На самом дне

Коридор приюта был длинным и сумрачным в зимний день. Солнечные лучи лениво пробивались сквозь высокие окна, рисуя на каменном полу горящие прямоугольники, которые Сан переступал, не чувствуя их тепла. Он шёл, точнее, перемещался вперёд каким-то механическим шагом. Его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в ту пустоту, где когда-то были мысли, а теперь оставался только вязкий туман и отголоски боли, приглушённые до постоянного, ноющего фона. Звуки вокруг: смех детей из дальнего зала, скрип двери, чей-то зов — доносились до него как сквозь толщу воды. Хэрин заметила два силуэта в конце коридора: маленький, пошатывающийся, и другой — высокий, внушительный, в тёмной рясе, который медленно двигался навстречу мальчику. Его руки были спрятаны в широких рукавах, а на лице играла привычная, маслянистая улыбка. Когда Сан поравнялся с приоткрытой дверью в маленькую кухню, из темноты протянулась тонкая рука. Пальцы мягко обхватили его запястье. — Сан-ни, иди сюда, помоги мне, — её голос прозвучал шёпотом. Его потянули внутрь. Он позволил ей втянуть себя в полумрак кухни, пахнущей сушёными травами и дрожжевым тестом. Дверь бесшумно прикрылась, оставив в щели лишь тонкую полоску света из коридора. Сан стоял посреди маленького помещения, его плечи были неестественно подняты, будто в ожидании удара. Глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту, не фокусируясь на полках с горшками или на миске с тестом на столе. Хэрин, прислонившись к двери, прислушивалась к удаляющимся шагам в коридоре. Она затаила дыхание, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Медленно, не обращая внимания на светлую ткань своего подрясника, она опустилась на корточки прямо перед ним на каменный пол кухни. Скромное платье мягко легло вокруг неё, вобрав в себя пыль и крошки, но её это волновало меньше всего. Она оказалась чуть ниже уровня его опущенных глаз. — Всё хорошо? Он медленно перевёл на неё взгляд и молча кивнул. Монахиня увидела всё, что ей нужно было, в этом кивке. В лёгкой дрожи его ресниц. В том, как его пальцы, спрятанные в рукавах слишком большой для него туники, судорожно сжимали ткань. Она уже в который раз понимала: спрашивать бесполезно. Слова застревали где-то в глубине его, в том месте, куда ей не было доступа. Она мягко отвела взгляд, давая ему возможность отдохнуть от своего пристального внимания, и окинула глазами кухню. Её взгляд упал на большой холщовый мешок у стены и плетёную корзину рядом. — Знаешь, у меня тут целая гора фасоли, — сказала она, и её голос нарочно приобрёл лёгкую, бытовую, почти обыденную интонацию. Она встала, подошла к мешку и принесла корзину, полную смешанной белой и красной фасоли. Рядом поставила две глиняные миски. — Поможешь перебрать? Белую — в эту миску, красную — в эту. А камушки и мусор — в ведро. Она опустилась на скамью и насыпала небольшую горсть фасоли перед собой. Сан смотрел на её движения, будто наблюдая за сложным ритуалом. Потом, медленно, словно против своей воли, он тоже опустился рядом. — У нас завтра будут паровые булочки с фасолью, — продолжала Хэрин, беря в пальцы одну белую фасолинку и кладя её в нужную миску. — Нам привезли ещё и морковки. Ты любишь морковь? Сан молча взял несколько фасолин. Его пальцы двигались неуверенно, но он начал сортировать. Красная. Белая. Ещё красная. Он покачал головой в ответ. — Я тоже не люблю, — тепло отозвалась Хэрин. Она наблюдала за его руками краем глаза. На костяшках одного пальца была свежая ссадина, но она заставила себя смотреть на фасоль. — А сестра говорит, что от моркови зрение улучшается. Она рискнула бросить на него быстрый взгляд. Сан сосредоточенно изучал горсть фасоли, отыскивая маленький тёмный камушек. — Ты сегодня утром видел, как кошка в саду мышей ловила? — спросила она, пересыпая чистую фасоль из одной ладони в другую с мягким шелестом. — Совсем почти поймала, да ворона шумная спугнула. Сан почти не отвечал. Лишь иногда он слегка кивал головой или коротко отвечал. Но его пальцы, перебирая гладкие, прохладные фасолины, постепенно перестали дрожать. Взгляд, хоть и оставался потухшим, больше не был прикован к двери. Он смотрел в миску, на свои руки, на солнечный прямоугольник на полу, который медленно полз по камням, задевая край платья монахини. — В субботу, если не будет дождя, обещали привезти дрова. Может, попросим, чтобы из обрезков нам что-то оставили? Мы с тобой могли бы потом, у печки, вырезать что-нибудь. Её слова долетели до него не сразу, пробившись сквозь вату. Он медленно поднял взгляд. — Что… будем вырезать? Хэрин, увидев этот проблеск внимания в его глазах, почувствовала, как что-то теплое и трепетное шевельнулось у нее в груди. Её лицо озарила мягкая, ободряющая улыбка. — Всё, что ты захочешь, — ответила она. — Птичку, кораблик, зверят… Что тебе нравится? Сан задержал на ней взгляд ещё на мгновение, а потом его глаза снова потухли, опустившись к полу. Он снова стал перебирать фасолины, плечи его слегка ссутулились. — В субботу я должен петь в хоре, — произнёс он глухо, как бы констатируя непреложный, тяжёлый факт. Монахиня на миг сжала губы, едва заметная тень промелькнула в её глазах. — Ничего страшного, — сказала она легко, как бы отмахиваясь от незначительной помехи. — Мы можем и позже. Время найдём. У тебя и сегодня репетиция в хоре? Сан, не поднимая головы, коротко и безжизненно кивнул. — Тебе не нравится петь в хоре? — Мне нравится петь, — сказал он тихо. — У меня хороший голос. Отец говорит. Он замолчал, и пауза затянулась. Хэрин не торопила его, чувствуя, как по спине ползет холодок. — Но Бог меня не слышит. Я падший. Я сильно согрешил. Поэтому мои молитвы никто не хочет слушать. Слова прозвучали с такой пугающей простотой, что у девушки на миг перехватило дыхание. Она замерла, и ее глаза, полные беспокойства, внезапно широко распахнулись. В них отразился ужас — не от сказанного, а от той бездонной пустоты, из которой эти слова родились. Это была не детская обида, не минутное сомнение. — Сан-ни… — она отодвинула миски с фасолью в сторону, стукнув одной о другую. — Сан-ни, нет. Это неправда. Она протянула к нему руки, медленно, чтобы не испугать, и осторожно обхватила его маленькие, холодные ладони, все ещё зажатые в кулачки. — Твои молитвы чисты. Твой голос — это дар. И никто, никто не имеет права говорить тебе обратное или… или делать тебе больно. Понимаешь? — Почему тогда? — его голос прозвучал ещё тише. Он наконец поднял на неё глаза, и в этой бездонной темноте плескался немой вопрос, от которого кровь стыла в жилах. — Почему тогда, если мои молитвы чисты… почему боль не прекращается? Хэрин открыла рот, но звук не шёл. Все утешительные слова, все благочестивые фразы, всё, чему её учили, рассыпалось в прах перед этой простой, недетской жестокостью вопроса. «Бог испытывает тех, кого любит»? Эти слова сейчас показались бы кощунством. В её голове не находилось ни одной святой истины, которая не выглядела бы лживой и предательской. Вместо ответа её накрыло чувство вины, что она едва не задохнулась. Вина за каждую пропущенную улыбку, за каждый потухший взгляд, которые она списывала на его характер. Вина за то, что не увидела раньше. За то, что эти стены, которые она считала защитой, оказались клеткой. За своё бессилие. Она была здесь, чтобы защищать, оберегать, нести свет, а что она сделала? Перебирала с ним фасоль, пока его душу разрывали на части. — Прости меня… — её голос сорвался от сдерживаемых эмоций. Она не могла ответить на его вопрос о Боге. Она не знала ответа. Всё, что она знала в этот момент, — это всепоглощающая, гнетущая вина и бесконечная жалость к этому маленькому, сломанному созданию перед ней. Она похлопала себя по коленям. Жест был не матерински-нежным, а каким-то прямым, идущим от самого сердца, которое разрывалось на части. — Иди сюда, — выдохнула она, протягивая к нему руку. Сан смотрел на её протянутую руку, потом на её лицо, на котором боролись страдание и решимость. Затем, медленно, словно каждое движение давалось с огромным трудом, он приподнялся со скамьи. Хэрин мягко, но уверенно обхватила его и посадила к себе на колени. Он был легким, почти невесомым, как пустой стебель. Потом её руки, тёплые и твердые, мягко обвили его и прижали к себе. Одной ладонью она придерживала его голову, позволив ему уткнуться лбом в ткань её апостольника у своей шеи. Другая крепко, почти судорожно, обхватила его худенькое тело. Её щека коснулась его волос, пахнущих солнцем и ладаном. Сан замер на мгновение, ощущая непривычную теплоту и твердую опору её коленей. Он не просто сидел — он утонул в этом объятии. Его тонкие пальцы впились в грубую ткань её платья у плеча. Рукой она нежно гладила его взъерошенные черные волосы, пальцы осторожно расчесывали пряди. — Мне так жаль, — шептала она. — Мне так бесконечно жаль… Ты не виноват. Ни в чём не виноват. Он не произнёс ни слова, лишь крепче сжал её платье. В этот момент дверь кухни с скрипом отворилась. В проеме, залитая светом из коридора, стояла другая монахиня с озабоченным и слегка раздраженным выражением на лице. — А, вот ты где! — её голос прозвучал громко, нарушая тишину и покой маленькой кухни. — Все тебя обыскались. Репетиция уже началась. Сан вздрогнул, словно от ожога, и его пальцы разжались, отпуская ткань платья. Он резко отстранился и соскользнул с колен, на которых сидел, и встал на пол, не поднимая глаз. Вся та беззащитная хрупкость, которая была в нём мгновение назад, исчезла, снова скрывшись за маской отстранённости. — Он помогал мне перебрать фасоль, — сказала Хэрин. — Я сама попросила его задержаться. — У нас служба на носу, — отрезала сестра, жестом подзывая мальчика. — Иди, Сан. Тебя ждут. Сан бросил последний, быстрый, лишённый всякого выражения взгляд на Хэрин. После чего он развернулся и направился к двери, делая короткие шаги и обходя корзину с фасолью. Голоса детей парили под сводами, подобно стае белых голубей, выпущенных из клеток. «Слава в вышних Богу…» — пели уста, вытягивая звук в прозрачные нити, чистые и хрупкие, как стекло. Сан стоял среди них, его тонкий голосок сливался с общим потоком, но внутри всё сжималось в ледяной ком. Господи Боже, Царь Небесный, Боже Отче Всемогущий… И тогда на его плечи, эти хрупкие птичьи кости, легла тяжесть. Не благословляющая длань, а ладонь, широкая, с грубыми пальцами, что помнили изгибы каждого ребра, каждого позвонка. Сан вздрогнул, голос его сорвался на высокой ноте. Но голос, дрессированный и послушный, продолжал литься. «Где же Ты?» — кричала беззвучно каждая клеточка его тела. Бог, казалось, притаился где-то в золотых лучах, что падали через витраж, но не на него. Его собственный голос стал казаться ему чужим, маленьким колокольчиком, который вот-вот разобьется. Губы продолжали складываться в слова, звук выходил наружу, но внутри всё умолкло. Он слышал только стук собственного сердца — отчаянный, как крылья птицы, бьющейся о церковные витражи. Он видел, как другие дети спокойно покачиваются в такт, их лица озарены наивной верой. Они пели о свете, а он чувствовал, как по его спине ползет липкая, густая тьма из-за спины. Он пел, чувствуя, как тонет. Он славил небеса, ощущая на плечах всю тяжесть земного ада. Он пел о благословенном плоде, а в голове вились образы гнилых, червивых яблок, падающих с Древа Познания прямо в его скованные ладони. Он пел о святости, а его собственная плоть под руками отца казалась ему оскверненным алтарем, на котором совершались безмолвные, постыдные мессы. Господи Боже, Агнец Божий, Сын Отца, берущий на Себя грехи мира — помилуй нас… «Почему?» — этот вопрос, словно набат, звучал в ушах в унисон с музыкой. Почему пламя свечей, которое должно гореть во имя Бога, обжигает лишь его? Почему фимиам, возносящий хвалу, пахнет для него удушьем и пылью забвения? Он ловил взгляды других детей. Их лица были обращены к небу, озарены искренним, простым рвением. Их плечи были свободны. Только его несло этим грузом, этой ужасной избранностью. Может, он и вправду падший? Может, эта темная ризница за резной дверью — его личный Гефсиманский сад, куда он должен следовать, чтобы испить свою чашу? Небеса были глухи. Бог слушал хвалебный гимн, но не слышал в его мелодии треска ломаемой души. Он прощал. Он прощал этим рукам, что сжимали его плечи, их деяния. Верить — значило терпеть. Любить Бога — значило позволять его земному посланнику разрывать тебя на части, словно он хочет понять, из чего ты сделан. Каждое прикосновение за алтарем было уроком: рай стоит мучений, благодать рождается в крике, заглушенном тканями рясы. Но разве не отвергнут он был? Разве лик Божий не отворачивался каждый раз, когда дверь в ризницу захлопывалась с тихим щелчком? Когда песня достигла своего пика, когда казалось, что от детской невинности вот-вот рухнут своды, пальцы наконец-то разжались. Руки плавно отступили, оставив после себя след, словно от ожога. Последний аккорд отзвучал, растворившись в облаках ладана. Дети затихли, опуская головы. Сан стоял неподвижно, глядя прямо перед собой. На его плечах, под грубой льняной тканью, горело клеймо. Немая метка, в которой сплелись священный гимн и тихий, непристойный ужас. И он, и хор вместе с ним произнесли последнее слово, которое запечатало небесные врата, став печатью на своей участи и оставив горький осадок на дне души: — Аминь.

***

Уен с глухим стуком поставил тяжелый пакет с продуктами на кухонный стол. Пальцы его заныли от врезавшихся в кожу ручек, и он с тихим стоном потянулся, запрокинув голову и разминая затекшие мышцы шеи ладонью. Скинув куртку, он бросил её на ближайший стул, даже не пытаясь повесить, и поплёлся в сторону спальни, волоча ноги от усталости. Он приоткрыл дверь бесшумно, почти затаив дыхание. Комната была погружена в полумрак, и его сразу же ударил тяжёлый влажный воздух. И сквозь эту тишину пробивался звук. Тихий, монотонный, похожий на бормотание или… на напев. Негромкое, сбивчивое мычание, в котором угадывались не слова, а обрывки какой-то мелодии. Он медленно подошёл к кровати. Сан лежал на боку. Брови были сведены, веки плотно сомкнуты. Губы, сухие и потрескавшиеся, чуть шевелились, выпуская тот самый тихий, печальный напев. Его руки судорожно сжимали край одеяла, пальцы впивались в ткань, будто пытаясь ухватиться за что-то в этом бреду. Он не пел, он скорее выдыхал звук, тягучий и прерывистый, тянул какие-то слова, похожие на молитву, заученную до автоматизма и потерявшую всякий смысл, кроме ритма. Уену стало дико, невыносимо грустно. Он знал, как сильно Сан ненавидел всё, что связано с Богом, с этими самыми молитвами. А сейчас он, в огненном тумане, обращался к тому, кого презирал всей душой. И от этого в горле встал горький ком. Кроме того, он никогда не слышал, чтобы Сан пел. Его голос, низкий и глухой в обычной жизни, сейчас звучал надтреснуто, но в этом звуке была странная, разбитая музыкальность, от которой по спине пробежали мурашки. Он молча сел, закинув ноги на постель. Сидел и смотрел, слушал этот чужой, жалобный звук. Потом, осторожно, чтобы не напугать, облокотился на одну ладонь и наклонился над ним. Его свободная рука потянулась и мягко легла ладонью на лоб. Кожа была все еще горячей и влажной. Под прикосновением напев оборвался, губы сомкнулись. Веки дрогнули, и Сан приоткрыл глаза. Взгляд его был мутным, невидящим, но он следил за тенью руки над собой. Уен не убирал ладонь, мягко проводя ей по раскалённому лбу, смахивая пряди волос, прилипшие к вискам. — Тебе не холодно? — тихо спросил Чон. Взгляд его скользнул вниз, по телу. Тот в беспокойном сне сбросил с себя часть одеяла. Торс был прикрыт, но ноги, одетые в тонкие домашние штаны, остались на виду. И босые ступни лежали прямо на прохладной простыне, вне тепла одеяла. — Ноги-то совсем голые. Уен, не дожидаясь ответа, которого, вероятно, и не будет, потянулся другой рукой. Он подхватил сброшенный край одеяла и накрыл им ноги Сана, стараясь укутать и стопы. Сан прижался щекой к прохладной наволочке, медленно моргая, его взгляд скользил по лицу Чона. Губы, потрескавшиеся и сухие, шевельнулись, и голос прозвучал хрипло, с той самой надтреснутой ноткой, что была в его бредовом напеве. — Я согрешил? Настолько… что меня так прокляли? Уен сдвинул брови. В груди что-то сжалось, не от страха, а от острой, режущей жалости. Он видел, в каком ужасном состоянии был Сан, до какой степени тот загнал себя. Он медленно выдохнул, заставив свои пальцы не дрожать, когда он поправил одеяло на его плече. Он осторожно прилег рядом на подушку, расположившись так, чтобы их лица были на одном уровне, разделенные лишь несколькими сантиметрами влажного, горячего воздуха. — Нет, — сказал он тихо, глядя прямо в его потухшие глаза. — Кто тебе такое сказал? Но Сан, казалось, не слышал. Или слышал, но не мог принять. Его веки снова опустились, губы продолжили шептать. — Говорили… голос дьявольский во мне… — слова вырывались обрывками, перемешанные с прерывистым дыханием. — Что моя плоть греховна от рождения… что я сам… — Перестань, — голос Уена оставался спокойным. — Это все ложь. Тот, кто тебе это сказал, — больной и жестокий человек… Сан приоткрыл глаза снова. В них, сквозь пелену жара и страдания, мелькнуло что-то вроде недоумения, слабой, почти детской надежды, что, возможно, эти слова — правда. Но тут же тень накрыла его снова. Уен почувствовал, как что-то в его груди разрывается от этой сбивчивой, бредовой исповеди. Он не стал спорить, не стал пытаться логически опровергать безумие, продиктованное жаром и травмой. Вместо этого он мягко отодвинулся на сантиметр, освобождая пространство на подушке рядом с собой. — Иди сюда, — его ладонь легла на смятый матрас рядом со своей грудью и похлопала по нему дважды. Мутный взгляд зацепился за это движение. Разум, утопающий в лихорадочных видениях и церковных проклятиях, на секунду затих, уступив место простому импульсу. Его тело, горячее и потное, поползло через короткое расстояние, разделявшее их на постели. Он прижался с глухим, сдавленным выдохом. Руки Уена обняли его, одна легла на спину, чуть ниже лопаток, другая — на затылок, пальцы вплелись в мокрые от пота волосы. Он притянул его голову к себе, к тому месту, где ключица образовывала небольшую впадину у основания шеи. Чон натянул сбившееся одеяло, которое только что поправлял, и теперь укутал им спину, тщательно закрыв плечи. Пальцы начали медленно, ритмично расчесывать короткие, колючие пряди, разглаживая их, снова и снова проводя от макушки к шее. Сан прошептал что-то неразборчивое прямо в кожу на его плече — обрывок той же молитвы, имя Бога или, может быть, просто бессмысленный звук. Его собственные руки обхватывали Уена. Чон еще какое-то время лежал неподвижно, чувствуя под своей щекой резкие, неровные вздохи, сотрясавшие чужую грудную клетку. Тот тихонько мычал, уткнувшись лицом ему в шею, и в этом звуке уже не было прежней отчаянной навязчивости молитвы — только изнеможение, сдавленная боль и та самая разбитая хрипотца. — Сан, — тихо позвал Уен, проводя большим пальцем по его раскаленному виску. — Ты же… не веришь во всё это. Зачем молишься? — Не знаю, — его зрачки с трудом сфокусировались на лице Уена. В его глазах промелькнуло что-то вроде смутного недоумения. Он словно сам впервые задумался над этим. — Само вырывается. Уен не стал настаивать. Он осторожно, стараясь не дернуть, отодвинул прядь, прилипшую ко лбу, и заправил ее за ухо. — Ладно, — прошептал он. — Тебя больше не тошнит? Я купил продуктов, собираюсь приготовить что-нибудь. Есть что-то, чего бы тебе хотелось? Он говорил это, продолжая свои нежные, ритмичные движения: то поглаживая влажные волосы ото лба назад, то проводя кончиками пальцев по линии роста волос на шее, то снова заправляя непослушные пряди за ухо. Сан лишь слабо покачал головой, отрицая тошноту, но и не предлагая никаких пожеланий. Ему, казалось, было всё равно. — Совсем не хочется? Ну, или просто что-нибудь легкое? Кашу? Или просто бульон? — Чон наблюдал за этим раненным существом, которое прижималось к нему, словно не находя себе места. — Я купил курицу, могу сварить прозрачный бульон. Чтобы бы ты немного жидкости похлебал, М? Сан молчал. Но его дыхание, которое Уен чувствовал всем своим существом, стало чуть глубже, чуть менее прерывистым. — Волосы длинные, — его пальцы снова прошлись по волосам, оценивая их длину. — Мешают? Надо будет постричь, как только ты придешь в себя, а то уже на глаза лезут. Может, заколки тебе какие купить? Чтобы назад убрать, пока не состригли. Он говорил ерунду. Полную, абсолютную бытовую ерунду про заколки. Ему самому было хреново видеть дорогого ему человека в таком состоянии. Сан не ответил на предложение о заколках. Он лишь слабо прижался лбом к ладони Уена, которая на мгновение замерла у его щеки. — Бульон, — наконец выдохнул он, закрывая глаза. — Хорошо, — сказал Уен с облегчением. Он осторожно приподнялся на локте, давая тому пространство, но не отпуская полностью. — Я сейчас. Ты полежи, я сварю и принесу. Окно приоткрыть? Воздух тут тяжёлый. Сан снова слабо кивнул, не открывая глаз. Чон аккуратно высвободился из объятий, почувствовав, как тело того на мгновение бессознательно потянулось за ним, а затем обмякло на матрасе. Он поправил одеяло, убедившись, что тот укрыт по плечи, затем встал с кровати. Он подошёл к окну, отодвинул плотную штору и приоткрыл створку на несколько сантиметров. В комнату ворвалась струя прохладного ночного воздуха, смешавшись со спёртой, влажной обстановкой. Уен глубоко вздохнул, чувствуя, как свежесть очищает лёгкие. Тихими