветочным запахом в воздухе — гель для душа, кондиционер для белья, парфюм самого Сонхва. За последние дни он к нему привык. Более того, этот запах перестал быть просто раздражителем. — Останусь, — хрипло выдохнул он, не глядя на него. — На диване посплю. Сонхва, услышав это, чуть заметно дрогнул уголком губ. Он понял, что это максимальное признание в комфорте, на которое сейчас способен Хонджун. — Я менял постельное белье, — произнес он ровным, бытовым тоном. — И кровать у меня просторная. Там места хватит. Ким резко поднял голову, его брови поползли к линии волос, образуя глубокую недовольную складку. — Я не лягу с тобой в одну кровать. Особенно после всей этой… — он запнулся, махнув рукой в воздухе, — …всей этой ерунды, что ты наговорил. Мне и на диване нормально. — Как знаешь. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Завтра, кстати, нужно будет встретиться с Минги. Он звонил, пока я работал. Просил обсудить дальнейшие шаги. — Ладно, — пробурчал Хонджун в ответ, не выражая ни согласия, ни протеста. Он уже отворачивался, уставившись в темноту за окном, его плечи снова напряглись, возводя привычную стену. Сонхва стоял ещё мгновение с бутылкой и бокалами в руках. — Доброй ночи, Хонджун.