шагами он вернулся к кровати. Его взгляд упал на подушку, на которой покоилась голова Сана. Она съехала, сбилась в неудобный комок, и угол её неестественно подпирал шею. Он уже протянул руку, намереваясь осторожно, не тревожа, поправить её, чтобы тому стало легче дышать. Его пальцы только коснулись прохладного наволочного уголка, как другая рука внезапно накрыла его ладонь. Сердце ёкнуло, растекшись по грудной клетке тёплой и в то же время мучительной волной. Он так отчаянно хотел остаться. Он боролся с этим желанием, чувствуя, как оно тянет его вниз, к кровати, как мышцы спины уже непроизвольно расслабляются в ожидании. — Сан-ни… — он попытался осторожно высвободить руку, но пальцы лишь сжались сильнее. — Так я не смогу… Мне нужно приготовить тебе поесть. Он наклонился ближе, его свободная рука мягко коснулась щеки Сана. Кожа всё ещё пылала, но уже не так яростно. Веки того дрогнули, губы чуть разомкнулись в тихом, нечленораздельном звуке. — Я быстро, — продолжал уговаривать Уен, проводя большим пальцем по резко очерченной скуле. — Обещаю. Сварю и сразу вернусь. Не в силах удержаться, он наклонился ещё ниже. Его губы, тёплые и мягкие, коснулись щеки Сана прямо под скулой. — Я сейчас, — повторил он шёпотом прямо в его кожу. — Оставлю дверь открытой. И тогда пальцы, сжимавшие его ладонь, медленно, неохотно разжались. Чон выдохнул и выпрямился, последний раз провёл ладонью по влажным волосам у его виска, а затем развернулся и направился к двери. Уен вышел в коридор, оставив дверь в спальню приоткрытой. Он включил свет на кухне, и яркий луч упал на пакет, одиноко лежавший на столе. Он вздохнул, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, и приступил к делу. Достал из пакета охлажденную куриную тушку, завернутую в пленку. Развернул ее над раковиной и открыл кран. Под струей прохладной воды он начал тщательно промывать курицу, залезая пальцами в полость, вымывая остатки крови. Сколько раз он делал это для себя, а теперь вот для него. Пока курица мылась, его мысли, до этого сфокусированные исключительно на Сане, начали разбегаться. Надо будет затащить его в ванну — первая практическая мысль. Образ Сана, мокрого и дрожащего от лихорадочного пота, встал перед глазами. Хотя бы просто обтереть и переодеть. Простыни уже хоть выжимай. И на улицу бы его вытащить. Ненадолго. Просто посидеть на лавочке у дома, если не будет ветра. Нельзя позволить ему снова уйти в себя. Он положил промытую курицу в большую кастрюлю, залил холодной водой из-под крана и поставил на конфорку. Уен прикрыл крышкой, оставив щелочку для выхода пара. Пока вода грелась, он начал убирать остальные продукты. Йогурты в холодильник, фрукты в вазу на стол, пачку риса в шкаф. Механические действия позволяли мозгу продолжать блуждать. И мысли сами собой вернулись к вчерашнему дню. К Хонджуну. Не переборщил ли он тогда? Он вспомнил свою ярость, то, как он вцепился в его куртку. Слова, которые летели без задней мысли. Уен нахмурился, мысленно качая головой. Нет. Все было сказано правильно. Этот человек с самого начала вел себя отвратительно. Шантажировал Сонхва, угрожал, втерся в доверие к нему, а потом еще и… эту ужасную тайну выболтал так, будто это была какая-то сплетня. Как Сонхва может его терпеть? Даже в кабинете тогда… Чон на мгновение зажмурился, отгоняя нечёткое воспоминание о том, в каком состоянии он застал их в кабинете. Атмосфера была странной, наэлектризованной, не поддающейся логике. Он отогнал эту мысль. Неважно. Но что их связывает? Почему хён так спокоен? Почему он, зная, кто такой Хонджун на самом деле, продолжает с ним работать? Доверяет ли он ему? Или… у него просто нет выбора? Чон прислонился к столешнице, глядя на кастрюлю, от которой уже начинал подниматься легкий пар. Сонхва не был глупцом и не был слабым. Если он держит Хонджуна близко, значит, в этом есть смысл. Он вздохнул, отгоняя эти мысли. Слишком много загадок. Слишком много лжи и полуправд, в которых он запутался. Вода в кастрюле начала потихоньку бурлить. Уен снял крышку, и на поверхности появилась серая пена. Он взял шумовку и начал аккуратно снимать ее. Потом бросил в воду очищенную и разрезанную пополам луковицу. Он поставил две глубокие пиалы, положил ложки и палочки. Достал из холодильника соевый соус и банку с острым кочуджаном, на случай, если у Сана позже появится аппетит к чему-то более выраженному. Он вытер руки о полотенце, уже висевшее на его плече, и бесшумно двинулся по коридору обратно в спальню. Мысль о том, чтобы просто посидеть рядом, пока бульон томится, становилась все настойчивее. Сан лежал на боку, в той же позе, в которой он его оставил, но теперь его сведенные в гримасу страдания черты казались чуть более расслабленными. И причина этого расслабления была у него на груди, точнее, в безвольных ладонях, которые он прижал к себе, согнув в локтях. На простыне, прямо у его груди, свернувшись плотным пушистым клубком, лежала Бёлль. Уен не видел её уже несколько недель, и казалось, она появлялась и исчезала в их жизни по своим, известным лишь ей, кошачьим законам. Ее шерсть мягко вздымалась и опадала в такт редкому дыханию Сана. Одна ее лапа с острыми, но убранными коготками лежала поверх его пальца, а голова была доверчиво повернута к его подбородку. Она мурлыкала тихим, утробным, успокаивающим звуком, который вибрировал в тишине комнаты. Уен замер на пороге, и на его губах сама собой возникла слабая улыбка. Он тихо вошел и присел на край кровати, стараясь не потревожить. Его рука медленно протянулась и легла на теплый бок кошки, погружаясь в густую шерсть. — Пришла проведать, — прошептал он, его пальцы нежно почесали ее за ухом. Кошка лишь чуть приоткрыла один глаз, оценила его и, удовлетворившись, снова закрыла, усиливая мурлыканье. — Видимо, почувствовала, что тебе нехорошо. Его взгляд поднялся с кошки на лицо Сана. Тот не спал. Его глаза, уже более осознанные, были прикованы к пушистому комку у его груди. Он смотрел на кошку с тем же отсутствующим, но мягким вниманием, с каким раньше мог разглядывать трещину на потолке или узор на обоях. Его пальцы, лежавшие под теплым боком Бёлль, слегка пошевелились, ощущая подушечками непрекращающуюся вибрацию. Сан медленно моргнул, затем перевел взгляд на Уена. В его темных, глубоких глазах не было вопроса или удивления по поводу появления животного. Как будто в его нынешнем состоянии, когда реальность то и дело расползалась на кошмарные осколки, внезапное появление мурлыкающего создания было таким же естественным явлением, как солнечный свет или звук закипающей воды на кухне. — Ладно, лежебока, — сказал он тихо, раскрывая руки перед собой. — Бульон варится, но нам с тобой надо кое-что сделать до того, как он будет готов. Нужно ополоснуться, хоть немного. И постельное белье надо сменить. Поможешь мне? Сан смотрел на его раскрытые руки, потом снова на кошку у своей груди. С трудом, будто каждое движение давалось ценой невероятных усилий, он начал приподниматься. Бёлль, почувствовав изменение в напряжении мышц под собой, потянулась, а затем ловко спрыгнула и бесшумно растворилась в темноте под кроватью. Он попытался привстать на локте, но тело, расслабленное жаром и недавней дремой, не слушалось. Вместо резкого движения получилась медленная, неловкая попытка перекатиться на бок. Уен тут же подался вперед, и Сан, не церемонясь, обвил его шею одной рукой, а другой вцепился в его футболку на спине. Весь его вес, горячий, влажный и невероятно тяжелый в своей расслабленности, обрушился на него. Тот ахнул, почувствовав, как подкашиваются ноги, но устоял, уперев ступни в пол. Он не просто оперся, он встал и повис на нём, обхватив его талию руками, спрятав лицо в изгибе его шеи. Дыхание его обожгло кожу. Уён почувствовал, как его захлестнули мысли, и у него перехватило дыхание. Засыпать поцелуями его влажные виски, сомкнутые веки, уголки губ, пройтись губами по каждой веснушке на шее… Он сжал губы, понимая, что сейчас это было слишком. Это было неуместно. Даже жестоко. Сан цеплялся за него не в порыве страсти, а в поиске поддержки. Он глубоко вздохнул, пытаясь вернуть голосу заземленность. Он обнял его в ответ, положил ладони ему на спину, чуть ниже лопаток, и надёжно прижал к себе. — Ох, — выдохнул он, потираясь щекой о его висок. — Ну ты и гиря… Как бы я ни хотел, на руках до ванной я тебя не донесу, силенок не хватит. И они зашагали. Медленно, неуклюже, как одно многоногое сплетённое существо. Уен вёл, принимая на себя большую часть веса, чувствуя, как каждый шаг отдаётся напряжением в его собственных ногах и спине. Воздух в маленькой ванной был прохладнее, чем в спальне, и Сан невольно вздрогнул, прижимаясь к нему еще сильнее. Чон уперся бедром в край стиралки, пытаясь удержать равновесие под невыносимой тяжестью. Он осторожно начал опускать, направляя его, чтобы тот сел на край ванны. Чхве осел на прохладную поверхность, но его руки не отпускали. Одна все так же висела у него на шее, другая продолжала сжимать складки футболки на спине. — Послушай, — Уен остался стоять между его расставленных ног. Он положил свои ладони поверх рук Сана на своих плечах, мягко поглаживая костяшки пальцев. — Тебе нужно помыться, хотя бы немного. Тебе так легче будет, правда. Я могу помочь, если ты не против… Он замер, ожидая. Боялся, что это предложение будет воспринято как нарушение его границ. Но вместо отпора или напряжения он почувствовал, как голова Сана тяжело опустилась ему на солнечное сплетение. — Не против, — прозвучало без интонации, но абсолютно искренне. Что-то в Уене дрогнуло и растаяло. Его собственные пальцы непроизвольно сжались на руках Сана. Ему дико, до боли в зубах, захотелось зарыться лицом в его шею, укусить эту предательскую ямочку на щеке, которая сейчас была скрыта от него. И он едва сдерживал себя, чтобы не испортить все. Ему было ужасно стыдно за себя. — Хорошо, — прошептал он. — Тогда давай сначала снимем это. Его руки скользнули вниз, к подолу мокрой футболки Сана. Он взялся за ткань и мягко потянул вверх. Тот инстинктивно приподнял руки, помогая, но движения его были медленными, непослушными. Футболка застряла на голове, и Уену пришлось осторожно высвобождать его, снимая ткань через мокрые волосы. — Теперь штаны, — сказал он, заставляя голос звучать бодрее. — Привстань немного, только не заваливайся назад, ладно? Чхве попытался приподняться, опираясь руками на край ванны по обе стороны от себя. Чон быстро опустился на одно колено перед ним, чтобы помочь. Его пальцы нашли резинку спортивных штанов, натянутых на бедра, и он мягко стянул их вниз, помогая высвободить сначала одну ногу, потом другую. Сан на мгновение запутался, пытаясь шагнуть из кольца ткани, и чуть не потерял равновесие, но Уен вовремя подхватил его под локоть. Уен, стоя на коленях, застыл. Его пальцы все еще сжимали комок мятой ткани спортивных штанов, а взгляд, непроизвольно скользнув вверх, наткнулся на тонкую линию резинки боксеров. В горле резко пересохло. Имеет ли он право? Сейчас, когда он такой разбитый и едва держится на ногах… Всплыли воспоминания, яркие и постыдные: его собственные руки, настойчивые и требовательные, его губы, выпытывающие у того наслаждение, ищущие чувствительные места. Как он мог тогда, в порыве собственного желания, быть таким… навязчивым? Так набрасываться на человека, который носил в себе такую рану? Теперь эти воспоминания казались ему проявлением ужасного эгоизма. Уен, был слишком ослеплен своими чувствами, чтобы это заметить. Он резко опустил глаза, уставившись в кафель между коленями Сана. Губы его растянулись в неловкую, вымученную улыбку, которую никто, кроме пола, не видел. — Знаешь что, — он почесал затылок. — Можно и так, в боксерах. Ничего страшного, я потом принесу чистое белье. Он говорил лихорадочно, пытаясь заглушить собственное смущение и леденящий страх сделать что-то не так. Но Сан, казалось, не слышал этой нервной тирады. Или слышал, но пропустил мимо ушей, потому что его мозг был занят другим — простой задачей избавиться от всего лишнего, от всей этой мокрой, липкой ткани. Он медленно приподнялся с края ванны. Мускулы на его торсе напряглись, обозначив рельеф рёбер и впадину живота. Затем, без всякого стеснения, пальцы его рук зацепились за резинку боксеров на бедрах. Один резкий, неловкий рывок вниз, и последний кусок ткани сполз с его бёдер и упал на пол, присоединившись к остальной одежде. Взгляд Уена, против его воли, дернулся вверх, а затем, будто обжегшись, отпрыгнул в сторону. Щеки его вспыхнули густым, постыдным румянцем. — Ладно, — выдохнул он, вставая и уже глядя куда-то в пространство над плечом Сана. — Залезай в ванну. Он убирал с пути сброшенную одежду и отступил на шаг, давая тому пространство. Его руки повисли вдоль тела, беспомощные. Он хотел помочь, но боялся даже случайно коснуться теперь уже обнаженной кожи. Сан, не глядя на него, развернулся и неуверенно, как большой, неповоротливый ребенок, перекинул одну ногу через высокий борт ванны, затем другую. Он опустился в пустую, сухую емкость и закрыл глаза, словно эта простая процедура отняла у него последние силы. Чон, отгоняя остатки стыда, приступил к делу. Он приподнялся, взял душ на гибком шланге, включил воду и отрегулировал температуру — чуть тёплую, но не горячую. Потом потянулся к полке с моющими средствами. — Голову назад, — мягко скомандовал он, поднося душ. — Сначала волосы промою. Сан послушно, не открывая глаз, откинул голову назад, обнажив длинную линию горла. Вода из душа заструилась по его волосам, пряди мгновенно потемнели и прилипли к вискам и шее. Уен аккуратно промакивал их рукой, сгоняя воду, затем выдавил на ладонь немного своего шампуня. Он растер его между ладонями, взбивая пену, а затем нанес на влажные волосы. Его пальцы погрузились в гущу черных прядей. Сначала движения были нерешительными, просто распределяя пену, но постепенно они обрели уверенность. Подушечки пальцев мягко, но настойчиво массировали кожу головы, круговыми движениями от лба к затылку, затем вдоль висков. Сан издал едва слышный, глубокий выдох, и все его тело слегка обмякло. И тогда он медленно сместился. Повернувшись боком в тесной ванне, он прижался к ее холодной стенке, спиной к Уену. — Нравится, когда голову массируют? — тихо спросил он, проникая глубже в волосы. Сан слабо кивнул, его затылок потеребил ладонь Чона. Губы его чуть разомкнулись. — Но так неудобно же, — с легкой укоризной пробурчал Уен, продолжая массировать. — Я потом смывать буду, и вся вода на пол польется. Сядь нормально, ну пожалуйста. Сан не ответил и не пошевелился. Он лишь сильнее прижался затылком к его ладоням. Уен сдался, и нежная улыбка тронула его губы. Он мыл дольше, чем было нужно, растягивая этот простой момент. Пена становилась гуще, аромат заполнял влажный воздух ванной. — Если ты так и будешь сидеть, у тебя все волосы повылезают от такого массажа, — он почесал ногтями у него на макушке, вызывая легкую дрожь. — Давай уже, пересаживайся. На этот раз Сан с неохотой выпрямился и развернулся, снова заняв более-менее нормальное положение. Он все еще не открывал глаза, его лицо было обращено вверх, навстречу потоку теплой воды, которым Уен теперь осторожно смывал пену, прикрывая ладонью его лоб, чтобы шампунь не попал в глаза. Его взгляд упал на спину, на те самые, уже почти зажившие, но все еще заметные следы на его коже. — Раны на спине… не болят? Я не уверен, можно ли их тереть мочалкой… — Не болят, — глухо ответил Сан. Чон взял гель для душа, выдавил немного на ладонь и, не используя мочалку, просто растер его между руками. Затем он осторожно прикоснулся ладонями к его спине. Он наносил гель, скользя ладонями по мокрой коже вдоль позвоночника, ощущая под пальцами каждую неровность старых шрамов и свежих повреждений. Он мыл его спину, плечи, потом перешел на грудь и живот, всегда ладонями, всегда с той же аккуратностью. Сан сидел неподвижно, позволив ему это, его дыхание стало глубоким и ровным. Казалось, в этой маленькой, запотевшей ванной комнате, под теплыми струями воды и мягкими прикосновениями, ад ненадолго отступил. Уен, закончив смывать гель, выключил воду. Он отложил душ в сторону и потянулся за большим полотенцем. Сан сделал движение, которое тот сперва не понял. Он медленно перевалился на бок в тесной ванне, согнув колени. Затем потянулся, положив голову не на скользкий край ванны, а прямо на колени Уена, одетого в домашние штаны и сидящего на бортике. Чон вздрогнул всем телом. Холодная влага с мокрых волос Сана мгновенно просочилась сквозь тонкую ткань, ледяным пятном разливаясь по его коже. — Я же весь промокну! — вырвалось у него, и он непроизвольно дернул коленом, но голова Сана лежала неподвижно и тяжело. — Русалка какая-то, честное слово. Совсем меня не жалеешь… Он сморщился, глядя на темное мокрое пятно, расползающееся по его бедру. Но руки его, будто сами по себе, уже потянулись к этой мокрой голове. Сан смотрел на него снизу вверх. Его глаза, обычно такие темные и нечитаемые, сейчас казались невероятно большими. Брови Уена, только что сдвинутые в гримасе, медленно поползли вверх, изображая недоумение. Он перестал думать о мокрых штанах. Его большой палец сам собой потянулся и лег на щеку Сана, проводя по влажной коже. — Ну и что ты на меня так смотришь? — прошептал он, лишившись всякой раздраженности. — И почему ты так разнежничался в последнее время… Ответ был в этом взгляде, в том, как щека Сана слабо потянулась к его ладони, прижимаясь к ней теплом и влагой. В том, как веки медленно сомкнулись на мгновение, будто от этого прикосновения. — Устал. — Сказал Сан. — Ладно уж, — сдался Уен. — Промокну так промокну. Главное, чтобы тебе хоть немного легче стало. Сан начал медленно тереться щекой и виском о его колени. Движение было нежным, почти кошачьим. — Я тебя не заслужил, — прошептал Сан в ткань его штанов, и голос его прозвучал глухо, раздавленный собственным весом. Уен нахмурился. В груди что-то болезненно дрогнуло, резкая обида за него. За эти слова, которые Сан вбил себе в голову. — Если бы ты сейчас был в более лучшем состоянии, я бы точно дал тебе за это по шее. Мне, знаешь ли, обидно такое слышать… Сан с трудом приподнял голову с его колен и уставился на него снизу вверх. В его взгляде читалось удивление. — Как это не заслужил? Я ведь тоже не идеал, чтобы меня надо было заслуживать. Сан взял его руку, ту самую, что только что лежала на его щеке, повернул её ладонью вверх и без предупреждения уткнулся в неё носом и губами. Он зарылся лицом в его ладонь, и его веки сомкнулись, но Уен видел, как под ними бегают тени. А когда открыл глаза, то взгляд его, темный и неотрывный, снова был прикован к лицу. Чон почувствовал, как жар охватывает его собственные щеки. Внезапно ему стало неловко от этого пристального, обнажающего взгляда. Он отвел глаза в сторону, к потрескавшейся плитке на стене. — Ладно, хватит, — пробормотал он, пытаясь высвободить руку, но Сан лишь слабо сжал её своими теплыми пальцами. — Надо вытираться, а то у тебя и так температура была, еще простудишься тут. Уен поднялся с бортика ванны, его мокрые штаны неприятно прилипли к коже. Не обращая на это внимания, он взял большое полотенце и развернул его широким жестом, так что ткань распахнулась, как крылья. — Вставай, давай вытремся, — сказал он, и в голосе снова зазвучали привычные лёгкие нотки. Сан поднялся на ноги внутри ванны. Вода с его тела стекала ручейками, тихо плескаясь на дне. Он переступил через высокий борт, и в этот момент Уен набросил на него полотенце. Он накинул ткань сверху, словно плащ, и ловко закутал в него всё его тело, захватив и руки. Концы полотенца он взял в кулаки у него на груди и мягко, но уверенно потянул его к себе. Сан, закутанный в пушистый кокон, позволил притянуть себя. Уен хитро улыбнулся и быстро, почти игриво, чмокнул его в кончик носа. — Вот так-то лучше, — прошептал он. Но ответной улыбки не последовало. Вместо этого Сан грустно посмотрел на него из-под влажных прядей, выбившихся из-под полотенца. Он не отстранился, наоборот, наклонился ещё ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. Одну руку он высвободил из-под полотенца и положил её на спину Чона, чуть ниже лопаток. Он мягко, но настойчиво подтолкнул его вперёд, заставляя сократить и без того крошечное расстояние между ними, и уткнулся носом и губами в его щёку. Не целуя, а просто прижимаясь. Его веки сомкнулись, а взгляд, прежде чем скрыться, успел на миг встретиться с глазами. Уен ощутил, как его лицо заливает краска. Под этим взглядом ему снова стало неловко. Он слегка отодвинул голову, насторожившись, и его брови поползли вверх. — Чего это ты? — буркнул он. Сдерживаться или нет? Мысль пронеслась вихрем. Он сдался. Чон закрыл глаза и осторожно прикоснулся губами к его губам. Поцелуй получился мягким, совсем недолгим. Он первым отстранился, всего на сантиметр, чтобы увидеть его реакцию. На лице Сана, казалось, ничего не изменилось. Но в глубине его глаз что-то улеглось. Как будто он удовлетворил какую-то свою внутреннюю, невысказанную потребность. Уен фыркнул, отводя взгляд и снова берясь за концы полотенца, чтобы растереть его плечи. — Хватит глазки строить, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Вытирайся как следует, я сейчас принесу чистую одежду. И пожалуйста, — он сделал вид, что сурово хмурится, указывая пальцем вниз, — не свети тут своими причиндалами… С этими словами, пряча смущённую улыбку, он развернулся и вышел из ванной, направляясь в спальню за сухой одеждой, оставив Сана стоять в теплом полотенце.

***

Юнхо припарковался в трех кварталах от указанных координат из ответного письма. Машина без номеров растворилась в ряду таких же темных, ничем не примечательных. Он выбрал самый длинный, самый незаметный маршрут, избегая лучей уличных фонарей, используя для прикрытия мусорные баки, арки, глухие стены гаражей. Ни души. Ржавая пожарная лестница встретила его тихим скрипом. Он начал подъем, минимизируя нагрузку на старые перекладины. Он двигался не спеша, останавливаясь после каждого пролета, замирая и слушая снова. Все та же звенящая пустота. Его голова показалась над краем парапета крыши. Облокотившись на лестницу, лишь приподнявшись на локтях, он оглядел окружение. Плоская крыша, заваленная старыми блоками кондиционеров, кирпичами, катушками брошенного кабеля. Чон перекатился через парапет и сразу же прижался к низкой бетонной возвышенности, скрывавшей вентиляционные шахты. Отсюда, не поднимая головы, он снова осмотрел местность. Его глаза, привыкшие к темноте, выискивали малейшие признаки присутствия: свежие следы на пыли, оброненные гильзы. Ничего. Он слишком многое позволил этому манипулятору, который дёргал за ниточки. Письма, советы, намёки… Гнев кольнул его под рёбра. Не из-за опасности для себя — с этим он умел справляться. А из-за Минги. Его снова использовали как приманку. Или он и вправду был где-то здесь и просто хорошо прятался? Он пополз, плотно прижимаясь к холодному, шершавому бетону, используя малейшие неровности поверхности для укрытия. Он выбрал маршрут от одного укрытия к другому: вентиляционная шахта, потом груда кирпичей, затем массивный блок кондиционера, от которого тянулись толстые рукава коммуникаций. Каждую точку он занимал на несколько минут, замирая и наблюдая. Где ты, кретин? Добравшись до центра крыши, к месту, откуда открывался лучший обзор, он замер. Отсюда он мог контролировать все подходы к лестнице, все возможные укрытия. Он медленно, миллиметр за миллиметром, приподнял голову, чтобы окинуть взглядом периметр. Его пальцы сами собой нашли пистолет, сняли его с предохранителя. Ничего. Абсолютная пустота. Только его собственное дыхание, ровное и беззвучное, нарушало тишину. Его обманули. Кто-то играл с ним, выманил его, заставил ползать по этой грязной крыше, как дурака. Щелчок за спиной прозвучал как хлопок. Юнхо среагировал раньше, чем осознал — тело, выдрессированное годами, рванулось в сторону, а рука с пистолетом взметнулась вверх, к источнику звука. Но палец на спуске замер. Тёмная фигура в маске и кепке, возникшая из тени. Широкие плечи, характерная, чуть сутулая стойка. Пистолет, направленный уже в центр массы противника, дернулся вверх, ствол ушел в небо. В этот миг промедления нога Минги выписала короткую дугу и выбила оружие из его ослабевшей хватки. Глок с глухим стуком откатился, затерявшись среди мусора. Ноги Юнхо уже сами понесли его прочь, к дальнему краю крыши, где чёрным провалом зиял разрыв до соседнего здания. Метра три, не больше. Можно перепрыгнуть. — Ой, испугался? — донёсся сзади хриплый, ехидный голос. Шаги за спиной были тяжёлыми, быстрыми, не скрывающими преследования. Юнхо мчался, не оглядываясь. Край крыши приближался стремительно. Он сбросил скорость в последний момент, оттолкнулся одной ногой от парапета, тело вытянулось в прыжке. Миг невесомости над тёмной бездной переулка. И тут — предательский рывок, крючковатое цепляние ботинка за что-то. Старый, натянутый трос, не замеченный в темноте. Его траектория исказилась. Вместо красивого приземления на обе ноги он врезался в поверхность соседней крыши боком, с оглушительным грохотом. Боль, тупая и разлитая, ударила в ребро и плечо. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Не успел он перекатиться, чтобы встать, как тень уже накрыла его. Минги перепрыгнул разрыв легко, почти небрежно, и теперь стоял над ним. — Ну что, конец пробежки? — спросил он, и в его голосе слышалось откровенное удовольствие. Он медленно приближался. Юнхо отполз на локтях, спина упёрлась в груду шифера. Рука потянулась к скрытому ножу на поясе под курткой. Лезвие сверкнуло в тусклом свете, словно холодный луч. Он встал на одно колено, приняв стойку с ножом перед собой. Минги остановился в двух шагах. Его голова слегка склонилась набок, маска скрывала выражение лица, но в позе читалось дикое любопытство. — Страшно-страшно. Ждёшь приглашения? — протянул он. Чон молчал. Его пальцы судорожно сжимали рукоять, но рука не делала ни малейшего движения вперёд. Он видел перед собой не цель, не противника. Он видел его насмешливый взгляд сквозь прорези маски. Ударить его, даже чтобы обезвредить? Пронзить это тело, которое только вчера доверчиво обнимало его? Это было немыслимо. — Что с тобой? — голос Минги потерял часть ехидства, в нём появились нотки искреннего недоумения. Он сделал шаг вперёд. — Тренированный ублюдок, а трясёшься, как лист. Или нож для красоты взял? Юнхо с резким, почти отчаянным движением отвёл руку в сторону и швырнул нож. Сталь, звякнув, упала где-то в темноте, за пределами досягаемости. Кулаки поднялись к лицу. Он медленно выпрямился во весь рост. Боль в боку настойчиво напоминала о себе, но он её игнорировал. Он сжал кулаки, чувствуя, как шрамы на ладонях натягиваются под тонкой кожей перчаток. Сон атаковал первым, его левая рука нацелилась в лицо. Юнхо уклонился, пропуская кулак в сантиметре от виска. Правый удар тут же пошёл в корпус. Он принял удар предплечьем, почувствовав всю силу, вложенную в него. Воздух вырвался из его лёгких с хрипом. Он не наносил ударов сам. Каждое его движение было рассчитано так, чтобы отвести силу, но не травмировать Минги. Его тело горело от напряжения, от необходимости сдерживать каждый инстинктивный порыв. Он видел уязвимости. Медленное начало после правого удара. Слишком низко опущенная левая рука при атаке. Десятки лазеек, которые он не использовал. — Чего ты выпендриваешься? Бей, если можешь! — выдохнул Минги, пропуская легкий, отводящий удар по предплечью. Его собственное дыхание стало чаще. Сон решил взять инициативу. Он рванул вперёд, симулируя удар в голову, и в последний момент резко опустился, пытаясь захватить его за ноги в проходе. Это была ошибка. Чистая рефлекторная реакция, отточенная в сотнях схваток, сработала быстрее мысли. Колено Юнхо взметнулось навстречу. Оно должно было встретиться с лицом. Сломать нос, выбить зубы, отправить в нокаут. Но в последнее мгновение он резко развернул бедро. Жёсткий удар коленом пришёлся не в лицо, а в мощное плечо, отбросив Минги в сторону с силой, от которой тот покатился назад. Минги вскочил на ноги быстрее, чем можно было ожидать, потирая плечо. Но в его позе, в том, как он качнулся, Юнхо увидел не боль, а нечто иное. Заминку. Сомнение. Взгляд сквозь прорези маски пристально впился в него, будто пытаясь разглядеть что-то сквозь ткань и темноту. — Ты что, меня жалеешь? — в голосе прорвался гнев. — Я тебе по морде дать должен, чтобы ты начал нормально драться? Ярость, горячая и слепая, затуманила расчет. Он ринулся вперед, уже не стараясь бить точно. Его удары стали тяжелее, размашистее, но и грубее. Правый хук, нацеленный на то, чтобы сокрушить челюсть, лишь скользнул по щеке Юнхо, но силы было вложено столько, что голова того резко дернулась в сторону. Чон резко шагнул назад, чтобы выйти из дистанции, перенеся вес. Его ботинок снова, с проклятой неизбежностью, зацепился за тот же злосчастный трос, валявшийся в темноте. Минги увидел это крошечное, почти комичное пошатывание. Инстинкт сработал быстрее мысли. Он просто бросился вперёд всем телом и тяжело, со всего размаху, толкнул его в грудь. Чон, и без того не успевший восстановить равновесие, отлетел назад. Спина с глухим стуком ударилась о крышу, и, прежде чем он успел перекатиться или выставить локти, вся тяжелая масса мужчины обрушилась на него сверху, коленями вжимаясь в бока, выбивая остатки воздуха хриплым выдохом. — Снимай маску. Или я сниму ее с твоего трупа. — Сон прорычал прямо в лицо, его пальцы, сильные как тиски, впились в запястья и с хрустом заломили их за голову, прижимая к холодной поверхности. Юнхо выбивался. Он вырвал одну руку из-под колена, но Минги тут же перехватил её, снова прижимая к земле, теперь используя вес всего своего корпуса. Свободной рукой он потянулся к краю маски, к тому, что скрывало личность противника, который довел его до белого каления. Чон отчаянно вывернулся, прикрывая лицо согнутыми в локтях руками. Но Сон схватил его за запястья, пытаясь отодрать эти руки. Одна рука выскользнула, ладонь резко уперлась в челюсть, с силой отталкивая лицо от себя. И тогда Сон, ослепленный яростью и желанием докопаться до сути любой ценой, наклонился и вцепился зубами в эту ладонь. Он укусил со всей силы, ожидая крика и отдергивания. Юнхо вздрогнул, но не отодвинул руку. Боль была далёкой, приглушённой онемевшими нервами, ничтожной по сравнению с паникой, захлестнувшей его. Пока Чон пытался освободить укушенную руку, пальцы Минги нашли край маски у его щеки. Крючковатый, резкий рывок вверх. Ткань соскользнула. Холодный ночной воздух ударил по обнажённой коже. Чон с отчаянием прикрыл лицо руками. Чужие пальцы снова впились в запястья, с силой заломив ему руки, прижимая к поверхности. Свет от далекого фонаря упал на лицо, которое не должно было быть здесь. На высокие скулы, на губы, сжатые в тонкую бледную линию. На глаза широко раскрытые, в которых бушевала не ярость, а что-то другое. Ужас? Стыд? Отчаяние? Минги не мог понять. Он мог только видеть черты, которые знал лучше своих собственных. Черты, которые часами лежали у него на плече, смеялись над его глупыми шутками, смотрели на него с холодным, а потом с теплым любопытством. Его собственная ярость испарилась, оставив после себя пустоту. Руки, все еще сковывавшие запястья Юнхо, ослабли. Дыхание застряло в горле. Картинка была настолько чудовищной, настолько невозможной, что мозг отказывался ее принимать. Это был обман зрения, галлюцинация от удара. Но нет. Перед ним был он. Чон Юнхо. Его Юнхо. В его груди что-то рвалось и умирало. Мозг отказывался соединять эти образы в одного человека. Получался монстр с лицом ангела. Или ангел, вынужденный играть роль монстра. Плечи Минги начали дрожать. Сначала едва заметно, затем всё сильнее, пока всё его тело не сотряс короткий сдавленный звук, нечто среднее между икотой и рыданием. Он откинул голову назад и залился горьким смехом. — Ха… Ха-ха-ха… Охуеть. Просто охуеть, — его голос хрипел, срываясь на высокой ноте. — Ну конечно. Кто же ещё? — Он ткнул пальцем в направлении Юнхо, его рука дрожала. — Я, наивный ублюдок, думал, это какой-то наёмник, профессионал высшего класса. А это просто… мой старый друг. Лучший друг. С возвращением, блять, в мою жизнь, Юно. Он с силой сдернул с головы кепку, а затем рванул вниз свою черную маску. Ткань порвалась у уха с тихим треском. Его лицо исказилось гримасой, в которой смешались боль, презрение и что-то очень близкое к отчаянию. Он провел обеими ладонями по лицу, с силой надавив на веки, как будто пытаясь стереть изображение перед собой. Затем резко провёл руками назад, через взмокшие от пота светлые волосы, зачёсывая их. Длинные пальцы вцепились в пряди у затылка, сжимая их так, что костяшки побелели. — Я чуть не замочил тебя, — прошипел он, глядя куда-то в сторону, мимо Юнхо. — На крыше тогда. И сейчас. Ты понимаешь? Я целился тебе в голову. И спустил бы курок без единой мысли. Тебе, наверное, смешно было, да? Смотреть, как я пляшу под твою дудку. Он поднялся с колен, отступая от него. Минги сделал несколько шагов к краю крыши, к пожарной лестнице, его спина была напряжена, будто он ожидал удара в спину. Чон содрогнулся и рванулся вверх, игнорируя пронзительную боль в теле. Его пальцы в перчатках с силой вцепились в рукав чужой куртки, когда тот уже почти подошел к парапету. — Минги, подожди. Я всё объясню… — его голос сорвался. Тот резко дернул руку, освобождаясь от его хватки. Он обернулся, и его взгляд, полный разочарования, ударил по Юнхо сильнее любого кулака. — Объяснишь? — он фыркнул. — Что ты мне объяснишь, Юнхо? Какой красивый план был? Подобраться поближе к цели? Так это было? Или ты просто по приказу папочки должен был меня устранить? — Он покачал головой, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое. — Отлично сработано. Респект. Я бы на твоем месте, наверное, тоже ржал. Лучшего клоуна, чем я, и не найти. — Нет, не так… Это не было… — Отъебись от меня, — холодно бросил Сон, разворачиваясь к лестнице. Он перекинул ногу через парапет. Отчаянный крик вырвался из груди Юнхо. Он снова бросился вперёд, на этот раз обхватив его за плечо обеими руками. — Ты же говорил! — голос взлетел. — Ты же сам сказал! Что тебе всё равно, что я делал в армии и что я убивал людей! Что это не имеет значения и что все равно хочешь вернуть нашу дружбу! Ты говорил, что ты не такой, как большинство! Что поймёшь! Он тянул его к себе, пытаясь развернуть, заглянуть в глаза, но Минги стоял недвижимо, его профиль был резок и безжалостен в тусклом свете. — И ты обещал! — продолжал Юнхо, слова вылетали пулемётной очередью, спотыкаясь друг о друга. — Ты поклялся, что всегда будешь на моей стороне. Даже если я сделаю что-то ужасное. Это же были твои слова. Сон замер, пальцы сжимали холодную железную перекладину лестницы. Слова ударили его, как плеть по голой коже. Он против своей воли повернул к нему голову. Да, он говорил это. Сказал, что будет на его стороне, что ему все равно, что тот делал. Сидел у него на полу, пил соджу и клялся в вечной верности, как наивный дурак. А этот человек, которого он считал своим самым близким другом в этом говенном мире, стоял на крыше с пистолетом в руках. Направлял дуло на него. Вся горечь, все разочарование поднялись комом в горле, таким едким, что захотелось вырвать. Но еще сильнее было другое желание — шагнуть вперёд, в пустоту, и пусть это чёртово падение разобьёт не только кости, но и память. Чтобы не видеть этого лица. Лицо, которое он, оказывается, вообще не знал. Чтобы не знать, что за каждым его теплым взглядом, за каждой улыбкой могла скрываться прицельная мушка. А он-то чем лучше? Он ведь тоже скрывался. Лгал ему каждый день, приходя в его квартиру с запахом машинного масла и притворной беззаботностью. Он был не лучше. Он был таким же вруном. А Юнхо, узнав все, подыграл? Пожалел? Играл в свою игру, наблюдая, как Минги водит хороводы вокруг правды? И от этого осознания на душе стало ещё отвратительнее, ещё безысходнее. — Оставь меня в покое, — тихо выдохнул он. Но Юнхо бросился вперёд, его рука в чёрной перчатке с силой вцепилась не в руку, а в толстый ремень на куртке Минги. И дёрнул на себя с такой отчаянной силой, что тот, потеряв равновесие, с глухим стуком обрушился обратно на поверхность, а Чон почти рухнул на него сверху. Его взгляд поднялся на лицо Юнхо, склонившееся над ним, готовый выругаться. В тусклом свете было видно тёмное, расплывающееся пятно на его щеке — след от удара, который он нанёс, ещё не зная, кого бьёт. В глазах Чона был панический животный страх, не было привычного льда. И что-то внутри Минги болезненно дрогнуло. — И всё? — прошептал Юнхо, и его голос, всегда такой ровный и контролируемый, сейчас звучал надтреснуто, почти по-детски. — Вот так и оставишь? После всего… после того, как ты сам вломился обратно? После того, как заставлял меня вспомнить? Ты дал слово! Минги отпрянул от этого взгляда. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Я не знаю, что мне тебе сказать, Юнхо! — вырвалось у него, и он с силой оттолкнул его от себя, пытаясь встать. Но тот не отпускал. Казалось, в нём сломался какой-то главный стержень, тот самый, что держал его прямым и незыблемым все эти годы. Он снова рванулся к нему, уже не хватая, а обвивая его руками, прижимаясь лбом к плечу. — Я всё объясню, — он говорил быстро, бессвязно. — Всё не так. Я никогда не хотел тебе вреда. Не заканчивай всё вот так. Минги стоял, окаменев, его руки беспомощно повисли по бокам. Он чувствовал сжатые пальцы, впившиеся в ткань его спины. Это был не тот Юнхо, которого он знал. Это был кто-то сломленный, отчаявшийся, и вид этого был невыносим. Но и говорить, слушать, пытаться понять — сил не было. Всё внутри было выжжено дотла. Он глубоко, с усилием вдохнул. Поднял руки и мягко ухватился за плечи Чона. Не отталкивая, а просто создавая дистанцию. Разжимая тот отчаянный захват. — Отпусти меня, — его собственный голос прозвучал устало. Юнхо сопротивлялся слабо, его хватка ослабела, но он не отпускал, упираясь лбом в его грудь, будто не в силах посмотреть в лицо. Минги применил чуть больше силы. Между ними снова возникло пространство, заполненное холодным ночным воздухом и всем несказанным. — Я не хочу сейчас об этом разговаривать, — сказал он, глядя куда-то мимо его плеча, на темные очертания города. Внутри всё было пусто и тяжело. — Просто… не хочу. Отвали. Минги развернулся и на этот раз без помех подошел к лестнице. Он не оглядывался. Его шаги по железным перекладинам отдавались глухим, одиноким стуком в ночной тишине. Он спускался в темноту, оставляя на крыше того, кто был и врагом, и другом, и самой болезненной загадкой в его жизни. Но ничего уже не будет прежним.

***

Сонхва сидел за рулём, но машина не двигалась, припаркованная в тени под деревом напротив массивного, мрачноватого здания. Он уставился на его освещённые окна, но взгляд его был отсутствующим, мысли явно бродили где-то далеко. В ухе мягко жужжал голос Уена, доносящийся из телефона. «…температура вроде спала, спит сейчас, но беспокойно», — слова Уена звучали устало, но без паники. — Это нормально, — ровно ответил Сонхва. — Главное, чтобы он питался хорошо и не запускал себя. Ты сам как? Пока он говорил, его брови были слегка сведены, в уголках глаз читалась озабоченность. Он слушал, кивал, изредка вставлял короткие, ободряющие фразы. А Хонджун смотрел. Он видел, как вырисовывается ясный контур скулы, линия сильных, но изящных бровей, как двигаются губы, произносящие эти заботливые слова. Пока Пак слушал, его периферийное зрение фиксировало движение справа. Хонджун, до этого развалившийся на пассажирском сиденье, начал проявлять признаки скуки. Сначала он с глухим стуком откинул спинку кресла еще на пару делений, потом потянулся, заведя руки за голову, отчего его куртка заскрипела. Потом, с шумным выдохом, он вернулся в исходное положение, но уже не откинувшись, а, наоборот, подавшись вперед. Его ладони с характерным шлепком легли на центральную панель, на прохладный пластик между сиденьями. Его пальцы постучали по пластику — нетерпеливо, нервно. Сонхва, не прерывая разговора, слегка повернул голову, бросив на него быстрый взгляд. — Тебе самому нужно есть, Уен, не забывай… — говорил он в трубку, но его темные глаза уже были прикованы к Хонджуну. Тот, поймав этот взгляд, медленно растянул губы в ухмылке. Уголок его рта с кольцом дернулся. Он оторвал ладони от перекладины и, не сводя с Сонхва насмешливого взгляда, начал смещаться в своем кресле в сторону водительского, сокращая и без того небольшое расстояние. Психотерапевт, всё ещё говорящий по телефону, на мгновение перевёл взгляд на эти движения. Его брови, ровные и тёмные, слегка сдвинулись, образуя лёгкую вертикальную складку между ними. Тогда Ким сдвинулся ближе. Его правая рука поднялась и потянулась через разделяющее их пространство. Пак замер на полуслове, слушая что-то в трубке, но его глаза были прикованы к приближающейся руке. Ладонь коснулась его шеи сбоку. Но затем пальцы обхватили шею, не сдавливая, а скорее обвивая её, большой палец упёрся в угол нижней челюсти. Мягко, но настойчиво, он потянул в свою сторону, и Сонхва непроизвольно склонил голову, нарушая прямую позу водителя. — …Да, я понимаю, что он не хочет, но нужно попробовать… — Сонхва продолжил фразу, будто его не отвлекал навязчивый приступ хулиганства со стороны пассажира. Он не сопротивлялся захвату напрямую, но его свободная рука поднялась и упёрлась ладонью в грудь Хонджуна, останавливая. Ким лишь усмехнулся шире, чувствуя это сопротивление. Он проигнорировал отталкивающую руку и наклонился сам. Его голова приблизилась, растрёпанные волосы заслонили часть обзора. Острый нос с лёгким, но ощутимым нажимом упёрся в скулу Сонхва, прямо под глазом. Дыхание, тёплое и с лёгким запахом ментоловой жвачки, обожгло кожу. Пак крепче сжал губы. Вертикальная складка между бровями углубилась. Он упрямо продолжал говорить, стараясь сохранить спокойный тон, но его веко, ближайшее к навязчивому прикосновению, дёрнулось. — Как его раны на спине? Они хоть немного затянулись? — он говорил ровно, но в его голосе уже появилось лёгкое напряжение, сквозь которое Уен, казалось, не слышал. Его взгляд смотрел на Хонджуна, чья навязчивость начала переходить все мыслимые границы. В этот момент Хонджун, недовольный тем, что его захват шеи и давление носом не вызвали более бурной реакции, сместился еще на сантиметр, его нос теперь скользил по скуле к виску. Тёплое дыхание лавиной обрушилось на кожу, а затем — несильный укус зубами за мочку уха. Пак резко дёрнулся, и его свободная рука, до этого упёртая в чужую грудь, с силой хлопнула по тому же месту, не ударом, но резким, отталкивающим жестом. — Уен, секунду, — быстро выдохнул он в трубку, прикрыв микрофон ладонью. Ким, ощутив эту резкую реакцию, тихо усмехнулся — короткий, сдавленный звук, полный торжества. Он опустил голову, пряча лицо в складках пальто у плеча Сонхва, но содрогание спины выдавало беззвучный смех. — Да, это хорошо. Главное, чтобы не было воспаления… — поспешно, стараясь вернуть ровность голосу, произнёс Сонхва, отводя взгляд от этой трясущейся рыжей макушки. Но отступать Хонджун не собирался. Вторая ладонь стремительно поднялась и сжала его щёку с другой стороны, пальцы впились в кожу. С силой он повернул голову Сонхва к себе. Их лица снова оказались в опасной близости. Ким наклонился вперёд, и его губы, всё ещё растянутые в едкой усмешке, коснулись чужих губ. Не поцелуй даже. Пак застыл, на долю секунды его тёмные широкие глаза встретились с насмешливым взглядом. Он не отодвинулся сразу. Он почувствовал это касание, и что-то в глубине его живота ёкнуло против воли. А потом раздражение взяло верх. Его ладонь плашмя легла на всё чужое лицо, от лба до подбородка, и с решительным, сильным движением отодвинула эту рожу от себя, создавая хоть какие-то сантиметры драгоценного пространства. — Я понимаю, — монотонно угукнул он в трубку, пытаясь сосредоточиться на словах Уена, который что-то рассказывал про навязчивость Сана. Его взгляд, однако, был прикован к Хонджуну, которого он теперь держал на расстоянии вытянутой руки. Хонджун, с лицом, зажатым в чужой ладони, не сопротивлялся. Он позволил голове отклониться назад, подчиняясь давлению, но его губы приоткрылись. И тогда он слегка сдавил кончик указательного пальца мужчины, оказавшегося рядом с его ртом, между зубами. Достаточно, чтобы почувствовалась твёрдость зубной эмали и лёгкое, предупреждающее давление. Сонхва почувствовал это странное вызывающее давление на пальце и резко дёрнул руку, высвобождая её, и в тот же миг его взгляд, полный уже не просто раздражения, а чего-то более острого, скользнул по лицу Хонджуна. Но он не сказал ничего вслух, лишь глубже вжался в своё кресло, отворачиваясь к окну. — Я скоро закончу дела и позвоню тебе снова, хорошо? Пока просто следи за ним. И за собой. Он быстро нажал на кнопку и опустил телефон на колени. Ким, откинувшись на своё сиденье, снова принял вид беззаботного наблюдателя, будто и не он только что устраивал весь этот цирк. Пак поднял руку и провёл пальцами по мочке уха, на которой, казалось, до сих пор горел след от зубов. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, медленно переместился на того. — Доволен? — спросил он с упреком. — Развлекся? Хонджун, не меняя позы, лишь скосил глаза в его сторону. — Малость, — парировал он с нарочитой небрежностью. — Невероятно скучно стало слушать, как ты нянчишься по телефону. Хорошо лицо держишь, когда у тебя тут такой назойливый гад ползает. Сонхва, не отвечая, глубоко вздохнул. Наклонившись вперед, он потянулся к бардачку перед пассажирским сиденьем. Пальцы нажали на пластиковую кнопку, дверца отскочила с тихим щелчком. Внутри, в идеальном порядке, лежали документы и герметичный пластиковый пакет. Он вынул и то, и другое, положил папку на колени, а пакет зажал в той же руке. — Неужто не понравилось? — не унимался Хонджун, наблюдая за ним с интересом. — А я-то думал, ты обрадуешься. Сам же в любви признавался, клялся, что хочешь быть рядом. А на деле — чуть пальцем тронул, и сразу пихаешься. Пак не поднял на него взгляд. Он открыл папку, бегло проверил содержимое, потом ощупал пакет, убедившись в его целостности. — Мне нужно отойти ненадолго. Я прошу тебя, подожди в машине. Ким фыркнул, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди. Он развалился в кресле еще шире, демонстративно закинув ногу на ногу. — На роль послушного пса я не годен. Сонхва продолжал пристально смотреть на него, и его взгляд был холоден, как лёд. Хонджун держал его взор несколько секунд, его собственные глаза сузились, челюсть слегка напряглась. Он отвел глаза первым, с силой выдохнув воздух через нос. — Ладно, — проскрежетал он, раздраженно махнув рукой. — Посижу. Раз уж ты так упрашиваешь. Пак потянул ручку двери, вышел на прохладный ночной воздух и, не оглядываясь, направился к освещенному входу в здание. Его силуэт в длинном пальто казался стройным и незыблемым на фоне мрачного фасада. Хонджун, оставшись в машине, сунул руки в карманы куртки и уставился в лобовое стекло. Он следил, как тот отходит не то чтобы очень далеко, расстояние было достаточным, чтобы разглядеть детали. Вид открывался на него практически в профиль, и в тусклом свете уличных фонарей и окон здания фигура Пака казалась вырезанной из темного бархата — изящной, спокойной, уверенной. Ким хмурился, не в силах оторвать взгляд от этой картинки. В его груди что-то неприятно заворочалось — досада от не до конца реализованного желания досаждать и что-то другое, что он отказывался признать. Именно в этот момент боковая дверь здания распахнулась, выпустив наружу поток теплого желтого света и одинокую фигуру. Мужчина, вышедший наружу, был одет в дорогое, но неброское темное пальто. Он что-то торопливо искал в кармане, поднял голову, и его взгляд упал на Сонхва, который как раз проходил мимо. Лицо мужчины озарилось широкой, искренней улыбкой. Он забыл про карман, сделал несколько быстрых шагов вперед и, не сбавляя скорости, буквально влетел в психотерапевта с объятиями. Обхватил его за плечи, похлопал по спине, отстранился, держа за предплечья, что-то оживленно говоря. Его поза, его мимика — всё излучало неподдельную, теплую радость. Сонхва, застигнутый врасплох, на мгновение замер, но затем его лицо тоже осветилось улыбкой. Не той колкой, сдержанной, что он иногда адресует Хонджуну, а другой — более открытой. Он что-то ответил, кивнул. Незнакомец снова потянул его в легкое объятие, и они продолжили стоять рядом, ведя непринужденную беседу. За стеклом машины лицо Кима стало каменным. Брови нахмурились, сформировав глубокую, колючую складку между ними. Взгляд прищуренный, прилип к двум фигурам у входа. Он не сводил глаз с того, как мужчина обнимает Сонхва, как его руки держатся на его спине. Уголок его рта с кольцом нервно дёрнулся. — Да я тебя сто лет не видел! — голос Яна звучал искренне тепло, и его улыбка, широко озарявшая лицо, была лишена какой-либо фальши. Он снова потрепал друга по плечу, прежде чем окончательно отпустить. — Не думал, что вот так случайно столкнусь. Прекрасно увидеться вновь, честное слово. Пак, всё ещё прижимая к себе папку и пакет, ответил улыбкой. — И правда, давно. Я думал зайти в регистратуру, но так даже лучше. Как дела? Как жена и дочь? — спросил он, и в его глазах промелькнула искренняя заинтересованность. Улыбка на лице Яна на мгновение сползла, сменившись легкой, неловкой сдержанностью. Он отвел взгляд, его пальцы потянулись поправить несуществующую складку на пальто. — А, ну… Мы развелись пару месяцев назад. — Он быстро взглянул на Сонхва, словно проверяя реакцию, и поспешно добавил: — Но с дочерью я вижусь регулярно, всё хорошо. Она здорова. Пак ощутил, как его собственная улыбка потухла, сменившись тихим сожалением. Он кивнул, давая понять, что слушает. — Прости, я не знал. В чём была причина, если не секрет? Ян пожал плечами, и этот жест был каким-то усталым, обречённым. — Обычная история. Говорила, что я мало времени уделял семье, был всегда по горло в делах, на работе пропадал. — Он слабо усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Я не жалею. И мы не ссорились сильно. Просто… Наверное, я не смог дать ей той любви, которой она желала. Не хотел, чтобы она из-за меня мучилась. Он смотрел на Яна, на его усталые, но добрые глаза, на следы напряжения у рта и видел в нем зеркало своих собственных потенциальных будущих лет. Он и сам буквально женился на своей работе, отдавая ей всего себя — все свои мысли, время, эмоциональные ресурсы. Клиника, пациенты, исследования, а теперь еще эта опасная миссия… Что мог он предложить любимому человеку? Вечно уставшее молчание по вечерам? Постоянную погруженность в чужие трагедии? Свою собственную эмоциональную опустошенность, эту серую пустыню, в которую он сам давно забрел? И кому это нужно? Другому человеку, нормальному, жаждущему тепла и взаимности, было бы с ним не по себе. Он бы разочаровался и ушел, как жена Яна. И странное, парадоксальное утешение пришло вместе с этой мыслью. Хонджуну, кажется, было абсолютно всё равно на эту выгоревшую, эмоционально скудную часть Сонхва. Он сам был из такого же колючего материала. С Кимом не нужно было притворяться жизнерадостным или эмоционально доступным. — Понимаю, — тихо сказал Сонхва. — Главное, что с дочерью всё хорошо. — Да, это главное, — кивнул Ян, и его лицо немного просветлело. Потом он будто вспомнил что-то, и его выражение стало более серьёзным, профессиональным. — Кстати, о делах. Ты тогда звонил, просил провести анализ… тех таблеток. Не вляпался ли ты куда снова? Пак заставил губы растянуться в успокаивающую, уверенную улыбку, которую оттачивал годами в кабинете перед самыми трудными пациентами. — Всё в порядке, Ян, не переживай. Просто исследование. Но Ян не отпускал его взгляда. Его глаза, такие же усталые и натренированные видеть неочевидное, изучали лицо Сонхва. Он видел ту самую легкую напряженность в уголках губ, едва уловимое застывание взгляда на долю секунды дольше положенного. Он потянулся и взял его руку в свои, его пальцы, привыкшие к хирургическим инструментам, теперь мягко обхватили его ладонь, ощупывая тонкие кости и гладкую кожу. — Ты уверен? — спросил он. — После всего случившегося… Я знаю, какая скоро дата. Ты ни словом не обмолвился, когда мы переезжали. И с тех пор… Я немного переживаю. Ты держишься так, будто ничего и не было, а я помню, каким ты был тогда. — Я справляюсь, — голос его звучал ровно, почти беспечно. Ян вздохнул, но не стал настаивать. Он знал этого человека достаточно хорошо, чтобы понимать — стены вокруг него были возведены высоко и прочно. Вместо этого он перешел на другую болезненную тему. — Скоро же… годовщина. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Я хотел бы навестить её и принести цветы. Ты же так и не сказал мне, где она похоронена. Может, дашь мне адрес? Сонхва почувствовал, как его собственные пальцы в чужой руке слегка дрогнули. В правом глазу дернулся крошечный, неконтролируемый нерв. Улыбка на его лице не исчезла, но она застыла, превратилась в маску, лишенную всякого тепла. — Родители похоронили её в семейном склепе в Чинджу. Я сам там давно не был. Давай я позже найду точный адрес и отправлю тебе. Он воспользовался моментом, чтобы мягко, но настойчиво высвободить свою руку из хватки друга. Его пальцы потянулись к папке и пакету, которые он все еще сжимал. — Я, собственно, не случайно тут, — сказал он, возвращаясь к деловому тону, который служил ему лучшей защитой. Он протянул Яну и папку, и небольшой герметичный пакетик. — Мне нужна такая же услуга. Мне кажется, что формулу изменили. Мне нужен полный химический состав, все примеси, всё, что сможешь найти. Мужчина сжал папку и пакет в руках, его пальцы побелели от напряжения. Он посмотрел на Сонхва, и в его глазах боролись профессиональный долг, дружба и неподдельный страх. — Сонхва, если ты снова лезешь в такое… — Не лезу. Доверься мне, — мягко, но непререкаемо прервал его Сонхва. Его темные глаза встретились с взглядом. — Мне это необходимо. Ян молча смотрел на него несколько секунд, его лицо было серьезным. Потом он тяжело кивнул, сунув папку в подмышку и пакет во внутренний карман своего пальто. — Хорошо. Лаборатория уже закрыта на ночь, завтра уже поставлю анализ в очередь. — Спасибо, Ян, — тихо ответил Пак. Он сделал шаг назад, создавая дистанцию. — Я свяжусь с тобой. Он повернулся, чтобы уйти, его силуэт снова слился с темнотой. Мужчина стоял на месте, наблюдая, как он удаляется, его лицо было омрачено глубокой тревогой. Он слишком хорошо знал, что означала эта необходимость в устах Сонхва. И слишком хорошо помнил цену, которую они оба уже заплатили за подобную необходимость. Мысль о могиле сестры, о дате, которая неумолимо приближалась, гвоздём засела в сознании. Сонхва отогнал её, сосредоточившись на настоящем. Возвращаясь, он видел, как мелькнуло хмурое лицо Хонджуна. Он потянул ручку двери, сел на водительское место, захлопнул дверь. — Разговорились, — констатировал Ким плоским тоном, не глядя на него. — Старый коллега, — коротко объяснил он, вставляя ключ в замок зажигания. — А объятия и хватание за руки — это у вас такой профессиональный этикет? Сонхва завёл двигатель, и мягкий рокот наполнил салон. Он повернул голову, встретившись взглядом с Хонджуном. — Коллега твой, — сказал он, — видно, соскучился. Обнимался, как с родным после десятилетней разлуки. В голосе его сквозила та самая едкая ревность, которую он сам, наверное, не признал бы даже под пыткой. Но Пак услышал ее. И странным образом это не раздражало, а… согревало что-то холодное внутри. Машина мягко тронулась с места, колеса зашуршали по мокрому асфальту. Сонхва плавно развернул автомобиль, направляя его в поток ночного движения, и первые несколько минут в салоне царила напряженная тишина, нарушаемая лишь равномерным гулом двигателя и свистом ветра в щели окон. Огни города скользили по их лицам, окрашивая кожу в синевато-белые полосы. — Ревнуешь? Хонджун, до этого смотревший в свое боковое окно, медленно повернул голову. В его глазах, подсвеченных мелькающими огнями, вспыхнули знакомые искры. — Ревную? Тебя? — вырвалось у него резко. — Да мне просто любопытно, как это ты, такой чистенький и правильный, позволяешь всяким случайным знакомым обниматься с тобой посреди улицы. — Он не случайный знакомый, — психотерапевт смотрел прямо на дорогу, но взгляд его был отсутствующим, устремленным куда-то в прошлое, которое вдруг встало стеной между ними и настоящим. — Он мой друг. И он помог мне тогда. С хирургом. Хонджун, собиравшийся выпалить очередную колкость, резко закрыл рот. Его собственная язвительная улыбка сползла с лица, сменившись сначала недоумением, а затем быстрым прищуром. Он повернул голову и внимательно посмотрел на Сонхва. В тусклом свете он видел резкую линию скулы и едва заметное, но неуклонное опускание уголков тех самых пухлых губ. — Вот как, — сказал он на выдохе, больше сам себе. — Значит, не один ты тогда орудовал. А я-то думал, ты во всем этом благородном мщении соло выступал. И что, этот твой дружок тоже в курсе всех наших текущих дел? — Нет, он не в курсе. И я не хочу его в это втягивать. Он и так достаточно пострадал из-за меня тогда. Хонджун закрыл глаза, слегка откинув голову на подголовник. Его пальцы постукивали по собственному колену в такт несуществующей мелодии. — Но таблетки ты ему на блюдечке преподносишь. Неужто он вообще не спрашивает, зачем тебе понадобился полный разбор какой-то формулы? Он что, слепой? — Спрашивает. Но он знает, что я не стану отвечать, если не могу. — Сонхва слегка сжал руль. — И да, так лучше. Потому что у него есть собственная, частная лаборатория, и он не подпускает к этому посторонних. Он осторожен. — Когда-нибудь это твоё доверие ко всем и вся повернется тебе жопой, — хрипло произнес Ким, открыв глаза и уставившись в потолок машины. — А кому мне доверять, Хонджун? — он повернул голову на секунду, его темный взгляд скользнул по профилю мужчины на пассажирском сиденье. — Никому, — отрезал тот, резко и без колебаний. — Даже тебе? — Даже мне. На губах Сонхва дрогнула слабая, усталая улыбка. Он покачал головой, светлые волосы упали на лоб. — Досадно, — выдохнул он. — Но я все равно хочу тебе верить. Хонджун резко фыркнул и отвернулся к окну, словно эти слова были физически неприятны. Машина свернула в знакомый темный переулок и остановилась у неприметных ворот, ведущих во двор с гаражами и мастерскими. Сонхва заглушил двигатель. Он толкнул дверь, и холодный ночной воздух ворвался внутрь. — Пойдем. Минги ждет. Он вышел из машины, не оглядываясь. Ким сидел еще несколько секунд, глядя на его удаляющуюся спину, на светлые волосы, освещенные одиноким уличным фонарем. Потом с силой провел рукой по лицу, сжал челюсть и, оттолкнувшись от сиденья, вышел вслед за ним. Стук в дверь мастерской прозвучал резко, отрывисто, нарушая тишину, царившую за ней. На пороге возник Минги. Его лицо, обычно такое подвижное и готовое тут же расплыться в ухмылке, было странно застывшим. Уголки губ едва дернулись вверх в попытке улыбнуться, но получилось нечто напряженное. Глаза, избегая прямого контакта, скользнули по Сонхва, потом по Хонджуну, стоявшему сзади. — Заходите, — произнес он голосом, лишенным всякой эмоциональной окраски, и отступил, пропуская их вперед. Он даже попытался шутнуть, бросив на ходу, не глядя ни на кого: — Еле дождался, а то уже думал, вы по пути за кофейком заглянули, пока я тут схемы черчу. Пак, переступив порог, мгновенно уловил эту фальшь. Его глаза, привыкшие читать малейшие нюансы в поведении, сузились на долю секунды. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на него, отметив не только отсутствие улыбки, но и общую скованность позы. — Привет, Есан, — ровно поздоровался психотерапевт, кивнув в сторону дивана, где Кан, уткнувшись в экран ноутбука, лишь поднял руку в немом приветствии, не отрывая взгляда от кода. Хонджун, войдя следом, не произнес ни слова. Он одним взглядом окинул обстановку и скользнул глазами по застывшей фигуре Минги. Он направился к дивану и грузно плюхнулся на него, вальяжно закинув ногу на ногу. Его взгляд, тяжелый и неотрывный, уставился на механика, будто пытаясь просверлить в нем дыру. Сонхва тем временем снял свое пальто с характерной плавностью движений. Он аккуратно встряхнул его, повесил на единственный свободный крючок у входа и подошел к столу, заваленному бумагами. Среди этого хаоса лежал большой лист, на котором была нарисована схематичная, но детальная планировка какого-то здания — план склада, судя по обозначениям и стрелкам. — Случилось что-то? — спросил он тихо. Он смотрел не на схему, а на лицо Минги, которое тот старательно склонял над бумагой. — Со мной-то? Да ничего, всё отлично! — он засмеялся, и звук вышел каким-то деревянным. — Просто устал малость. Планировал тут, продумывал маршруты для нашего маленького набега на склад. Он ткнул пальцем в схему. — Вот тут главный вход, охрана круглосуточная, но всего два человека на смену. Камеры здесь, здесь и здесь. — Он провел пальцем по кружкам, обозначающим камеры. — Но у них есть слепые зоны в задней части, у загрузочных доков. Там старый забор, его можно преодолеть. Проблема в том, что внутри… Есан, не глядя, поднял руку. — Внутри система сигнализации подключена к центральному пульту частного охранного предприятия. Отключить её дистанционно я не смогу — нужен физический доступ к щитку. Он находится здесь. — Он ткнул пальцем в точку на схеме, которую Минги, видимо, набросал от руки. — В коридоре, ведущем в офисную часть. Рядом с камерами. — Значит, нужно будет отключать на месте, — заключил Сонхва, изучая план. — И быстро, чтобы не успели среагировать. — Или обезвредить охрану, — добавил Сон, но в его голосе не было прежнего азарта. Он стоял, опустив голову, его руки были уперты в стол по бокам от схемы. Его лицо в тени от лампы над столом было угрюмым и необычайно серьезным. Такая тихая мрачность была в нем чужеродной. — И кто, по вашему мнению, должен будет отключать этот щиток на месте? — спросил Хонджун. Есан, не отрываясь от экрана, поднял руку, жестом указывая на Минги, а затем вернул пальцы к клавиатуре. — Лучше всего доверить это Минги. Он разбирается в таком и у него есть опыт проникновения. Все взгляды устремились на механика. Тот, услышав свое имя, медленно поднял голову. — Щиток — это полдела. Пока я возился с планом, кое-что вспомнил. Через старые связи удалось разузнать, что на том складе, помимо основного ангара, есть еще одно помещение. Небольшая комната, изолированная. По слухам, её оборудовали для первичного тестирования партий или для экстренного производства, если основная линия встанет. — Ты уверен? — Пак, стоявший у стола, медленно выпрямился. Минги пожал плечами, но жест вышел каким-то скованным. — На семьдесят процентов. Знакомый, который делал там электромонтаж пару лет назад, упоминал комнату с усиленной вытяжкой и особыми требованиями к проводке. Говорил, что хозяева сильно нервничали по поводу вентиляции для этого помещения. Кан перестал печатать. Он поднял голову, и его обычно отстраненный взгляд стал заинтересованным. Он быстро провел пальцем по тачпаду, приблизив на экране схему склада. Его глаза бегали по линиям, сверяя их со словами Минги. — Если это правда и комната существует, — заговорил Сонхва своим монотонным голосом, — то это меняет приоритеты. В такой комнате могут храниться не только образцы текущей партии, но и документация. Возможно, даже данные о поставщиках, которые не доверяют основной базе. Это более ценная информация, чем просто готовая продукция. — Это усложняет задачу, — пробормотал Хонджун из своего угла. — Значит, больше времени внутри. Больше шансов, что спалят. Проще уж поджечь всё к чертям и быть уверенным, что хоть что-то сгорит. — Но и потенциальная выгода больше. Поджог привлечет слишком много внимания и уничтожит возможные доказательства, — мягко возразил Сонхва. Его взгляд перешел с Минги на схему. — Если такая комната есть, она — наша главная цель. Упакованные наркотики мы найдем и в других местах. — Ладно, — выдохнул Сон. — Машину я уже подогнал. Подъедем, прикрутим другие номера, я пару комплектов на всякий случай припас. Важно, чтобы до приезда к складу нас не засекли камеры на трассе. Будем менять номера в паре километров от точки, в лесополосе. Он наконец оторвался от стола и выпрямился. Его взгляд скользнул по психотерапевту, остановившись на его светлых, аккуратно уложенных волосах. Минги хмыкнул, коротко и беззвучно. — Одна проблема, — сказал он, и его голос снова стал более живым. Он указал пальцем прямо на Сонхва. — Твои волосы. Они, знаешь ли, довольно… запоминающиеся. Даже если ты в кепку нахлобучишься, несколько прядей всё равно выбьются. А ты так-то знаменитость в своей клинике, не хотелось бы утечек. Сонхва, до этого внимательно слушавший, слегка нахмурился. Его рука непроизвольно поднялась, и кончики пальцев коснулись собственной пряди у виска. В его глазах мелькнуло лёгкое недоумение. Казалось, он впервые задумался о своей внешности в условиях слежки. — Одеждой тоже придётся озадачиться, — пробурчал Хонджун с дивана, не отрывая прищуренного взгляда от психотерапевта. — Не в пальтишке же барском туда соваться. И не в белоснежной рубашке. Минги, у тебя тут хоть что-то есть, во что его можно загнать, чтобы не блестел, как ёлочная игрушка на помойке? Сон фыркнул, будто сарказм Кима на секунду вернул его к привычным реакциям. Он отступил от стола и направился к груде ящиков и коробок, сваленных в дальнем углу мастерской. Там хранился тот хлам, который не поддавался классификации, но «может пригодиться». Он принялся рыться, перекладывая банки с краской, свёртки тряпок, старые перчатки. Стук и шорох нарушали тишину. — Одежда… одежда… — бормотал он себе под нос. — Должно было что-то остаться… Его пальцы наткнулись на что-то круглое и лёгкое в глубине ящика. Он вытащил старый, помятый баллончик краски для волос. На нем угадывались символы, означавшие черный цвет. Минги встряхнул его, услышав внутри глухое позвякивание шарика. Брови его поползли вверх. — Ну, с волосами, по крайней мере, вопрос решаемый, — сказал он, и прежде чем кто-либо успел что-то возразить, он подбросил баллончик в воздух, ловя его одной рукой, и швырнул его через всю мастерскую прямо в сторону Сонхва. — Держи. Срок годности, наверное, истёк ещё при моём рождении, но хер с ним. Краска она и в Африке краска. Пак инстинктивно поймал летящий предмет. Он смотрел на него, потом на Минги, и на его обычно бесстрастном лице появилось выражение крайней степени скептицизма, смешанного с брезгливостью. Он вращал баллончик в руках, изучая потёртую этикетку. — Прекрасно, — губы Хонджуна растянулись в широкой усмешке. Минги тем временем вытащил из другого ящика свёрток плотной ткани. Развернув его, он извлёк несколько предметов одежды: два тёмных худи с капюшонами, одну жилетку большого размера и две потрепанные куртки. Всё это он швырнул на колени Хонджуну. — А тебе тоже не мешало бы свою гриву прикрыть, — сказал он, указывая большим пальцем через плечо на тяжёлую металлическую дверь в стене, ведущую в примыкающий гараж. — И в целом, раз уж собрались тут превращаться в ниндзя, делайте это там. Чтобы здесь не воняло. В гараже и просторнее, и проветривается. Ким смотрел на груду у себя на коленях, и его лицо исказило презрение к этой самодеятельности. Но спорить не стал. Сонхва секунду смотрел на баллончик в своей руке, словно надеясь, что он волшебным образом испарится. Затем он сжал губы и направился к тяжёлой металлической двери в стене. Его рука легла на холодную ручку, он надавил, и дверь с низким, скрипучим звуком отворилась, выпустив волну прохладного, пахнущего маслом, бензином и старой пылью воздуха. Он шагнул внутрь, не оглядываясь. Почти сразу же за его спиной раздался более громкий скрежет — Хонджун вошел следом, закрыв дверь за собой. Пространство было просторным, высоким, слабо освещённым. Вдоль стен стояли стеллажи с ящиками, запасными частями и канистрами. Сонхва остановился, медленно поворачиваясь, его взгляд скользил по стенам в поисках хоть какой-то отражающей поверхности. Но ничего не было. Он уже собирался просто наклонить голову и наугад побрызгать на макушку, надеясь, что хоть что-то попадет куда нужно, как вдруг его планы резко нарушились. Хонджун, бросив одежду на капот старой машины, быстрыми, целенаправленными шагами приблизился к нему. Прежде чем тот успел среагировать, крепкая рука легла на плечо и с нажимом развернула Сонхва к груде пустых ящиков у стены. — Садись, — бросил Ким. Мужчина позволил усадить себя на ящик, и облачко пыли поднялось вокруг него. Его длинные ноги оказались вытянутыми перед собой. И тогда Хонджун шагнул вперёд и встал прямо перед ним, заняв пространство между колен. Теперь он нависал над ним, заслоняя тусклый свет лампы. — Я мог и сам… — начал Сонхва, но Хонджун перебил его коротким, беззвучным фырканьем. — Дай сюда эту дрянь, — сказал он, выхватывая баллончик из его расслабленных пальцев. Его свободная рука потянулась к груде хлама на соседнем стеллаже. Пальцы порылись среди обрезков, банок и бумаг и вытащили кусок картона размером примерно с тетрадный лист. — Держи. Прикрывай лицо, — пробормотал он с плоской усмешкой. Он сунул картонку в руку Сонхва. Тот послушно поднял картонку, прикрыв ей часть лица, оставив на виду только волосы. Хонджун наклонился ближе. Пальцы его погрузились в мягкие светлые пряди на лбу, приподнимая прядь челки. — А ты, я смотрю, в роли парикмахера-садиста освоился быстро, — тихо произнёс Пак. Резкий шипящий звук нарушил тишину. Струя чёрной краски вырвалась из баллончика и обрушилась на светлые волосы у корней. Запах ударил в нос — химический, резкий, сладковато-едкий. Мелкие частицы краски взметнулись в воздухе, образуя лёгкое тёмное облачко. Сонхва задержал дыхание, но частицы, витающие в воздухе, всё равно попали в носоглотку. Он дёрнулся и закашлялся. Картонка дрогнула у его лица. — Переставай языком молоть, лучше задерживай дыхание, когда я брызгаю, — прошипел Хонджун. Пак послушно задержал дыхание, когда шипящая струя снова обрушилась на его волосы. Он сидел неподвижно, ощущая, как прохладные капли краски пропитывают пряди, как химический запах въедается в кожу головы. Выдохнул он только тогда, когда шипение прекратилось. Пальцы Кима, уже почерневшие у кончиков, погрузились в мокрые от краски волосы. Он разминал пряди у корней, распределяя, чтобы ни один светлый участок не остался нетронутым. Его пальцы прочесывали волосы, то взъерошивая их, то мягко разглаживали влажные локоны. — Голову вниз, — пробормотал он и слегка надавил ладонью на макушку Сонхва, заставляя склонить голову, обнажив затылок и шею. Пак наклонился, уронив подбородок. Очередная струя краски зашипела у него на затылке, холодная и липкая. Пальцы Хонджуна снова заработали, втирая краску в более короткие волосы у шеи, за ушами. Мурашки пробежали по спине, когда уши слегка задевали. Хонджун отступил на шаг, вращая в руках баллончик. Черные пальцы бездумно постукивали по металлу. Сонхва медленно выпрямился. Картонка, наконец, опустилась, упав ему на колени. Он поднял руку и осторожно коснулся своих волос. Пряди были слегка сырыми, но на пальцах не оставалось явных черных следов, краска уже схватилась. — Они… отмоются вообще? — пробормотал он себе под нос, разглядывая чистые подушечки пальцев. Он поднял на Кима свои огромные в полумраке глаза, теперь обрамленные черными прядями, падающими на лоб. Ким просто стоял и смотрел. Исчез тот самый мягкий свет, что излучали его светлые волосы, тот благородный, почти аристократический нимб, делающий его похожим на портрет из другой, более спокойной эпохи. Теперь чернота вобрала в себя все оттенки, превратившись в идеальный, бархатный фон для его черт. Она высекла скулы, отточила линию челюсти, сделала кожу светлее, почти фарфоровой в тусклом свете гаража. Тени под глазами углубились, превратившись в таинственные впадины, а сами глаза… Боже, эти глаза. Они всегда были огромными и темными, но теперь, лишенные контраста со светлыми волосами, они стали абсолютными безднами. Двумя колодцами, в которые, казалось, проваливался весь скудный свет гаража, чтобы никогда не вернуться. В груди что-то оборвалось и упало вниз, в тёплую, тревожную пустоту. Он зачарованно следил за тем, как Сонхва проводит пальцами по черным прядям, как тот слегка морщится от непривычного ощущения. Он уже видел такую красоту, обрамленную чернотой. Ту, что когда-то заставляла его сердце биться в бешеном ритме не страха, а восторга. Его звезда с черными, как смоль, волосами, падавшими на лоб небрежными, бунтарскими прядями. Тот, чья улыбка озаряла самые мрачные дни, чьи глаза смеялись, даже когда губы были серьезны. Он тогда думал, что такой красоты не может быть слишком много, что она должна быть запретной, иначе мир не выдержит ее накала. И он был прав. Мир не выдержал. Красота погасла, оставив после себя только пепел на языке и черную, беззвездную пустоту в груди. А теперь… Теперь он смотрел на другую черноту. Его огромные, не моргающие глаза смотрели прямо в душу Хонджуна. Даже с черными волосами Сонхва не стал похож на Хеншика. Он стал собой. Окончательно и бесповоротно. Темной совой, которая не летит на огонь, чтобы сгореть, а бесшумно парит, высматривая добычу. И Хонджун, с его израненной душой художника, с его умением видеть музыку в линиях и боль в красках, не мог не восхититься этим зрелищем. Но вместе с восхищением из той теплой пустоты, куда упало его сердце, поднялась черная волна страха. Он уже однажды позволил такой красоте войти в свою жизнь. И она ушла, унеся с собой все цвета. Теперь перед ним стояла другая — более сложная, более… родственная по своей внутренней тьме. И он знал с пугающей ясностью, что если подпустит ее ближе, если позволит этим бездонным глазам стать частью своего пейзажа, то их конец будет не пеплом, а медленным, мучительным. Как две черные дыры на орбите друг друга, обреченные в итоге столкнуться и уничтожить все вокруг. Вот уж правда, взаимное уничтожение. При первой встрече он не имел в виду такой контекст. Смущение, смешанное с немым восхищением, сковало его язык. Он сглотнул, пытаясь вернуть себе дар речи, найти хоть какую-то язвительную ремарку, чтобы разрядить напряжение, которое теперь висело в воздухе гуще запаха краски. Но слова не шли. Сонхва медленно поднялся с ящика. Он видел, как тот смотрит не отрываясь, с странной, завороженной напряженностью, в которой не было ни привычной насмешки, ни раздражения. — Неужели я так ужасно выгляжу? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучала легкая нотка неуверенности. Он знал, что выглядит иначе. И видел, какое впечатление это произвело. Вопрос словно сбросил Хонджуна с острого гребня его собственных мыслей. Он резко фыркнул, отводя взгляд. — Чёрный цвет тебе, скажем так, не особо идёт, — пробормотал он, делая вид, что снова изучает баллончик в своих руках. — Похож на промокшую ворону. Затем протянул руку к лицу Сонхва. Его пальцы, до кончиков покрытые засохшей чёрной краской, напоминали когти какой-то хищной птицы. Он целился явно к его щеке, движение было быстрым и решительным. — Вот, полюбуйся, — бросил он. — Весь в этой дряни. Рука Пака взметнулась вверх и перехватила запястье, остановив движение в сантиметре от своего лица. Его брови поползли вверх, в глазах вспыхнуло недоумение. — Не надо, — сказал он ровно, глядя прямо в глаза. — Не хочу вымазаться. Хонджун замер на секунду, потом уголок его рта с кольцом дёрнулся в кривой, вызывающей ухмылке. — Трусишь? Хонджун дернулся вперед. Его рука взметнулась вверх, прежде чем Сонхва успел среагировать, указательный палец резко и быстро провел по его щеке, от скулы к углу челюсти. Психотерапевт отпрянул, наконец отпустив его запястье. Его собственная рука взлетела к щеке, пальцы прикоснулись к тому месту, где только что прошлись чужие пальцы. Он потер кожу, пытаясь понять, остались ли следы. Его взгляд, полный досады, уставился на того. — Зачем? — спросил он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучало искреннее раздражение. Ким же в ответ… рассмеялся. Коротко, хрипло, но искренне. Он поднял свои собственные, испачканные в краске руки и демонстративно провёл большим пальцем по своей собственной, заострённой скуле, не оставляя следа. — Расслабься, — просипел он, прерывая смех. — Краска уже высохла. Твоя драгоценная физиономия в безопасности. Сонхва перестал тереть щёку, но настороженность в его глазах не угасла. Он смотрел на ухмыляющегося Хонджуна, на его ожившее лицо. Он нахмурился и выхватил баллончик из расслабленных пальцев. Тот вздрогнул, его рука на мгновение зависла в воздухе, прежде чем опуститься. — Только в лицо не брызгай, — Ким отступил на полшага. Пак лишь наклонился, поднял ту самую картонку и всучил ее в руку мужчины. — Ничего не обещаю, — сказал он. Хонджун фыркнул, но картонку поднес к лицу. Психотерапевт поднял баллончик, встряхнул его. Он сделал шаг вперед, сократив и без того небольшое расстояние. Шипящая струя ударила по рыжим волосам у виска. Сонхва сантиметр за сантиметром покрывал медь черной пеленой. — Что, даже свои ухоженные пальчики не жалко? — голос прозвучал приглушенно из-за картонки, с привычной ехидной ноткой. — Потом оттирать будешь до посинения. — Надеюсь, отмоются, — пробормотал он больше себе под нос. — Хуже, если эта гадость въестся в волосы. Он закончил с одной стороной и перешел к другой. Когда последние рыжие пряди скрылись под черным слоем, он отставил баллончик в сторону, на капот старой машины. Теперь его собственные пальцы, уже слегка почерневшие, погрузились в волосы Хонджуна. Он начал расчесывать их, разминая пряди у корней, распределяя краску равномерно. Он наклонил голову к себе, чуть сильнее, чем того требовала необходимость, чтобы лучше видеть затылок. Хонджун под его руками слегка пригнулся, позволив тому добраться до затылка. Пальцы двигались по коже головы, и вдруг их движение замедлилось. В том месте, где когда-то текла кровь от ушиба, теперь под пальцами была только гладкая кожа. Его большой палец осторожно провёл по этому месту, ощупывая, проверяя, зажило ли окончательно. Движение было каким-то задумчивым. Ким нахмурился под картонкой. Его собственные брови сдвинулись, образуя глубокую складку. — Чего замедлился? — спросил он. — Крась давай. Налапаться еще успеешь. — Вроде всё, — произнёс Сонхва, отступая на шаг. Он оценивающе окинул взглядом. Рыжины почти не осталось, лишь матовый чёрный цвет, который в полумраке казался ещё темнее. Он сделал Хонджуна старше, резче, как-то серьезнее. Пак опустил взгляд на свои руки. Длинные пальцы теперь были испачканы чёрной краской. Он с лёгким сожалением повертел кистями, изучая масштабы ущерба. — Надо было попросить у Минги какие-нибудь перчатки. Рядом Хонджун с характерным шуршанием начал снимать свою кожанку. Он стянул её с плеч, бросил на капот рядом с баллончиком и потянулся к груде одежды. Его пальцы выудили из неё тёмно-серое худи. Он натянул его через голову, и ткань мягко обвила его торс, скрыв футболку. Затем он взял в руки чёрную тактическую жилетку, которую Минги швырнул в общую кучу. Жилетка была явно великовата, рассчитанная на более массивную фигуру. — И зачем мне это? — проворчал он, но всё же начал засовывать руки в рукава. — Только мешает двигаться. Тем временем Сонхва подошёл к оставшейся одежде. Он выбрал чёрное худи чуть более свободного кроя и натянул его поверх своей светлой рубашки. Сверху он надел потрёпанную куртку из плотной ткани. Пока он застёгивал молнию, его взгляд снова вернулся к Хонджуну. Тот, натянув жилетку, небрежно застёгивал боковые стропы, явно не собираясь регулировать их по фигуре. Чёрные волосы падали ему на лоб, и Сонхва в который раз отметил, как этот цвет меняет его. — Тебе бы цвет освежить, — тихо заметил Пак, заканчивая с застёжкой. — Твой красный уже давно, если честно, выцветший. Ким, закончив возиться со стропами, фыркнул. Он потянул поверх жилетки одну из курток — чёрную, с потертыми рукавами. — Некогда мне, — отрезал он. — Да и желания особого нет. — Но чёрный тебе идёт, — продолжил Сонхва. — Серьёзнее выглядишь. Почему вообще перекрасился в красный? Хонджун резко вздернул голову, его взгляд, внезапно настороженный, впился в Сонхва. Брови поползли вверх, а губы сжались в тонкую недовольную полоску. — Вопросов поменьше задавай, — он развернулся и направился к двери, ведущей обратно в мастерскую. Пак вышел следом за ним, тяжелая дверь гаража скрипнула позади них. В мастерской свет казался теперь ярче. Воздух был смешан с химическим шлейфом, тянувшимся за ними. Минги застыл, его пальцы, перебиравшие какие-то провода на столе, остановились. Его глаза, широко раскрытые, скользнули с фигуры Хонджуна на Сонхва. Психотерапевт выглядел немного пугающе. Есан, оторвавший взгляд от ноутбука, моргнул несколько раз, словно пытаясь сфокусироваться. Он медленно прошелся глазами по обоим, от темных волос до одежды. — Выглядит… не так плохо, как я думал, — произнес Кан тихо. — А это отмоется вообще? — Сонхва поднял руку, демонстрируя ладонь и пальцы, испачканные въевшейся черной краской. Минги пожал плечами, заставив себя оторвать взгляд от него. — Вроде должно, — пробормотал он не слишком уверенно. — Краска же для волос, а не морилка для дерева. Пак, разглядывая свои пальцы, слегка поморщился. Возможно, его идеальный блонд, та самая визитная карточка, был безвозвратно испорчен. — Точно… — Сон хлопнул себя по лбу, как бы опоминаясь. — Чтоб не наследить там везде, перчатки нужны. — Он снова метнулся к своим ящикам и коробкам. Через мгновение он выпрямился, торжествующе размахивая двумя парами простых черных перчаток, а под мышкой зажал две темные кепки и пару масок. Он быстрыми шагами пересек мастерскую. Проходя мимо Хонджуна, который стоял, мрачно наблюдая за этой суетой, Минги, не церемонясь, нахлобучил ему одну из кепок на голову, с силой натянув ее на черные волосы почти до самых бровей. — Держи, — бросил он, сунув в негнущиеся пальцы Кима маску и перчатки. — Не теряй. Хонджун, стоявший с кепкой, съехавшей вбок, и вещами в руках, испустил раздраженный выдох. Он резким, отрывистым жестом дернул кепку, поправив ее положение. — Тебе тоже. Волосы все равно спрячь, — сказал Минги уже более сдержанно, без той навязчивой стремительности, что была с Хонджуном. Он протянул психотерапевту вторую пару перчаток, кепку и оставшуюся маску. Сонхва молча надел перчатки, грубая ткань скрыла его испачканные пальцы. Затем он взял кепку и, прежде чем надеть ее, одной рукой зачесал пряди челки со лба. Он натянул кепку, надежно упрятав под нее темные волосы. Козырек опустился, отбрасывая тень на верхнюю часть его лица, делая и без того глубокие глаза еще более нечитаемыми. Он повернул голову, его взгляд встретился с пристальным взглядом Хонджуна.

***

Машина, старая и невзрачная, замерла в полукилометре от цели, спрятавшись за развалинами. Минги, сидевший на переднем сиденье, принялся за последние приготовления. Его пальцы проверили обойму пистолета, щелкнув затвором. Два запасных магазина он закрепил в специальных карманах на своей жилетке. Он поднял взгляд на Сонхва и Хонджуна, которые молча натягивали чёрные маски, скрывавшие нижнюю часть лиц. Сон с сомнением протянул Паку пистолет. Тот взял его. Затем он повернулся к Киму, предлагая третий пистолет. Тот лишь скосил на него взгляд, полный немого презрения, и слегка отстранился, похлопывая ладонью по собственному бедру, где под тканью угадывались очертания ножен. — У меня есть ножи, — прошипел он. — Не упрямься. На всякий случай возьми. Не для того, чтобы палить налево и направо, а чтобы было, если всё пойдёт к хуям. Они смотрели друг на друга несколько секунд в напряжённой тишине. Хонджун вздохнул коротко и раздражённо, но рука его взметнулась вперёд. Он выхватил пистолет из руки, окинул его одним быстрым, оценивающим взглядом и сунул глубоко во внутренний карман своей куртки. Они выскользнули из машины один за другим. Дверцы закрылись почти беззвучно. Холодный ночной воздух, пахнущий промозглой сыростью, ржавчиной и далеким дымом, обжег легкие. Минги рванул кепку ещё ниже на лоб и, не оглядываясь, двинулся вперёд, растворяясь в тени разросшихся кустов. Двое последовали за ним. Сонхва сделал шаг сзади их, но его рука вдруг оказалась в цепкой хватке. Хонджун, стоявший впереди, дернул его за рукав, заставляя замереть. Он не сказал ни слова, лишь резким движением головы указал, чтобы тот шел вторым, а сам занял позицию позади, прикрывая тыл. Каждый шаг приходилось ставить с неестественной осторожностью, обходя сухие ветки, продираясь сквозь листву, которая шуршала, словно нарочно. Минги шёл первым, его силуэт то появлялся, то исчезал среди деревьев. Он не просто пробирался, он прокладывал путь, выбирая самые тёмные места. Пак чувствовал за спиной неотрывный, горячий взгляд, будто Ким следил за каждым его шагом. Территория перед складом была плохо освещена. Лишь редкие фонарные столбы, расположенные на углах основного здания, вырезали в темноте слепящие белые круги на асфальте. Они держались в глубокой тени, продвигаясь от одного островка темноты к другому. Впереди показался забор из вертикальных железных прутьев с острыми и неприветливыми наконечниками наверху. Минги, не замедляя хода, подошёл к забору в том месте, где тень от высокого дерева падала особенно густо. Он огляделся по сторонам, затем без лишних раздумий вскочил и ухватился за прутья выше головы и начал подниматься с обезьяньей ловкостью. Он достиг верха, уцепился одной рукой за острый наконечник, балансируя, и повис на мгновение, осматривая внутреннюю территорию. Потом перекинул ногу через забор, оказавшись верхом на смертоносных пиках. Одной рукой он продолжал держаться, а другую протянул вниз, готовый помочь следующему. Хонджун подтолкнул Сонхва в сторону. Он присел, сложив ладони вместе перед собой, образуя импровизированную ступеньку. — Лезь, — приказал он коротко. Пак застыл, его взгляд метнулся с мощных, но не таких уж широких ладоней на высокий забор. — Ты меня не удержишь, — тихо возразил он, оценивая их разницу в весе и сложении. — Не умничай. Лезь быстрее. — Ким нахмурился, даже под кепкой было видно, как сдвинулись его брови. Сонхва сжал губы под маской. Он поставил ногу, обутую в тёмный ботинок, на сцепленные ладони. Тот, не изменившись в лице, с силой подтолкнул вверх. Мужчина рванулся, его рука вцепилась в прутья, вторая потянулась к протянутой руке. Минги дёрнул на себя, помогая ему подняться. Пак, помогая себе, ухватился за верх забора рядом с ним. Острый край впился ему в живот даже через куртку, но он сдвинулся, оказавшись рядом на узкой перекладине. Он тут же перевел взгляд вниз, на Хонджуна, и протянул ему руку, чтобы помочь. Ким лишь бросил на эту протянутую руку быстрый, ничего не выражающий взгляд. Он отступил на пару шагов, затем резко, с места, рванулся вперед. Ботинки упёрлись в прутья, он легко перехватился выше и через секунду уже был наверху рядом с Сонхва, балансируя на узкой перекладине. Он даже не взглянул на них и просто спрыгнул вниз, сгибая колени при приземлении. Минги, не дожидаясь, спустился следом, также бесшумно. Пак, всё ещё сидя на перекладине, глупо смотрел на свою пустую руку, потом на спину Хонджуна внизу. Он покачал головой с лёгким, почти неслышным вздохом, который затерялся в шуме ветра, и спрыгнул сам, стараясь сделать это как можно тише. Тишина, нарушаемая лишь их собственным дыханием и далеким гулом города, внезапно была разорвана. В ушах у всех троих раздался тихий голос Есана. — Я взломал одну из камер на фонарном столбе вдалеке. Картинка не идеальна, но вижу двоих. Стоят у главного входа, курят. Минги, пригнувшийся за углом строения, тут же вытащил свой телефон. Он быстро открыл камеру и, не поднимая высоко, лишь чуть выдвинул его из-за угла, направив объектив так, чтобы увидеть в экране, как маячат две фигуры в темной униформе, силуэты оружия отчетливо выделялись у их бедер. — Хуево, — он отодвинул телефон и повернулся к другим. — Сзади здания входов не видно. Через парадную пройти — слишком рискованно, даже если мы уложим этих двоих, обход может вернуться раньше. Придется по-тихому разделиться и замочить сразу обоих, чтобы никто не успел подать сигнал, — продолжил Минги, жестами обозначая план. — Мозгоправ, ты остаешься здесь. Не высовывайся. — Оставлять его одного тут в тылу сомнительно, — хрипло выдохнул Хонджун, кивая в сторону Сонхва. — Если что-то пойдет не так, ему отступать некуда. — У него есть ствол, — парировал Сон, но без прежней уверенности. — Отсюда видно подходы, а мы с двух сторон. Я возьму правого. Ты, — он ткнул пальцем в Хонджуна, — левого. Главное синхронно. Как только я дам сигнал в наушник, без шума нападаем. Пистолеты — только в самом крайнем случае, выстрел всё спустит. Ким отступил в указанную сторону. Его спина прижалась к холодному, шероховатому бетону стены. Отсюда действительно открывался вид на часть периметра и угол здания, за которым скрывались охранники. Сонхва остался один. Его пальцы в грубых перчатках сжали рукоять пистолета. Он видел, как два темных силуэта бесшумно растворились в ночи, двигаясь по разным траекториям. Минги, двигаясь, достиг угла здания справа и замер, прижавшись к стене. Хонджун же выбрал другой путь — через полосу слабого света от далекого фонаря. Он не полз, а двигался стремительными короткими перебежками от одного укрытия к другому. От груды старых поддонов к бетонному блоку, от блока к трубе. Оба они заняли позиции. Минги — в тени у самого угла, откуда мог видеть одного из охранников. Хонджун — за массивной стальной опорой недалеко от левого края здания, откуда открывался вид на второго. В наушниках повисла мертвая тишина. Потом — три тихих, четких щелчка в ушах. Охранник, мужчина лет сорока с обвисшими плечами под тёмной курткой, стоял, прислонившись к стене, и затягивался сигаретой, выпуская струйку дыма в холодный воздух. Его взгляд блуждал где-то вдалеке, скучая. Он даже не услышал последний, почти неслышный шаг за спиной. Руки Минги взметнулись с пугающей скоростью. Левая, мощная и цепкая, обхватила нижнюю челюсть снизу, большой палец с силой вдавился в мягкую ткань под подбородком, безжалостно задирая голову вверх и зажимая рот, глуша любой звук. В тот же миг правая рука легла на макушку, пальцы вцепились в волосы. Сон, используя собственную массу, с коротким усилием провернул голову охранника вправо и резко вверх. Раздался негромкий, но отчётливый хруст, как будто ломают связку сырых прутьев. Шея согнулась под неестественным углом. Тело охранника мгновенно обмякло, вся сила покинула его. Сигарета выпала из расслабленных пальцев и, описав дугу, упала в гравий, слабо тлея. Минги, не отпуская голову, мягко опустил бездыханное тело на землю, подтянув его в тень. Второй охранник стоял в паре метров левее, чуть дальше от стены, и что-то бормотал себе под нос, похлопывая руками по бокам. Он услышал, вернее, почувствовал движение сбоку, обернулся, и в лицо ему ударила тьма. Хонджун не стал подкрадываться сзади. Его левый рукав куртки, натянутый на согнутую руку, с силой вжался охраннику в рот и нос, глуша крик, цепляясь грубой тканью за губы и зубы. Одновременно правая рука, держащая нож с длинным узким лезвием, описала короткую дугу. Острое лезвие вошло в шею чуть ниже уха и с влажным звуком проехало по всей её длине, рассекая кожу, мышцы, трахею, сонную артерию, яремную вену. Тёплый фонтан крови хлынул на руку. Охранник издал глухой, захлёбывающийся звук. Его тело дернулось в дикой предсмертной агонии, ноги заплясали по гравию. Ким, прижимая его к себе, не давая упасть и наделать шума, повёл лезвие глубже, почти до позвонков. Кровь хлестала теперь пульсирующими толчками. Только когда конвульсии окончательно стихли и тело повисло на его руке мёртвым грузом, Хонджун позволил ему сползти на землю. Минги уже поднялся, бегло ощупал карманы убитого, вытащил ключ-карту и рацию, которую тут же выключил. Он жестом подозвал Хонджуна, указывая на главный вход. — У вас… три, максимум четыре минуты до следующего планового обхода внешнего периметра. Щиток в коридоре, налево от входа, за первой дверью. — Из наушника донёсся сдавленный, напряжённый голос Есана. Сонхва оттолкнулся от стены и, стараясь ступать так же бесшумно, присоединился к ним у входа, минуя темные неподвижные формы на земле. Тяжёлая металлическая дверь с матовым покрытием была заперта на обычный замок. Никаких электронных панелей, только скважина, блестящая по краям от частого использования. Минги толкнул ручку, затем надавил плечом — дверь не поддалась. — Карты открывают только внутренние помещения, — тихо выдохнул Минги, оглядываясь на двух у стены. Сонхва, стоявший позади, молча перевёл взгляд на землю, где в скупом свете лежали тела. Лицо его под маской оставалось невозмутимым, но в глазах, видимых над тканью, промелькнуло быстрое понимание. Сделав шаг в сторону ближайшего трупа с перерезанным горлом, он опустился на корточки. Тёмная лужа уже растекалась по гравию, и её отблеск мерцал в тусклом свете. Его пальцы ощупали куртку, карманы на груди — пусто. Затем он перевёл руку ниже, к поясу. Ничего. Со спокойствием, граничащим с отстранённостью, он провёл ладонями по бокам, затем опустил их к карманам брюк. Правый карман пуст. Левый… Его пальцы нащупали металл. Он зацепил связку и вытащил её. Несколько ключей разного размера болтались на потрёпанном кольце. Минги наблюдал за ним прищуренным взглядом, его поза была напряжённой, готовой в любой момент рвануться в темноту. Хонджун же не сводил глаз с Сонхва. Психотерапевт подошёл к двери и поднёс связку к скважине. На его обычно бесстрастном лице появилась лёгкая озадаченность между бровями. Он замер, вращая кольцо с ключами, словно пытаясь визуально определить нужный. — Дай сюда, — тихо прозвучал голос Минги. Он выхватил связку из руки. Он поднёс связку прямо к скважине, сравнивая резьбу ключей с отверстием. Он отбросил два маленьких, явно от ящиков или шкафчиков. Его пальцы остановились на самом массивном и сложной фрезеровкой. Без лишних слов он вставил его в замок. Ключ вошёл плавно, до упора. Минги повернул его, и раздался щелчок. Он тут же надавил на ручку и оттянул дверь на себя. Плохо освещенный провал открылся перед ними, пахнущий затхлостью. Он шагнул внутрь первым. Хонджун, стоявший сбоку, толкнул Сонхва в спину, заставляя того двинуться следом. Его собственный взгляд, колючий и недовольный, на секунду задержался на нем, прежде чем он сам юркнул в открывшийся проем последним, притворив дверь за собой с едва слышным щелчком. Узкий коридор, освещённый тусклыми лампами, уходил вглубь здания. Справа была первая дверь, как и говорил Есан, — металлическая, с табличкой «Электропитание». Минги прислушался, затем бесшумно подошёл к двери. Из связки ни один ключ не был похож на подходящий для скважины. Он вытащил из кармана отвёртку и тонкую стальную пластину. Через десять секунд раздался мягкий звук. Он толкнул дверь. За ней оказалось тесное помещение, заставленное рядами блоков, пультов и жужжащих серверных стоек. Он сразу нашёл главный щиток — массивную металлическую коробку с рядами рычажков и мигающих лампочек. Сонхва и Хонджун уже скользнули дальше по коридору, их силуэты растворились в полумраке. Он остался один в гуле серверов. Минги пробежался глазами по этикеткам. Его мозг, заточенный под импровизацию в стрессовых ситуациях, молниеносно взвесил варианты. Если отключить только камеры и сигнализацию — останется свет. Они будут как на ладони, если кто-то заглянет снаружи. Если вырубить всё разом — темнота скроет, но и двигаться будет сложнее. Но в любом случае сработает аварийный сигнал и придётся действовать быстрее. Без колебаний он разом опустил несколько рычагов вниз. Тихий, гудящий звук серверов и трансформаторов стих, как перехваченное горло. Лампочки на щитке погасли. Тусклый свет из коридора, просачивавшийся в щитовую, исчез, сменившись густой чернотой. Ким, стоявший плечом к плечу с Паком у неприметной металлической двери в глубине коридора, только что приложил к считывателю украденную ключ-карту. Раздался короткий, радостный писк, и замок щёлкнул. Сонхва уже тянулся к ручке. В этот самый миг свет над их головами погас. Абсолютная, всепоглощающая темнота навалилась на них, физически давящая. Они оба инстинктивно замерли, ослепшие. — Блять, — вырвалось у Хонджуна хриплым шёпотом. — Если бы щас на полсекунды позже погасло электричество, мы бы с этой ебучей картой перед мёртвой дверью встряли. Его слова потерялись в черноте. Он не видел буквально ничего. Ни своих рук перед лицом, ни силуэта Сонхва в сантиметре от него. Только давление темноты на веки и звон в ушах от внезапной тишины, ставшей вдруг оглушительной. — Я нихера не вижу! — прошипел он, его рука метнулась в сторону, нащупывая в темноте. Пальцы наткнулись на ткань куртки, схватили её, а затем сомкнулись на запястье Сонхва. Тот лишь слегка потянул его руку, делая шаг вперёд. Его ботинок упёрся в приоткрытую дверь. Он толкнул её шире, и они оба ввалились в помещение. Прохладный спёртый воздух встретил их слабым химическим запахом. — Дверь прикрой, — тихо скомандовал Пак, высвобождая свою руку. Он уже делал осторожные шаги вглубь комнаты, его руки, вытянутые вперёд, нащупывали пространство. Хонджун, скрипя зубами, нащупал край тяжёлой металлической двери и потянул её на себя, не закрывая до конца. — Ты хоть что-то видишь? — Стеллажи… Кажется, документация. И в глубине что-то большое, похожее на сейф, — утвердительно промычал Сонхва. Раздался шорох одежды, шаги, едва слышные по бетонному полу. Хонджун замер, прислушиваясь. Его пальцы судорожно залезли во внутренний карман куртки, нащупали холодный корпус телефона. Экран вспыхнул слепящим синим светом, на мгновение ослепив его. Он тут же переключил на фонарик. Он выхватил из черноты сначала ботинки Сонхва, стоящие в сантиметре от металлического стеллажа, заваленного папками. Затем луч пополз вверх, скользнул по аккуратно подписанным коробкам с датами, по стопкам бумаг в прозрачных файлах. Комната оказалась небольшой. Стеллажи стояли вдоль стен, в центре — массивный стол с микроскопом, электронными весами, рядами пробирок, колб и мензурок и несколькими герметичными контейнерами из прозрачного пластика, внутри которых виднелся белый порошок. А в самом конце, как и предполагал Пак, возвышался сейф — большой, старый, с массивной поворотной ручкой и блестящим диском кода. — Документы, — произнёс Сонхва, уже адаптировавшись к свету. Он подошёл к стеллажу, его тень, огромная и угловатая, плясала на стене. Хонджун подошёл ближе, держа телефон так, чтобы луч освещал полки. Его взгляд, прищуренный от света, скользнул по этикеткам на коробках. — Только как всё это вынести? Нам нужно что-то конкретное, а не всю эту хрень тащить. — Ищем реестры поставок, формулы, отчёты по тестированию, данные о сотрудниках, — отчеканил он. Его пальцы уже листали страницы в первой попавшейся папке. Это были какие-то внутренние финансовые отчёты. Он отложил её и потянулся к следующей. Тишину в наушниках взорвал резкий сухой треск, заставив обоих вздрогнуть. Голос Есана в наушнике прозвучал сдавленно. — Вижу приближающуюся машину с восточной стороны. Выбирайтесь. Сейчас. Сонхва замер с папкой в руках, его взгляд, отражённый в свете фонарика, встретился с взглядом Хонджуна. — Блять, — выдохнул Ким, его пальцы, листавшие папку на соседней полке, замерли. Он рванулся к сейфу. — Держи. Он сунул телефон в руку Сонхва. Он послушно направил луч на массивную металлическую дверцу. Его собственный взгляд метнулся к стеллажам, он лихорадочно просматривал папки, но это были в основном бухгалтерские отчеты, накладные на бытовую химию, ничего, что прямо указывало бы на наркопроизводство. Паника, холодная и липкая, начала подбираться к горлу. Они рисковали всем, а нашли ничего. Хонджун припал ухом к холодному металлу сейфа. Его пальцы обхватили диск с кодом. Он медленно начал вращать его по часовой стрелке, прислушиваясь к едва уловимым щелчкам и потрескиванию внутри механизма. — Хонджун, нам нужно… — Заткнись и свети! — Две минуты. Машина замедляется у ворот. — Голос Есана прожужжал в ухе. Его пальцы на диске дрогнули, но не остановились. Раздался ещё один, чуть более звонкий щелчок. Он был близок. — Брось это, — Сонхва сделал шаг к нему, его свободная рука потянулась, чтобы схватить его за куртку, оттащить от сейфа. И в этот момент раздался звук. Не щелчок, а скорее будто что-то большое и упрямое внутри сдалось. Ручка сейфа дрогнула. Хонджун дернул её на себя. Дверца, массивная и тяжелая, с тихим шипением отходящего уплотнителя, подалась и открылась. Из темноты за их спинами, из-за прикрытой двери, донёсся отдаленный, но четкий звук. И луч фонарика, скользнувший щелью под дверью, разрезав черноту полосами пляшущей пыли. — Идут сюда, — прошептал Пак. Его рука вцепилась в ткань куртки Хонджуна на плече, и он дёрнул что есть силы, отрывая того от сейфа, заставляя споткнуться. Ким, оглушённый собственным успехом и этим внезапным рывком, едва удержал равновесие. Его взгляд, дикий и непонимающий, метнулся от открытого сейфа к Сонхва, а потом к полоске света под дверью, которая становилась ярче. Он развернулся обратно к сейфу. Внутри на полках лежали не папки, а аккуратные стопки бумаг, перетянутые бечёвкой, несколько дисков в пакетах и пачка старых пожелтевших фотографий. Не было времени выбирать. Хонджун впился пальцами в первую попавшуюся стопку бумаг и выдрал её. Бумаги, перевязанные бечёвкой, рассыпались, несколько листов полетело на пол. Он не обратил внимания и растянул полы своей куртки, запихивая драгоценную пачку внутрь, под жилетку, к груди. Бумаги впились в него острыми углами, но он лишь глубже засунул, чувствуя, как они шелестят при каждом движении. Пак, прижавшись к стене справа от двери, видел, как луч фонарика за дверью остановился. Кто-то прислушивался. Хонджун, наконец оторвавшись от сейфа, метнулся через комнату, стараясь ступать бесшумно, и прижался к стене. Он успел бросить взгляд на сейф — дверца оставалась приоткрытой. Дверь в комнату скрипнула. Не распахнулась сразу, а медленно, нерешительно отъехала на несколько сантиметров. Луч фонарика, яркий и слепящий, врезался в темноту, прочертив путь от стеллажей к столу, задержался на микроскопе, пополз дальше — к сейфу. Сонхва, прижавшись к стене, затаил дыхание. Он видел, как луч находит открытую дверцу сейфа, замирает на ней. Мужчина был в полуметре от него самого. Хонджун сорвался со стены. Он врезался всем весом в бок мужчины, целясь ниже рёбер, стараясь вышибить воздух и отбросить. Фонарик вылетел из чужой руки, ударился о бетонный пол и, жалобно звякнув, покатился, свет его закрутился безумным карнавалом по стенам и потолку. Но мужчина отшатнулся, закашлялся, но тут же рванулся навстречу, его руки в темноте нащупали куртку, вцепились. Они свалились на пол вместе. Раздавались хриплые выдохи, глухие удары кулаков по телу, по лицу. Хонджун пытался достать нож, но мужчина, почуяв опасность, схватил его за запястье и с силой прижал к полу. Другая рука взметнулась, сжатая в кулак, обрушилась на лицо. Ким уклонился, удар пришёлся по скуле, звонко щёлкнув. Он вывернулся, коленом ударил в живот. Сонхва стоял, наблюдая за этой слепой, животной борьбой. Он видел, как мужчина, корчась от боли, одной рукой всё ещё держит Хонджуна, а другой шарит по полу, ища упавшую монтировку. Его пальцы нашли длинный металлический стержень. Он поднял его, и в прыгающем свете блеснул острый, обломанный конец. Мужчина занёс его над Кимом, который пытался приподняться. Взгляд Пака упал на стол. Рядом с микроскопом валялась бечёвка, которой были перевязаны бумаги. Хонджун, уворачиваясь от удара, лишь чудом отвел голову. Тяжелый металл со свистом рассек воздух у его виска и глухо стукнул по бетону. Сонхва подскочил сзади и набросил петлю на голову мужчины и резко дёрнул её вниз, на шею. Тот вскрикнул, захрипел, монтировка выпала из ослабевших пальцев. Пак намотал концы бечёвки на свои руки, упираясь ногой в спину мужчины, и потянул изо всех сил назад, затягивая удавку. Ким, освободившись, откатился в сторону, отдышался. Он увидел Сонхва с лицом, искажённым невидимым в темноте усилием, держащего на удавке дергающегося мужчину. У него не было времени на удивление, он вскочил на ноги, его рука потянулась к ножу на бедре. Лезвие блеснуло в свете фонарика. Мужчина, чувствуя, что теряет сознание, в последнем отчаянном усилии рванулся вперёд, пытаясь сбить Сонхва с ног. Не размахивая, Хонджун с силой, почти отчаянием, всадил нож в шею, под линию, которую уже сдавливала бечевка. Теплая жидкость брызнула на веревку. Тело дернулось в последней слабой судороге, затем обмякло. Хонджун тяжело дышал, приподнявшись на коленях. Сонхва разжал пальцы, и бечёвка соскользнула. Мужчина беззвучно сполз на пол, в лужу собственной крови, которая уже начинала расползаться тёмным пятном по бетону. Взгляд Хонджуна метнулся по комнате, выхватывая из полумрака детали. На столе, рядом с пробирками, стояла стеклянная бутыль с прозрачной жидкостью и знакомой пиктограммой пламени на этикетке. Он схватил её, открутил крышку и плеснул содержимое на ближайший стеллаж с бумагами. Резкий, едкий запах мгновенно распространился по комнате. — Может, не стоит? — голос Сонхва прозвучал тихо. Он стоял у двери, прислушиваясь к звукам снаружи, но его темные глаза были прикованы к действиям другого. Тот не ответил. Его пальцы рылись в кармане рваных джинсов, пока не нащупали холодный металл зажигалки. Он щёлкнул ею, маленькое пламя осветило его запачканное кровью лицо. — Мы сюда всё равно не вернемся, — прошептал он. — Пусть хоть какие-то убытки понесут. Он поднёс огонь к мокрым от спирта бумагам. Сначала лишь синее дрожащее пламя лизнуло края, затем с мягким, угрожающим хлопком вспыхнуло ярко-оранжевым, жадно побежав по папкам, коробкам, стеллажу. Тепло ударило в лицо. Хонджун одной рукой прижимал к груди, под курткой, драгоценную пачку документов, другой схватил Сонхва за рукав. Они выскочили в коридор. Дым, густой и едкий, уже клубился за их спинами, выползая из комнаты и ползя по потолку. Освещения не было, лишь далекий, пляшущий отблеск огня из открытой двери рисовал на стенах безумные тени. И тут они увидели Минги. Он сидел на корточках над ещё одной неподвижной фигурой в темной униформе, вытирая о штаны руки. Услышав их шаги, он резко поднял голову. Его глаза расширились, заметив дым, тянущийся за ними. — Вы совсем, блять, с катушек слетели? — его голос прозвучал хрипло от напряжения. — Здесь же химикаты! Сейчас тут не продохнуть будет! Как бы в подтверждение его слов, из комнаты донесся треск — это пламя добралось до полок. Дым стал гуще, темнее, начал опускаться с потолка, заполняя коридор удушливой пеленой. Они рванулись к тому выходу, через который вошли. Хонджун первым достиг тяжелой металлической двери, нажал на ручку — та не поддалась. Он навалился плечом — ни единого сдвига. — Пиздец, — выдохнул Минги, оглядываясь. — Пока шарился, видел лестницу в конце коридора. Наверх, вроде. На крышу или на чердак. Больше вариантов не было. Они пригнулись, стараясь держаться ниже дыма, и побежали вглубь коридора, на ощупь, ориентируясь на слабый контур света от горящей комнаты, который быстро таял в клубах. Сонхва кашлянул, ткань маски почти не спасала. Глаза слезились. Лестница оказалась старой, железной, ведущей в люк в потолке. Минги взлетел по ней первым, его ботинки гулко стучали по ступеням. Он уперся в тяжелую металлическую калитку, запертую на простой засов, но, видимо, заржавевший от времени. Минги дернул раз, другой — калитка не поддавалась. Хонджун, в два прыжка оказавшись рядом, упер ноги в ступень. Они синхронно рванули калитку, и металл заскрипел, ржавчина посыпалась им на лица. Сон с силой откинул калитку, и в проем хлынул холодный ночной воздух, смешанный с дымом, поднимавшимся снизу. Ким, пропуская его, обернулся, ища Сонхва. Тот был внизу, на последних ступенях, когда из бокового ответвления коридора, скрытого дымовой завесой, вынырнула тень. Рука схватила за щиколотку и резко дёрнула вниз. Руки Пака соскользнули со ступенек. Он скатился вниз, в клубы дыма у основания лестницы, и упал спиной, больно ударившись. На него тут же набросилась фигура. Нож опустился, целясь в горло. Сонхва инстинктивно выставил руки, поймал запястье атакующего, но тот был тяжелее, сильнее. Острие медленно приближалось. Хонджун, увидев это, не раздумывая ни секунды, прыгнул вниз, в дым, с высоты нескольких ступеней, всей массой обрушившись на спину нападавшего. Рука с ножом отклонилась, лезвие скользнуло по рукаву куртки Сонхва, распоров ткань. Они все трое свалились в кучу на бетонный пол. Ким, оказавшись сверху, попытался придушить мужчину сзади, но тот вывернулся. В тесноте у лестницы он замахнулся и с силой всадил нож ему в живот. Удар пришелся точно, но вместо пронзающей боли он почувствовал лишь сильный толчок и тупое давление. Острие уперлось во что-то плотное под курткой — в ту самую пачку документов, прижатую к груди под тактической жилеткой. Спасибо, Минги, за эту дурацкую жилетку. Но атакующий с яростью дернул нож на себя, и лезвие, соскользнув с жилетки, прошлось по левому запястью Хонджуна, впиваясь в кожу. Острая, жгучая боль пронзила руку, пальцы непроизвольно разжались. Правая рука Кима, все еще держащая собственный нож, взметнулась вверх. Клинок вошёл не в горло, не в грудь. Он вонзился прямо под дугу надбровья, в глазницу. Раздался отвратительный, влажный хруст. Охранник издал короткий ужасающий звук, его тело затряслось. Он оттолкнул тело, которое грузно рухнуло на пол, держась за глаз. Наверху, в проёме люка, застыл в ужасе Минги. Снизу, сквозь поднимающийся дым, Сонхва поднялся на локти, его глаза были прикованы к Хонджуну, к его запястью и к тому, что он только что сделал. — Лезь, — просипел он, кивая на лестницу. — Пока всё не рухнуло нам на головы. Дым становился гуще, потолок где-то вдали уже потрескивал от жара. Времени на разборки не было. Сонхва, превозмогая боль в спине от падения, снова ухватился за перила и начал карабкаться. На этот раз Минги помог ему выбраться на крышу. Хонджун, прижимая запястье к груди, где под курткой лежали спасённые документы, бросил последний взгляд на горящий коридор. Затем он тоже взялся за лестницу и, стиснув зубы, полез наверх. Крыша оказалась плоской, усеянной забытыми предметами. Воздух здесь, хоть и пропитанный запахом гари, был холодным и свежим после удушливого дыма коридоров. Ветер, гулявший на высоте, срывал клубы черного дыма, вырывавшиеся из люка, и относил их в ночное небо, превращая в расплывчатые тени. Минги, выбравшись первым, сразу отполз от горящего люка, делая глубокие, прерывистые вдохи. Его глаза, широко раскрытые, метались по периметру крыши, ища путь к отступлению. Сонхва, стоя на коленях, откашлялся, его взгляд упал на Хонджуна, который тяжело опустился рядом. — Ты ранен. Хонджун лишь покачал головой. Минги, заметив это, подполз ближе. В тусклом свете его глаза сузились, когда он увидел темное пятно, растекающееся по чужому рукаву куртки и его сжатым пальцам. — Блять, — выдохнул Сон. — Насколько глубоко? — Ничего, царапина, — Ладно… — смирился Минги, быстро окидывая взглядом крышу. Внизу виднелась узкая полоска земли, заросшая травой, и рядом тот самый старый забор. Высота была приличной, но прыжок казался единственным выходом. — Я спрыгну первым, помогу поймать. Но быстрее давайте. Он, не дожидаясь ответа, подполз к краю, свесился, оценил расстояние и, перекатившись через парапет, исчез внизу. Раздался негромкий стук и короткое сдавленное ругательство — видимо, приземлился не слишком мягко. Сонхва поднялся и подошел к краю. Внизу, в глубокой тени, виднелась фигура Минги. Тот встряхнулся, выпрямился и, запрокинув голову, выставил руки вперед, готовясь ловить. — Хонджун, — Сонхва повернулся к нему. — Прыгай следующим. Тот, стиснув зубы, медленно подошел к краю. Он опустился на колени у самого парапета, свесил ноги в пустоту. На секунду он замер, глядя вниз на расплывчатый силуэт Минги с поднятыми руками. Потом, сжав зубы и оттолкнувшись здоровой рукой, спрыгнул. Сон поймал его, обхватив за туловище, и они вместе осели на землю, спотыкаясь, но удержавшись на ногах. Минги, кряхтя, смягчил удар, но сам чуть не рухнул под весом. Хонджун шикнул, когда его запястье с силой ударилось о чужое плечо. Пак, не дожидаясь помощи, ловко перекинул ногу, ухватился за край крыши руками и, повиснув на секунду, легко оттолкнулся. Он приземлился на согнутые ноги рядом с ними, почти бесшумно. Он выпрямился, отряхивая ладони, и его темные, невыразительные глаза встретились сначала с удивленным взглядом Минги, а потом с колючим, неодобрительным взглядом Хонджуна, который, пошатываясь, уже отстранился от первого. Они побежали, пригнувшись. Сонхва бросил взгляд через плечо — из люка на крыше уже валил густой чёрный дым, и где-то в глубине здания послышался отдалённый, но нарастающий гул. Адреналин вбил в ноги новые силы. Они достигли забора. Минги, не теряя ни секунды, снова полез первым, на этот раз ещё более яростно, не обращая внимания на скрип металла. Пак обернулся к Хонджуну. Тот уже ухватился за прутья здоровой рукой. Не говоря ни слова, он подставил плечо, дав тому опору, а затем, когда Хонджун ухватился, упёрся ему в поясницу, помогая подняться. Их взгляды встретились на мгновение. Минги, уже стоявший на земле, застыл, округлив глаза. Его голова резко взметнулась в сторону, уши, казалось, зацепились на невидимую нить звука. Ким спрыгнул с забора, приземлившись неуклюже, и едва удержал равновесие. И прежде чем он успел даже перевести дух или бросить взгляд на Сонхва, который спускался следом, Минги набросился на него. Он вцепился мёртвой хваткой в рукав его раненой руки и дёрнул со всей силы. — Бежим! — голос сорвался на визгливый шепот. В ночной тишине, нарушаемой лишь отдаленным гулом пожара и их собственным тяжелым дыханием, послышался новый звук. Сначала отдаленный, прерывистый, короткий лай. Потом второй, третий. И наконец — протяжный, злобный вой, подхваченный другими голосами. Лай становился ближе, яростнее, сливаясь в единый, нарастающий гул погони. — Отпусти, еблан! Сам побегу! — Хонджун вздрогнул от неожиданной хватки и резкой боли в запястье. Он попытался вырваться, лицо его исказила гримаса. Но Минги, ослепленный страхом, уже не слышал. Он только видел в темноте мчащиеся тени и слышал все приближающийся лай. Он дернул Кима за собой с такой силой, что тот, не удержав равновесия, споткнулся и побежал за ним. Сон бежал как одержимый, не глядя по сторонам, прямо к тому месту, откуда они пришли, таща за собой проклинающего Хонджуна. Сонхва посмотрел на эту сцену и сорвался с места за ними, его длинные ноги легко покрывали расстояние. На его обычно бесстрастном лице отразилось редкое замешательство. Собаки были угрозой, да, но метаться, как перепуганный кролик, было худшим из вариантов. Он видел, как Хонджун, корчась от боли, пытается высвободить руку, как Минги, не обращая внимания, тянет его за собой. — Минги, остановись! — голос Пака прозвучал резко, с непривычной для него интонацией. Но тот только сильнее сжал пальцы и прибавил скорости, его дыхание стало свистящим, прерывистым. Он бежал, не оглядываясь, подчиняясь одному инстинкту. — Ты нас всех выдашь! — пытался крикнуть Хонджун. Особенно громкий, разрывной лай, казалось, рванул прямо над ухом Минги. Он не просто услышал его — он ощутил его физически, как удар в висок. Всё его тело дёрнулось в животном, неконтролируемом ужасе. Его пальцы, до костей впившиеся в рукав Хонджуна, разжались сами собой. Хонджун, всей тяжестью налегавший на захват Минги и пытавшийся вырваться, не ожидал такого резкого освобождения. Его тело, лишённое сопротивления, рывком понеслось вперёд по инерции. Нога на полном ходу наткнулась на корень, торчащий из земли. Он споткнулся, беспомощно взмахнув здоровой рукой, и тяжело рухнул вперёд, прямо на сухую траву. Воздух с силой вырвался из его лёгких. Сонхва, бежавший за ними в двух шагах, не успел среагировать. Он увидел только, как чужая спина внезапно исчезает у него под ногами. Колено психотерапевта ударилось в плечо или ребра, и он с громким выдохом полетел вперёд, через падающее тело, растянувшись рядом. На мгновение мир сузился до боли в колене, рёбрах и оглушительного лая, который был уже в десятке метров. Пак поднял голову, рядом Ким, скорчившись, уже пытался подняться на локти, не выпуская из сцепленных пальцев здоровой руки свёрток документов, прижатый к груди под одеждой. Сонхва оттолкнулся от земли и перекатил его на спину и, просунув руку под его лопатки, грубо дёрнул на себя, заставив подняться. Его пальцы вцепились в здоровую руку Хонджуна выше локтя. Он поднял его, почти подбросил на ноги. Хонджун, шатаясь, инстинктивно прижал свёрток ещё крепче. Сонхва, не отпуская его руку, рванул за собой, уже не глядя на Минги, который, опомнившись от своего страха, уже в панике метнулся к едва видной в темноте машине. Последние метры до автомобиля превратились в сплошной кошмар. Собаки, огромные тени, уже выскакивали из-за деревьев, их лапы громко шуршали по сухой листве. Слюна брызгала из оскаленных пастей. Сон, добежав первым, в панике дёрнул ручку водительской двери — она была заперта. Он с диким воплем ударил по стеклу, потом лихорадочно начал шарить по карманам, выудил брелок, нажал кнопку. Раздался короткий, спасительный щелчок, и он ввалился внутрь, схватился за ключ, уже торчавший в замке зажигания. Сонхва, таща за собой Хонджуна, подбежал к задней двери, рванул её и буквально впихнул того внутрь. Тот, потеряв равновесие, грузно рухнул на сиденье, ударившись головой о стекло. Пак прыгнул следом, захлопнул дверь как раз в тот момент, когда первая собака с разбегу ударилась боком в металл, оглушительно залаяла прямо у стекла. Мотор, после пары неуверенных прокруток, взревел. Минги, не глядя в зеркала, не включая фары, вывернул руль до упора и рванул с места, поднимая тучи пыли и гравия. Машина дёрнулась, заскребла по земле и понеслась, уворачиваясь от стволов в почти полной темноте. — Ты совсем охренел?! — Сонхва, едва отдышавшись, уставился на затылок Минги. — Мы номера не сменили! Нас по ним выцепят в первую же ночь! — Похуй! — проорал тот в ответ, с силой переключая передачу. Машина вылетела на разбитую грунтовку и заскакала на кочках. — Хоть отъедем куда-нибудь, потом сменим! Пак сжал челюсти, откинулся на спинку сиденья и перевёл взгляд на Кима. Тот сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу бокового окна. Глаза были закрыты, дыхание тяжёлое, прерывистое, вырывалось из-под сползшей маски. Здоровая рука всё ещё мёртвой хваткой держала папку внутри куртки. Но его другая рука, та самая, с окровавленным запястьем, лежала на колене ладонью вверх. Не говоря ни слова, Сонхва потянулся. Его пальцы осторожно обхватили предплечье выше раны. Другой рукой он начал стягивать чужую перчатку. — Отъебись… — Хонджун дёрнулся, пытаясь отдернуть руку. — Сиди смирно, — голос прозвучал негромко, но с такой стальной интонацией, что Хонджун, скрипя зубами, замер. Перчатка сошла, обнажив запястье. В тусклом, прыгающем свете проезжающих фонарей была видна глубокая резаная рана. Кровь сочилась густо, но не била фонтаном — артерия, слава богу, не затронута. Это было не смертельно, но без должной обработки могло начаться серьёзное воспаление, не говоря уже о риске повреждения сухожилий. Сонхва снял свою собственную перчатку, смял её в плотный комок и надавил на рану, делая временный давящий тампон. — Держи, — приказал он, вкладывая руку Кима в его же здоровую ладонь, чтобы тот сам прижимал импровизированную повязку. — Не критично, но нужно будет зашить. Хонджун, с ненавистью глядя куда-то в пространство между сиденьями, фыркнул. Он снова откинул голову на сиденье, закрыв глаза, пытаясь отдышаться и взять себя в руки. — Отлично, — выдохнул он. — Просто замечательно.

***

Теплая вода, смешиваясь с черными потоками, стекала по лицу и шее, оставляя на бледной коже разводы. Хонджун стоял перед мутным зеркалом в тесной ванной на втором этаже, полотенцем растирая мокрые, снова ставшие рыжими пряди. Вода капала с кончиков волос на плечи, пропитывая футболку. Он опустил взгляд на запястье. Белая, стерильная повязка, наложенная Сонхва, туго обхватывала руку. Из-под края бинта выглядывали аккуратные узлы. Он с силой провел сухим концом полотенца по лицу, стирая остатки краски с век. Спускаясь по скрипучей лестнице вниз, он уже слышал приглушенные голоса. В мастерской царила похмельная разрядка. Минги сидел на краю дивана, сгорбившись, как провинившийся школьник, его лицо было зарыто в ладонях. — Я реально извиняюсь. Я вообще не думал, что так выйдет. Я просто запаниковал… Есан сидел рядом, его обычно бесстрастное лицо было слегка смущенным в попытке утешить. Он похлопывал Минги по спине, словно стучал по заевшему механизму, надеясь его расшевелить. Сонхва уже успел снять грязную куртку и худи. Он сидел в одной рубашке, рукава которой были закатаны до локтей, обнажая предплечья. Его лицо было испачкано черными подтеками пота, которые он теперь старательно стирал влажными салфетками. В руке он держал неполный стаканчик соджу, но не пил, а лишь водил им из стороны в сторону, наблюдая за золотистой жидкостью. Рядом с ним на диване лежала та самая пачка бумаг, спасенная Хонджуном. Несколько листов уже были аккуратно разложены на коленях Пака. Он начал их бегло просматривать, но его внимание было рассеянным, взгляд постоянно возвращался к лестнице. Шаги Хонджуна по деревянным ступеням заставили всех вздрогнуть. Минги поднял голову, и на его лице отразилось новое чувство вины. Он заерзал на месте, его пальцы судорожно сжали колени. — Джун, слушай, я правда не хотел тебя так… волочить. Я вообще не соображал в тот момент, честное слово, — голос его срывался на визгливые нотки. Ким, не торопясь, сошёл с последней ступеньки. Он стряхнул мокрую прядь со лба раздражённым движением и медленно подошёл к дивану. Его взгляд, тяжёлый и уставший, уставился на Сона. Тот, казалось, готов был провалиться сквозь пол. Потом он поднял руку и грузно, со всей силой опустил сжатый кулак на светлую макушку Минги, будто вколачивая гвоздь. — Не первый раз ты меня тащишь, как мешок с картошкой, спасая свою шкуру от псин. В углу дивана Сонхва, поднося стопку к губам, скрыл улыбку. Он быстро отпил глоток соджу, чтобы скрыть дрожь в уголках губ. Минги, под давлением кулака на голове, уныло бухнул лбом в стол, потом выпрямился. Он сгоряча схватил свою полную стопку и опрокинул её в себя одним движением, морщась от жжения. — Я вообще-то тоже постарался сегодня, — пробурчал он, вытирая рот рукавом. — Щиток отключил, одного прикрыл… План в целом сработал. — Да-да, молодец, — безразлично бросил Хонджун, наконец убрав руку. Он смотрел на стол, на бутылку соджу, потом на свободное место на диване рядом с Сонхва. Он со вздохом плюхнулся рядом. Ким лениво взял бутылку, открутил крышку и налил себе, не церемонясь, почти до краев. Он отпил большой глоток, поморщился и снова откинулся, ставя стопку на стол. Минги, немного приободрившись, налил себе еще и залпом выпил, морщась. Есан вернулся к своему ноутбуку, но не печатал, а просто смотрел в экран, уставясь в одну точку. Пак, между тем, продолжал изучать документы. Он перелистывал страницы аккуратными движениями, даже теперь, будучи смертельно усталым. Большая часть — это были финансовые отчеты, зашифрованные списки поставок, химические формулы с пометками на полях. Важно, но ожидаемо. И вдруг его пальцы наткнулись на что-то другое. Старомодные DVD-диски в простых белых бумажных конвертах. На них не было никаких надписей, только ручкой выведены даты: «06.2009», «11.2010», «03.2011». — Есан, — тихо произнёс он. — У тебя есть проигрыватель для таких дисков? Хонджун приоткрыл один глаз и повернул голову. Его взгляд скользнул по диску в руке, потом перешел на его лицо. — У меня нет проигрывателя… — Есан, не отрывая взгляда от экрана, медленно покачал головой. — У меня дома есть. Старый, но работает, — сказал Хонджун, отхлебнув из стопки. — Если там что-то важное, можно будет глянуть завтра. Сонхва коротко кивнул, принимая к сведению. Его пальцы аккуратно положили диски обратно и продолжили листать папку. Тишину нарушал лишь шелест страниц да редкие глотки соджу. Минги, наклонившись над столом, снова налил себе. Он выпил, поставил рюмку с глухим стуком и провел обеими ладонями по лицу, с силой растягивая кожу. — Я, кажется, крупно проебался, — хрипло выдохнул он, не глядя ни на кого, уставившись в потрескавшуюся поверхность стола. Пак резко поднял голову от документов. Он уставился на Минги, не моргая. — Накосячил на складе? — Хонджун нахмурился, его сонная апатия моментально испарилась. Сон мотает головой, его светлые волосы падают на лоб. Он снова потянулся к стопке, просто покрутив ее в пальцах, наблюдая, как жидкость колышется. — Нет. Не на складе. — Он замолкает, сжимая стакан так, что костяшки пальцев белеют. — Юнхо… Знает, чем я занимаюсь. Тишина, которая воцарилась после этих слов, была оглушительной. Даже Есан оторвался от экрана ноутбука, повернув к нему недоуменное лицо. Его пальцы замерли над клавиатурой. Хонджун, услышав имя Юнхо, закатил глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот выкатятся на лоб и упадут в его пустую стопку. Он тяжело вздохнул, будто на его плечи свалилась вся тяжесть мира, и безнадежно махнул рукой. — Как он узнал? — спросил Сонхва ровно, без осуждения. Он аккуратно отложил папку с дисками в сторону и сложил руки на коленях. Минги, получив хоть какую-то реакцию, кроме ледяного презрения, оживился. — Всё пошло по пизде! — он начал, громко стукнув ладонью по своему лбу. — Настоебенил мне один наемник, гонялся за мной все время, думал, ебать профессионал! Я его поймал, в драку вступил, думал, наконец лицо увижу этого ублюдка… Он говорил быстро, захлебываясь, его глаза блестели неестественным блеском. Время от времени он снова хлопал себя по лбу или по макушке, как будто пытаясь выбить оттуда глупость. — А он… Он не дрался даже! Уворачивался, а бить не бил! Я его в угол загнал, думал, сейчас концы… А он бац и швырнул свой нож куда-то в темноту! Я его, дурака, повалил, маску рвать начал… Думал, щас увижу, кто такой смелый… — Минги замолчал, его лицо скривилось в полной такой нелепой, пьяной горечи, что это было почти комично. — А это… Это Юнхо оказался. Есан смотрел на него широкими глазами, забыв про свой ноутбук. Хонджун, не открывая глаз, просто мычал что-то неразборчивое под нос, явственно выражая свое мнение обо всей этой истории. — И знаешь, что самое пиздецовое? — Минги наклонился через стол к Сонхва, широко раскрыв глаза, полные пьяного откровения. — Он не сопротивлялся, не пытался меня прикончить… Нет! Он начал цепляться. Вспоминать мои же слова! Что я, дурак, обещал всегда быть на его стороне, даже если он что ужасное сделает. Кричал, что все объяснит… Я сказал, мол, отъебись, не хочу разговаривать. И ведь он врал мне… Все время врал. А сам… снайпер, наемник, черт его знает кто! Он замолчал, уставившись в пустоту. Его могучие плечи обвисли. — А я… Я просто ушел. И ведь сам же виноват. Сам же говорил, что мне все равно. Что он может хоть пол-Сеула взорвать — я буду на его стороне. А как узнал правду… струсил. Испугался, что он не тот, кого я себе в голове нарисовал. А кто я после этого? Тоже врун. И предатель. — Минги снова схватился за голову, сжимая виски пальцами, морщась от внутренней боли. — Я не знаю, кто из нас больший мудак. Он, который притворялся, или я, который сейчас сбежал, как последняя трусливая сука, после всех своих громких слов. Он говорил все это с таким комично-трагическим пафосом, корча такие унылые гримасы и постоянно колотя себя по черепу, что даже Хонджун не выдержал. Тот приоткрыл один глаз, наблюдая за этим представлением, и его губы дрогнули в почти что улыбке. — Ну ты и дурень, — беззлобно констатировал Ким. — Обещал закрывать глаза на все грехи, а когда столкнулся с правдой — дал стрекача. — Я знаю! — простонал он, утыкаясь лицом в сложенные на столе руки. — Он пытался объясниться, так? — Сонхва наблюдал за ним, его пальцы постукивали по обложке папки. — Да говорил, что все не так! Что никогда не хотел мне вреда… Голос у него был… плаксивый. Совсем не его. Пак слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. Он отставил свою стопку, глядя на Минги, который казался готовым провалиться сквозь пол от стыда и выпитого. — Если он пытался объясниться… Может быть, тебе действительно стоит его выслушать. Сон мрачно фыркнул, не поднимая головы. Он потянул к себе почти пустую бутылку соджу и прижал холодное стекло к горячей щеке. — Выслушать? Сейчас? — его голос был сиплым от алкоголя и усталости. — Да у меня сейчас настроение ниже плинтуса. И потом… — он нахмурился, и в его тоне зазвучала новая, детская обида, — это всё Чонхо. Это он меня на ту крышу выгнал, будто на убой. Как будто всё время пытался нас лбами столкнуть, сволочь. Может, он и правду хотел, чтобы мы так… столкнулись. Сонхва сжал губы, скрываясь за алкоголем. Он медленно выпил и понял, что продуктивной работы сегодня больше не будет. И тут Минги, словно подчиняясь какому-то внутреннему порыву, сполз с дивана. Он опустился на пол с глухим стуком, не выпуская бутылки, и пополз на коленях к дивану, где сидел психотерапевт. Прежде чем кто-либо успел среагировать, он тяжело опустил свою голову ему на колени, обхватив его ноги руками в неловком пьяном объятии. — Ты же говорил… — уткнувшись лицом в ткань его брюк, глухо и уныло пробормотал он. — Что если ему не всё равно на мои слова… что темноту внутри него ещё можно спасти. Это правда? Пак замер и посмотрел вниз на светлую макушку, на его мощные плечи, сгорбленные в позе раскаявшегося ребёнка. На его лице промелькнула легкая растерянность. — Если он раскаивается и пытается до тебя достучаться, значит, не всё потеряно… Есан, наблюдавший за ними с нарастающей паникой, резко вскочил со своего места. Он робко подбежал к ним и начал тянуть Минги за рукав футболки. — Минги, отпусти… — зашептал он, краснея до корней волос. Но тот только сильнее вцепился в ноги Сонхва, его пальцы впились в ткань. — Мне жаль, — бубнил он в его колено, не слушая Есана. — Жаль, что я в тебе сомневался. Не доверял. А ты… Ты пытаешься помочь даже такому болвану, как я… Хонджун, до этого момента лежавший с закрытыми глазами и демонстративно игнорировавший всё, наконец не выдержал. Он открыл глаза, нахмурился, увидев Минги, прилипшего к Сонхва, и, не вставая, резким движением вытянул руку. Он несильно, но очень решительно упёр ладонью в лоб Минги и отодвинул голову от колен психотерапевта. — Хватит уже нюни распускать, — проворчал он. — Выспись и протрезвей. Сон, отодвинутый, беспомощно осел на пол, прислонившись спиной к дивану. Он больше не цеплялся, просто сидел, уставившись в бутылку в своих руках, его энергия, казалось, окончательно испарилась, оставив после себя только пустую, тяжёлую усталость и смутное ощущение, что все пути, которые он знал, внезапно зашли в тупик. — Всё это барахло оставляем тут. Толку тащить с собой? Потеряем ещё по дороге. — Хонджун с трудом поднялся с дивана, его движения были тяжелыми, будто каждую кость налили свинцом. Он потянулся, обведя усталым взглядом разбросанные по столу документы, диски и папки. Сонхва аккуратно собрал бумаги обратно в папку, положил сверху диски и отодвинул всё к центру стола. Ким, морщась, натянул свою кожаную куртку и неспешно поплёлся к выходу на улицу. Пак тоже встал, подобрал у входа своё длинное пальто. Перед тем как надеть его, он обернулся. Его взгляд упал на Есана, который с тихим отчаянием пытался поднять с пола Минги, дергая его за рукав. — Помощь нужна? — тихо спросил он. Кан только помотал головой, упираясь ногами в пол и пытаясь заставить их друга встать. — Нет-нет, я справлюсь. Идите, — пробормотал он, снова наклоняясь к Минги и пытаясь закинуть его руку себе на плечи. Сонхва ещё мгновение понаблюдал, оценивая ситуацию, но, видя решимость Есана, лишь кивнул. Он накинул пальто на плечи, не стал застёгивать и вышел, прикрыв за собой дверь. Хонджун уже стоял на узком тротуаре, прислонившись плечом к грубой кирпичной стене мастерской. Он рылся в карманах куртки, сначала в наружных, потом во внутренних, все более раздраженно шаря ладонями по ткани. Его лицо, освещенное желтым светом уличного фонаря, исказила досада. — Блять, — сипло выругался он, выворачивая последний карман. — Сигареты куда-то делись… Пак, стоя в метре от него, оглянулся по сторонам. Улица была пустынна, лишь далекий гул машин. Он достал из кармана пальто телефон. — Мы оба нетрезвые, — его пальцы скользнули по экрану, находя приложение. — Придётся вызвать такси. — У тебя дома сигареты есть? — спросил он с надеждой. — По старой привычке не хранишь? Сонхва, уставившись в экран телефона, где мигал значок поиска машины, коротко мотнул головой. Уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Я же давно бросил, — напомнил он ровным тоном, глядя, как на экране появляется информация о принятом заказе и маршруте машины. — Сейчас реально кого-нибудь прикончу, — он в ответ лишь глухо чертыхнулся, снова прислонившись затылком к холодной стене. В этот момент в конце улицы, разрезая ночную мглу, промелькнули два жёлтых глаза. Они быстро приближались, превращаясь в слепящие фары. Сонхва, не отводя взгляда от экрана, кивнул в их сторону. — Машина подъехала. Хонджун оторвался от стены, сгорбившись и сунув руки глубоко в карманы куртки. Сонхва сел первым, подвинувшись к противоположному окну. А тот ввалился следом, тяжело и неловко, и, едва дверь захлопнулась, вся его мнимая собранность испарилась. Он грузно облокотился всем телом на психотерапевта, уткнувшись виском в складки пальто у плеча. Пак не отстранился, лишь слегка скорректировал позу, чтобы тому было удобнее. Такси тронулось, плавно вливаясь в ночной поток. Мягкий свет уличных фонарей пробегал по их лицам полосами, выхватывая из темноты закрытые глаза Хонджуна, его резкую нахмуренную бровь. — Устал? — тихо спросил Пак, уже зная ответ. Он опустил взгляд на эту голову, покоящуюся на его плече. — Пиздец как заебался, — выдохнул он. — Это тебя еще не тащили с расхуяренной рукой по кустам и говнам. Давно я так не бегал. Завтра ноги отвалятся. На губах Сонхва дрогнула слабая, почти неуловимая ухмылка. Он осторожно, чтобы не потревожить, приподнял руку и поправил воротник своего пальто. Он смотрел в темное стекло, по которому стекали отблески огней, и эта усталость, это раздражение, эта беспомощность — все это было так… человечно. — Можешь поспать, пока едем. — Так и хотел сделать, — пробурчал Хонджун. Больше он ничего не сказал. Его дыхание, сначала еще неровное и прерывистое, постепенно выровнялось, стало глубже и медленнее. Тело, до этого напряженное как струна, окончательно обмякло, целиком доверившись Сонхва и ритмичному покачиванию машины. Психотерапевт позволил себе тоже откинуться на спинку сиденья. Он просто уже ждал, когда они наконец доберутся до дома, до его тихой квартиры, где можно будет скинуть с себя всю эту грязь и рухнуть в чистую, прохладную постель, забывшись хотя бы на пару часов. Таксист, бросая редкие взгляды в зеркало заднего вида, видел лишь двух уставших мужчин, один из которых крепко спал на плече у другого. Ничего необычного для ночного города. Машина свернула на знакомую улицу, замедлила ход и остановилась у подъезда. Движение прекратилось, и Хонджун, как по внутреннему будильнику, вздрогнул и открыл глаза. — Приехали, — тихо сказал Сонхва, первым выходя из машины и расплачиваясь через приложение. Хонджун выбрался следом, его движения были деревянными. Дорога от такси до лифта, от лифта до двери квартиры показалась им обоим бесконечным марафоном. Ноги были ватными, спина ныла, а в голове гудел один сплошной белый шум. Дверь, наконец, открылась, впустив их в тишину и знакомый запах чистоты. Дверь захлопнулась за их спинами, отрезав от лестничной клетки. Сонхва сделал шаг вперед к вешалке. Мысль была одна, простая и ясная: раздеться, помыться, рухнуть в кровать. Ким, который секунду назад стоял, сгорбившись, сорвался с места. Он впечатался в Пака, прижимая его спиной к гладкой поверхности двери. Он встал на носочки, его руки взметнулись. Одна ладонь с силой опустилась на чужой затылок, впиваясь пальцами в черные от краски пряди. Другая схватила его за воротник пальто, чтобы сократить разницу в росте. Хонджун врезался в его рот, его губы с силой вдавились в пухлые, приоткрытые от неожиданности губы. Кольцо скользнуло по чувствительной коже нижней губы, оставляя ледяной, непривычный след. Сонхва застыл, парализованный. Его руки инстинктивно опустились на чужое предплечье, на рукав куртки, впившись пальцами в холодную кожу. Тот, почувствовав эту не сопротивляющуюся податливость, лишь глубже вжался, его пальцы сильнее вцепились в волосы, нагибая голову Пака еще ниже, под нужный ему угол. Его язык провел по сомкнутым губам. Психотерапевт закрыл глаза и разжал губы, впуская вкус спирта внутрь. Его собственные руки скользнули вниз по рукам Хонджуна, обхватив его талию через толстую ткань куртки. Он оттолкнулся от двери, увлекая за собой его, всё ещё вцепившегося в него. Их ноги, спутанные, сделали неуклюжий совместный шаг вглубь квартиры, в полумрак. Хонджун оторвался так же внезапно, как и начал. Он откинулся назад всего на сантиметр, его дыхание, прерывистое и горячее, обжигало влажную кожу чужих губ. Пальцы, все еще запутанные в черных прядях, не отпускали, держа его в плену. На его губах играла едкая ухмылка, но глаза в полумраке прихожей горели странным, нечитаемым огнем. — Не обольщайся, — сказал он, глядя в совиные глаза. — Это тебе расплата за твою заботу. Кто ж еще меня подлатает? — Расплата принята, — тихо сказал Сонхва. — Но квитанцию я все равно вырву. Его грудь, прижатая к груди Сонхва, тяжело вздымалась. Рука с перебинтованным запястьем медленно сползла с его затылка на шею, большой палец нащупал бешеный пульс под челюстью и замер там, чувствуя его безумную, несовпадающую с внешним спокойствием частоту. Пак просто шагнул вперед, заставляя того отступить глубже. Он наклонился и на этот раз сам поймал губы Хонджуна в свои. Поцелуй стал глубже, неторопливее. Он чувствовал, как под его ладонями дрогнули мышцы спины, как на миг исчезла вся показная агрессия. Сонхва, пятясь, нащупал пяткой каблук своего ботинка, потом другого. Он резко дернул ногой, и один ботинок с глухим стуком отлетел в сторону, затем второй. Хонджун, не отрываясь от его губ, в свою очередь, ткнул носком кеда в пятку другого, сбросил обувь. Его пальцы тем временем рыскали по длинному пальто психотерапевта, его ладони легли на плечи под теплой тканью и с силой стащили пальто вниз, заставляя вывернуть руки из рукавов. Оно тяжело сползло на пол. Острый нос ткнулся в чувствительное место под ухом, а затем губы с холодным кольцом прижались к коже. Он оставлял влажные горячие следы по линии челюсти к шее. Зубы легонько зацепили сережку в мочке уха, заставив Сонхва вздрогнуть и податься вперед. Хонджун, не отпуская его шеи, начал подталкивать назад. Тот почти на ощупь отступал, его пятки скользили по гладкому паркету. Дыхание обжигало его шею, язык скользил по выступающему хрящику кадыка, и Пак невольно запрокинул голову, натыкаясь затылком на косяк двери в комнату. Пак прижался спиной к деревянной поверхности. Его сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет через горло, которое сейчас обнимали чужие губы. Одна его рука опустилась назад, нащупала холодную ручку, не сводя темных глаз с лица Хонджуна, который смотрел на него снизу вверх с немым восторгом. Дверь бесшумно подалась внутрь. Они, не разрываясь, переступили порог. Сонхва пятясь, шаг за шагом, двигался спиной. Хонджун хоть и был невысок, но силен. Его руки обхватили его, пальцы впились в мышцы спины под тонкой рубашкой. С коротким, сдавленным звуком он поднял его, буквально оторвав от пола, и в следующее мгновение опустил на край кровати. Пружины мягко ахнули под весом. Мужчина грузно сел, его руки инстинктивно уперлись в матрас по бокам от себя. Хонджун встал на колени на кровати между его расставленных ног, нависая над ним. Его ладонь легла на грудь, скользнула вниз, к первой пуговице рубашки. Отблески городских огней слабо освещали простыни, натянутые до идеальной гладкости. Взгляд Сонхва скользнул по ним, и в его сознании, даже затуманенном желанием, мелькнула почти абсурдная мысль. — Я простыни испачкаю своими волосами, — выдохнул он. — Плевать, — ладонь Кима скользнула между ними. Нервные пальцы нашли прорезь между пуговицами тонкой рубашки, проникли внутрь, коснувшись прохладной кожи. — Они и так темные. Он снова наклонился, на этот раз его губы и язык заскользили по линии челюсти Сонхва, спускаясь к основанию шеи. Зубы легонько задевали ключицу, оставляя едва заметные, горящие следы. Его пальцы под пуговицами расстегнули одну, потом вторую, обнажая все больше кожи. Пак закинул голову, его собственные руки взметнулись вверх, запутавшись в рыжих, уже снова отдающих медью волосах Хонджуна. Каждое прикосновение губ на его шее и груди отзывалось где-то в самом низу живота. Ким скользнул руками вниз по бокам. Он впился пальцами в его бедра с такой силой, что даже через слой ткани брюк Сонхва почувствовал, как ногти вдавливаются в кожу. Короткий, резкий рывок — и его таз съехал с матраса, оказавшись плотно притянутым к Хонджуну. Бедра, твердые и узкие в грубых джинсах, вжались в его собственные. Ким склонился ниже, пока их лица не оказались в сантиметрах друг от друга. В тусклом свете, проникающем сквозь шторы, его черты казались резче, а глаза — двумя блестящими угольками. На его губах играла та самая хитрая усмешка, от которой у Сонхва что-то неприятно сжалось внизу живота, и в то же время пробежали мурашки по коже. — Ну что, доктор, — он слегка потерся бедром о него, намеренно, демонстративно. — Как насчет практического занятия? А то теорию ты, я смотрю, изучил от и до на книжках, а на практике — полный ноль. Он наклонился еще ближе, так что его нос почти коснулся носа Сонхва. Дыхание, пахнущее алкоголем и чем-то сугубо своим, обожгло губы. — Целуешься вроде ничего, но что дальше? — он медленно, почти ласково, провел большим пальцем по внутренней стороне чужого бедра. Сонхва не отвечал. Он просто смотрел в эти насмешливые глаза, как будто изучал каждое слово, каждый жест, запечатлевая этот момент для последующего бесконечного анализа. — Ладно, — Хонджун фыркнул, и его ухмылка стала шире, обнажая кольцо в губе. — Раз уж я тут, по воле судьбы, твой единственный шанс не сдохнуть девственником… Проведу тебе ознакомительную сессию. Освоение азов и введение в курс дела. Покажу, что ты пропустил за все эти годы, закопавшись в своих романах. Он опустил руки, пальцы нашли холодную металлическую пряжку ремня Сонхва. Лезвие ремня со свистом выскользнуло из шлевок. Затем он наклонился, его губы почти коснулись мочки уха, обжигая кожу горячим дыханием. — Заметил я одну деталь, — прошептал он, и его голос заставил Пака вздрогнуть всем телом. Его язык слегка лизнул чувствительный завиток уха. — У тебя уши прямо сдают тебя с потрохами. Чувствительнее всего, да? Но прежде чем он смог продолжить, ладонь Сонхва уперлась ему в грудь. Другая рука легла поверх руки Хонджуна, все еще лежащей на ширинке его брюк, мягко придерживая ее. — Ответь мне сначала, — сказал он ровным, низким голосом, в котором не дрогнуло ни одной нотки. — Когда ты в последний раз проходил полное медицинское обследование? Ким медленно приподнялся, опираясь на ладони по обе стороны от него, и уставился сверху вниз. Недоумение, смешанное с раздражением, исказило его черты. Брови поползли вверх. Он выглядел так, будто его только что окатили ледяной водой. — И что это за проверка? — он фыркнул, но звук вышел слабым, почти сконфуженным. Он попытался вырвать руку, но тот держал крепко. — Ну… не так давно. Полгода назад, наверное. — И у тебя есть при себе справка об этом? — Сонхва склонил голову. — И, что более актуально, презервативы? Хонджун смотрел на него несколько секунд, и на его лице медленно, словно восходящее солнце сарказма, проступила широкая, кривая ухмылка. Он фыркнул, коротко и громко, и его голова снова упала вперед, но на этот раз он уперся лбом в его грудь, в то место, где расстегнута рубашка. — Ты такой отвратительный патологический чистоплюй, — его слова, приглушенные тканью и плотью, прозвучали одновременно с досадой и каким-то диким, искаженным весельем. — Квартиру свою до блеска драишь, теперь и до постельных дел добрался со своими медпротоколами. Сам на шею вешался, в любви признавался, а теперь требуешь справку. Ну и дела. Сонхва не ответил. Вместо этого он мягко, но неоспоримо оттолкнул его от себя. Хонджун отпрянул, его брови взлетели к линии волос в немом вопросе. — Чего опять? Тот приподнялся с кровати, не оглядываясь, он направился к большому шкафу, встроенному в стену. Пак наклонился, открыл нижний ящик и начал в нем рыться, отодвигая аккуратно сложенные вещи. Шорох ткани и легкий стук дерева нарушили напряженную тишину. — Чего ты там копаешься? — Хонджун, все еще сидя на кровати, наблюдал за его спиной. — Неужели прям здесь и сейчас собрался мне медосмотр устраивать? Его рука нащупала то, что искала. Он выпрямился и обернулся, без лишних слов, легким движением запястья он бросил в сторону кровати предмет. Маленькая упаковка мягко шлепнулась на темное покрывало рядом с коленом Кима. — И это у тебя дома лежит? — он поднял блистер, будто демонстрируя улику. — На черный день хранил? — Мне подарили, — сказал он просто, как если бы речь шла о ручке или блокноте. — Лубриканта, впрочем, у меня точно нет. Хонджун усмехнулся, но это был странный, сдавленный звук. Он опустил голову, разглядывая презерватив в блистере, его пальцы сжали пластик. — Ну, раз подарили, — он фыркнул, и на его губах расплылась кривая, самоуничижительная усмешка. — То это точно не мой размер. Сонхва, уже стоявший рядом, лишь слегка пожал плечами. Он снова поставил ногу на край кровати, наклонился, и его руки легли на чужие плечи. — Лучше так, чем никак, — его пальцы сжали толстую кожу куртки. — Может, тебе стоит сходить хотя бы в ванную? — Нет уж, — он схватил Пака за запястье и дернул на себя. Тот грузно рухнул на кровать рядом с ним. — Я сейчас если тебя отпущу, ты до аптеки дойдешь, другие презервативы купишь, лубрикант, спиртовые салфетки, одноразовые перчатки, бог знает что еще. А у меня к тому времени и желание пропадет, и настроение, и я просто усну тут, как убитый. Он схватил полы своей кожаной куртки и с силой стянул ее с плеч, сбросил на пол с глухим шлепком. Он навалился на него, заставляя откинуться на спину, и прижал его ладонями к матрасу. Сонхва лежал, не сопротивляясь, его темные глаза впились в лицо Хонджуна. Пальцы его поднялись и впились в ткань футболки на его боку, сминая ее. — Я ведь реально могу дойти до аптеки, — тихо сказал он. — Она через дорогу. Круглосуточная. — Впервые в жизни у меня такой болтливый партнёр, — сказал Ким, одной рукой отрываясь от его запястья и опускаясь к ширинке его брюк. — Обычно ограничиваются стонами или матом, а ты целый семинар по безопасному сексу устраиваешь. Пак почувствовал, как на его губы наплывает что-то непривычное — лёгкая усмешка. Она была крошечной, всего лишь лёгким изгибом в уголках рта. Хонджун, склонившись, чтобы стянуть с него брюки, заметил это. Его глаза пристально впились в губы. В них вспыхнул неподдельный интерес, смешанный с привычной ехидной. — Чего ухмыляешься? — тихо прошипел он, и его собственные губы растянулись в ответную ухмылку. — Сейчас не до смеха тебе будет. — Ты же говорил, что не хочешь этого, — тихо напомнил Сонхва, его бездонные глаза в полумраке неотрывно держали взгляд другого. — Когда я предлагал — ты отказывался. — Передумал, — отрезал он и наклонился, укусив в резко очерченную ключицу, теплый язык скользнул по тому же месту, смягчая укус, заставляя того податься вперёд. — Такой уж ты невыносимый. Одной рукой он схватил за пояс брюк и белья и с силой стянул их вниз по бедрам психотерапевта, помогая ему приподнять таз. Ткань соскользнула, упала на пол с тихим шуршанием, и взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно сполз вниз. Он задержался на его члене, и на его лице снова появилось удовлетворенное любопытство. — Хорошо хоть, что ты не импотент. А то я уже начал волноваться за твоё мужское здоровье, раз уж ты им так никогда не пользовался по назначению. Сонхва, лёжа перед этим пристальным взглядом, не испытывал и тени смущения. Годы медицинской практики, бесчисленные часы перед анатомическими атласами и реальными телами стёрли в нём всякий намёк на ложную скромность. Он просто смотрел на Хонджуна, его дыхание было ровным, лишь чуть глубже обычного. — С мужским здоровьем у меня всё в порядке. Хонджун фыркнул и ладонью задрал скомканную рубашку ещё выше, обнажая живот и нижние ребра, а другой обхватил его член. — Вижу, что замечательно, — его губы коснулись скулы, где только что дрогнула усмешка. — Отлично помню, как твое мужское здоровье проявлялось, когда ты был под той дрянью. Царапал мне спину так, будто хотел снять кожу, и цеплялся, как тонущий… Когда я пытался хоть как-то облегчить тебе ту агонию. Пак закрыл глаза, поглощая и стыд, и странное возбуждение от этих воспоминаний. Тогда это было спасением, но сейчас, при ясном сознании, прикосновение тех же рук будило не страх, а что-то иное — темное, стыдное и неудержимо жадное. Большой палец Хонджуна провёл по чувствительному основанию головки, и тот невольно выгнулся, подавшись в его ладонь. Тихий, сдавленный звук сорвался с пухлых губ. Ким наблюдал за этой реакцией, и его глаза в полумраке блеснули удовлетворением. Он прижался губами к его виску, не прекращая говорить. — Молчишь? А я-то думал, ты и тут начнёшь лекцию читать об эрекции. Ким приподнялся на локте, и в тусклом свете, падающем из окна, его глаза скользнули по темным прядям, прилипшим ко лбу Сонхва. Уголок его рта с кольцом дернулся. — Знаешь, я тоже могу быть болтливым, — его большой палец все так же нежно водил по чувствительной коже, заставляя непроизвольно сжимать пальцы. — Скажу честно… Со светлыми волосами ты мне нравишься больше. Хотя и вороной ты тоже выглядишь сносно. Пак, слушая этот поток слов, в которых яд сочетался с чем-то, отдаленно похожим на искреннее признание, медленно поднял руку. Его ладонь, прохладная и гладкая, скользнула под низ чужой футболки, нащупав упругую кожу спины. Пальцы впились в мышцы у позвоночника. — Значит, я тебе всё-таки нравлюсь, — произносит он не как вопрос. Его голос звучит приглушённо, от сдерживаемого дыхания. Хонджун фыркает, но в этом звуке только смущённая досада. Он опустил голову, скрывая выражение лица, и его свободная рука, та, что держала член, сжала его чуть сильнее, провожая движение до самого основания, собирая влагу с тугой кожи. Он опустил ладонь ниже к ягодицам. Пальцы, смазанные эякулятом, целесообразно сжали мышцу, заставив Сонхва непроизвольно приподнять таз. — Нравишься? — он выдохнул слово прямо ему в губы, и в его голосе снова зазвенела ехидная сталь. Одной рукой он перекинул ногу Сонхва через свое бедро, широко раздвинув его. — Привлекателен — да, грех отрицать. Даже интересен, со всеми своими тараканами и этой… выгоревшей душонкой. Но любить? — Он надавил на тугое мышечное колечко. — Любить я тебя не буду. Не жди. Он ввел палец всего на первую фалангу, преодолевая сопротивление. Его другая рука крепко держала его за колено, фиксируя ногу в согнутом положении. Пак резко вдохнул, и его брови, обычно такие ровные, сдвинулись, образуя глубокую складку между ними. Все его тело на мгновение окаменело, а голова откинулась на подушку, повернувшись в сторону, прочь от лица Хонджуна. — Некомфортно? — Ким наблюдал за его профилем, за этим сосредоточенным, почти отрешенным выражением. И он усмехнулся про себя. Его острый нос уперся в сгиб колена, в чашечку сустава. Дыхание обожгло кожу, а тем временем его палец, все еще внутри, мягко, но настойчиво согнулся, отыскивая, нащупывая. И в тот же миг он добавил второй, медленно преодолевая сопротивление. Сонхва не выдержал, и сдавленный стон вырвался из его груди. Мышцы живота непроизвольно напрягаются, пока Хонджун начинает двигать пальцами не вглубь, а медленно разводя в стороны, растягивая, приучая к новому ощущению. Ким прижался щекой к его колену, его взгляд, тяжелый и прищуренный, скользнул вниз, туда, где его пальцы, смазанные скользкой влагой, двигались внутри. Он не торопился, наблюдая за каждой реакцией тела под собой. Собственное возбуждение было явным, давящим на ткань джинс, и он слегка, почти неосознанно, потерся о чужую ногу. Сонхва, лежа с закрытыми глазами, наконец выдохнул слова, которые, казалось, висели в воздухе с самого начала. — Я думал, ты будешь грубее, — он медленно перевел глаза на лицо Хонджуна, прильнувшее к его колену. — Могу и грубее, — его губы растянулись в ухмылку прямо на его коже. — Но издеваться над девственником как-то не по мне. Да и… — его пальцы внутри чуть изменили угол, заставив Сонхва резко вдохнуть. — Мне хочется растянуть удовольствие. Он наконец вытащил пальцы, мокрые и блестящие. Раздался резкий звук расстегиваемой ширинки, Хонджун, не вставая, стянул с себя джинсы и белье, сбрасывая их на пол. Он снова навис над Сонхва, широко раздвинув его ноги. Его собственный член коснулся плоского, напряженного живота, оставив влажный след. Его язык провел по пухлой нижней губе. Пак поднял голову и поймал губы в поцелуй. Его ладонь, скользнувшая с напряженной спины Кима вниз, накрыла его член. Длинные, все еще прохладные пальцы обхватили его, не сжимая, а изучая текстуру горячей кожи. Хонджун резко выдохнул прямо в его рот, его брови нахмурились. Он прижался лбом ко лбу, его дыхание сбилось в сдавленном ругательстве. Все его тело, до этого такое контролируемое и насмешливое, на мгновение обмякло, отдаваясь этому простому прикосновению. Он ластился, прижимаясь всем телом. Пальцы скользили от чувствительной головки к основанию, ощупывая каждую прожилку, чуть усиливая нажим там, где слышалось прерывистое дыхание, и ослабляя, когда тело над ним напрягалось. Его свободная рука поднялась и погрузилась в растрепанные волосы на затылке Хонджуна. Ладонь легла на горячую кожу, пальцы впились в пряди у корней, удерживая его на месте. Сонхва приподнялся сам, его губы нашли участок кожи между напряженным плечом и линией шеи. Воротник футболки мешал, и он, не прекращая ритмичных движений руки, потянул ткань вниз другой, обнажая ключицу и начало грудной мышцы. Его влажные губы прикоснулись к обнаженной коже. Над ним Ким вздрогнул, вырывая из себя не то смешок, не то хриплый звук. Он уронил голову в сторону, уткнувшись лицом в темное одеяло у самого виска Сонхва. Его голос, приглушенный тканью, прозвучал искривленно, пробиваясь сквозь одышку и насмешку, которая уже трещала по швам. — Проводишь медосмотр? — просипел он, и его пальцы, до этого просто лежавшие на бедрах Сонхва, вдруг сжали кожу. Пак усилил нажим ладони на затылке, еще глубже погружая лицо в сгиб шеи и плеча Кима. Его зубы легонько зацепили напряженную мышцу трапеции, движения его руки стали целенаправленнее, смазанные влагой, он нащупал тот самый чувствительный ритм, который заставлял чужую спину выгибаться. Ладонь спустилась с головы и наткнулась на холодный пластик блистера, валявшегося на смятом одеяле. Пальцы обхватили упаковку, а ритм, заданный его другой рукой, прервался. Он оторвал его ладонь от своего бедра и всунул ему в руку презерватив, все еще запечатанный в блистер. Хонджун отстранился, приподнявшись на локтях, его глаза, затуманенные, с трудом сфокусировались на маленьком квадратике в его пальцах. На его губах дрогнула самоироничная улыбка. — Да не забыл я, — пробормотал он, отрывая блистер. Пленка с треском поддалась, выпуская на свободу прозрачное кольцо латекса. Было видно, что размер действительно чуть большеват. Он пристроился поудобнее, пальцы впились в подколенные сгибы, подтянув таз ближе к себе. Хонджун раскатал презерватив, латекс слегка морщинился у основания, подтверждая неидеальность размера. Он собрал остатки смазки с презерватива, размазал ее между ягодицами, пытаясь сделать процесс хоть немного легче. — Не зажимайся так, — одной ладонью он легонько шлепнул его по внутренней поверхности бедра, заставив того вздрогнуть. — Иначе будет неприятно. И мне в том числе. Сонхва глубоко вдохнул, пытаясь сознательно ослабить мышцы. Его взгляд был прикован к потолку, но он видел периферией пальцы и движения мужчины, нависшего над ним. Хонджун наклонился над ним, опираясь на прямую руку, и кончиком члена надавил на напряженное мышечное кольцо. Сопротивление было ощутимым, несмотря на подготовку. Ким закусил губу, его лицо, освещенное косыми лучами с улицы, исказилось от сосредоточенности. Он выдохнул и, подавшись бедрами вперед, вошел в него. Движение было медленным, преодолевающим упругое, жгучее сопротивление. Пак издал звук, который даже отдаленно нельзя было назвать стоном. Это был резкий, вырванный силой выдох, перехваченный где-то в горле. Хонджун замер, полностью погрузившись, чувствуя, как горячие, тугие стенки обхватывают его. На его лбу выступила испарина. Он склонился ниже, почти касаясь лбом его груди, его дыхание было тяжелым, обжигающим кожу. — Туговато, — проскрежетал он с собственным подавленным удовольствием. — Как и ожидалось от такого затворника. Но, все еще склоняясь над ним, он начал двигать бедрами. Вынимая почти полностью и снова погружаясь, давая телу под ним привыкнуть. Каждое движение выбивало из Сонхва короткий, прерывистый выдох. Его руки взметнулись вверх, цепляясь за плечи, за спину Хонджуна, впиваясь пальцами в ткань футболки. Хонджун, почувствовав эту хватку, выпрямился на руках. Он смотрел вниз на его полуоткрытые губы, на темные, огромные глаза, в которых наконец-то сквозь привычную пелену отстраненности пробивалось что-то живое. Движения стали увереннее, глубже, находя ту точку внутри, которая заставляла тело под ним выгибаться. Ким плотно сжал губы, лишь изредка вырывалось тихое, хриплое ругательство, когда особенно удачное движение заставляло его веки дрогнуть. Сонхва дышал тяжело, рвано, и с каждым толчком его пальцы сильнее впивались в спину, его ноги напрягались, а бедра начинали встречать движения, в первый раз в жизни подчиняясь не рассудку. Рука Хонджуна скользнула с его бедра вниз, к выступу тазовой кости, и крепко обхватила ее. Он притянул таз к себе, погружаясь глубже. Он опустил голову так близко, что их носы почти соприкоснулись, и его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало влажные губы Сонхва. — Ну что? — прошептал он с улыбкой. — Как ощущения? Выходят за рамки твоих романов? Сонхва, хмуря сведенные вместе темные брови, в ответ потерся губами о его, а его темные зрачки, расширенные в полумраке, сфокусировались на лице над ним. Он глубоко, со свистом вдохнул, пытаясь уловить мысли в водовороте физических ощущений. — Давление на простату… весьма интенсивное. Непривычно, — выдавил он, и голос его прозвучал неестественно ровно, диссонируя с тем, как его тело выгибалось на постели. Хонджун замер на секунду, его глаза расширились от неожиданности, а затем из его груди вырвался сдавленный смех. Он ткнулся лбом в его плечо, и его спина вздрагивала от беззвучного хохота. — Я внутри тебя, а ты составляешь мне отчет, — просипел он, когда смех утих, его губы скользнули по ключице. — У тебя в голове вместо мозга медицинская энциклопедия? Но его движения не замедлились, а, наоборот, стали еще настойчивее, будто в отместку за этот клинический отчет. Он начал двигаться глубокими толчками, от которых у Сонхва перехватывало дыхание. Хонджун сместил голову, его губы прижались к влажной коже под ухом, где пульсировала кровь. — Чертовски ты красивый, — его шепот был обрывистым, врезаясь в кожу между словами. — Хочу зарисовать тебя, растянувшегося на простынях. Сонхва лишь глубже впился пальцами в его спину, в мокрую от пота ткань футболки, и повернул голову. Пот обильнее выступал на их телах, смешиваясь. На висках и шее, в черных не отмытых прядях волос, краска снова оживала. Смешиваясь с соленым потом, она превращалась в темные капли. Они стекали по коже виска, оставляя извилистые, грязные следы. Хонджун приподнялся, его взгляд прилип к черной капле, медленно ползущей от виска к скуле. Без слов он провел кончиком языка по этому пути, от виска до уголка его губ. Потом его большой палец стер остатки черноты со скулы. Его ладонь на тазовой кости сжималась так, что грозила оставить синяк, но Пак, казалось, не чувствовал боли, только это давление, это странное, пьянящее ощущение того, что его не просто используют, а в прямом смысле слова впечатывают в память, делая частью своей жизни. Его собственное дыхание стало срываться на короткие, хриплые всхлипы, которые он уже не мог сдержать. А черные капли продолжали стекать по его лицу, и Хонджун, не переставая двигаться, стирал их губами и пальцами. Ким медленно приподнялся, выгибая поясницу в напряженной дуге. Его рука, до этого впившаяся в таз, медленно поползла вверх по чужому телу. Ладонь скользнула по плоскому, вздымающемуся животу, отодвигая скомканную рубашку все выше, обнажая грудную клетку. Он не спешил, вычерчивая карту этого тела, которого впервые касался в полном сознании обоих. Его пальцы добрались до основания шеи, ладонь легла на нее плашмя. Большой палец лег на подбородок, заставляя Сонхва запрокинуть голову еще сильнее, обнажая линию шеи. Пак лежал неподвижно, лишь его грудь тяжело вздымалась, выбивая из полуоткрытого рта короткие, прерывистые выдохи. Его совиные глаза были прикованы к лицу Хонджуна, зрачки расширены до черных бездонных лун. Его собственные руки поднялись почти нерешительно и опустились поверх руки на своей шее. Длинные пальцы обхватили его перебинтованное запястье. Пальцы Сонхва сжались, усиливая давление чужой ладони на свою шею. Ким замер на мгновение, заинтересованно изучая эту реакцию с искренним удивлением. Его собственный палец слегка сдавил шею, пережимая дыхание на долю секунды. Из горла Сонхва вырвался странный блаженный звук. Его веки дрогнули, а бедра непроизвольно дернулись навстречу. Хонджун прикусил нижнюю губу, задерживая собственное нарастающее удовольствие, растягивая уголки рта в хитрой усмешке. Его вторая рука тоже поднялась к шее, присоединившись к первой. Ладони смыкаются по бокам шеи, большие пальцы ложатся на гортань. Давление не было сильным, но оно было ощутимым. Оно слегка мешало дышать полной грудью, заставляло кровь гуще пульсировать в висках Сонхва. Хонджун вбивался в него и каждым толчком словно вгонял остатки воздуха из его легких, не давая сделать полноценный вдох. Пак нахмурился, его руки, все еще лежавшие на запястьях, держали их, не ослабляли хватку, будто зачарованно следя за тем, как собственное сознание сужается до ноющего ощущения внизу живота. Без прикосновения к члену, без дополнительной стимуляции волна удовольствия, рожденная где-то в самой глубине, накрыла его с головой. Его тело выгнулось в немой судороге, оторвав лопатки от матраса. Тихий, надорванный стон вырвался из сдавленного горла, а по животу, уже влажному от пота, растеклась теплая, липкая полоса. Хонджун почувствовал это внутренним спазмом, обхватывающим его, и его собственное движение на миг потеряло ровный ритм. Он смотрел вниз, на лицо Сонхва, искаженное сейчас невыразимой гримасой, на его закрытые глаза и полуоткрытый рот. Его собственное дыхание стало сдавленным. Вид Сонхва, кончившего под его руками, подлил масла в огонь. Движения стали более резкими и беспорядочными в погоне за собственным завершением. Он наклонился, его лоб упал на грудь Пака, а пальцы на шее на мгновение разжались, позволив тому вдохнуть полной грудью. Но тут же его губы нашли его рот в слепом, жадном поцелуе. Его собственный финал наступил через несколько неистовых толчков. Прозвучал глухой, подавленный стон, уткнувшийся в губы Сонхва. Пак почувствовал, как все мышцы Хонджуна внезапно обмякли, напряжение последних минут спало, оставив после себя лишь тяжелую, влажную усталость. Его собственные руки мягко обхватили спину, прижимая к себе, будто боялся, что тот отстранится слишком быстро. Их сердца стучали в унисон бешено, сходя на нет. Ким выругался сипло, почти беззвучно, теряя последние силы. Он выскользнул из него, и тело его дрогнуло от внезапной пустоты и прохлады воздуха. Он не отрывался полностью, лбом он всё ещё упирался в ключицу Сонхва. Его рука потянулась между ними, движения были неуклюжими, уставшими. Пальцы нащупали сползший презерватив и сняли его. Одна рука Сонхва поднялась и томно провела пальцами по мокрым от пота волосам Хонджуна, сдвигая растрёпанные пряди с горячего лба, заводя их за ухо. Его глаза изучали лицо так близко, отмечая тень от длинных ресниц на бледной коже под глазами. Ким, не глядя, завязал презерватив в узел одним резким движением. Затем, с силой, которая казалась излишней в такой момент, швырнул его через всю комнату. Маленький узелок попал в металлическую корзину для мусора у рабочего стола. Пак приподнялся на локтях, слегка морщась. Липкость на его животе начала остывать, вызывая легкий дискомфорт. — Его надо было выкинуть в другое место, — произнёс он с лёгким упрёком, глядя в сторону мусорки. Хонджун, всё ещё сидя между его ног, резко фыркнул. Раздражение, казалось, вернулось к нему быстрее, чем силы. Он схватил края своей мокрой от пота футболки и с силой стянул её через голову. Он провел ею по своему животу, груди, шее, смахивая влагу, а затем, не глядя, швырнул комок ткани прямо в Сонхва. Футболка мягко упала ему на живот, накрыв липкое пятно. — Вытрись, — сказал он, натягивая боксеры. — Нытьё про салфетки оставь на утро. — У меня салфетки в тумбочке. — Он нахмурился, глядя на потную ткань на себе. Но Хонджун, будто не слыша, схватился за футболку и с силой провел ею по животу Сонхва, стирая влажные следы. Закончив, он скомкал ткань и бросил её на пол, где она присоединилась к остальной одежде. С глубоким, усталым выдохом, Ким просто повалился на бок, на свободное место на кровати рядом. Он не лёг, а скорее рухнул, откинувшись на спину. Его грудь, теперь обнажённая, мощная и неожиданно широкая для его общего сложения, тяжело вздымалась. Взгляд его уставился в потолок. Взгляд Сонхва скользнул по растянувшемуся телу — от резкой линии челюсти вдоль шеи, по сильной грудной клетке с шрамами, где рёбра угадывались под кожей, к плоскому животу. Он чувствовал лёгкую дрожь в ногах и странное ощущение внизу живота — непривычное, но не неприятное. — Тебе нужно помыться, — тихо сказал Пак. Хонджун, не отрывая взгляда от потолка, лишь повернул голову в противоположную сторону, отгораживаясь от него. Одним резким движением он натянул на себя край одеяла, скомканного у его ног, и закутался в него с головой, превратившись в угловатый, недовольный комок. — Отстань, — донёсся из-под одеяла глухой, усталый голос. — Я заебался как собака. Мойся сам, если хочешь.

***

[Датировка: 2025] Я пишу тебе, зная, что это бессмысленно. Что ты никогда не прочитаешь. Что эти слова останутся криком в пустоте, как и всё, что я делаю. Но я должен. Потому что в моей голове снова каша, и единственный, с кем я мог говорить о таком, — это ты. А тебя нет. Я встретил человека. Нет, не так. Это звучит слишком невинно. Я столкнулся с ним. Врезался, как поезд в стену. И теперь не могу отлепить взгляд от обломков. Он меня бесит. До дрожи в пальцах, до желания врезать кулаком в его спокойное лицо. Он — всё, что я ненавижу. Аккуратный, успешный, пахнет деньгами и какой-то ебучей лавандой. Говорит умными фразами, смотрит своими тёмными глазами, будто видит меня насквозь, будто читает каждую грязную мысль. Я ненавижу его. Каждую его ухоженную прядь волос. Каждый его мягкий, бархатный взгляд. Каждое его «я понимаю», от которого меня тошнит. Но. Встреча с ним — это было как в первый раз услышать ту песню. Помнишь? Ту, с гитарным риффом, который врезался в мозг с первой ноты. Ты тогда сказал: «Это будет на повторе неделю». И ты был прав. Я смотрел на него, где-то в глубине своего гниющего нутра понял: это конец. Это та самая песня, которую я буду слушать, пока не оглохну. Та самая картина, на которую буду смотреть, пока не ослепну. Я стал скверным человеком, ты бы меня не узнал. Я — ничтожный, грязный ублюдок с руками по локоть в крови, который нашел утешение только в том, чтобы гасить другие огни, тусклые и злые. В мечтах, в тех немногих снах, меня уже давно поймали. Сковали по рукам и ногам, поволокли по грязному асфальту. Лица размыты, то ли полицейские, то ли те, чьих родных я отправил в могилу. Меня судят. Не по законам, они для таких, как я, слишком мягки. А через повешение, через расстрел, через забрасывание камнями. Иногда я даже вижу, как петля затягивается на шее, как холодный ствол упирается в затылок. Но я просыпаюсь. И снова дышу. И снова иду по улицам среди людей, которых я якобы защищаю. Какое лицемерие. Я палач. Я присвоил себе право решать, кто достоин жить, а кто — нет. Я возомнил себя судьёй, присяжным и исполнителем в одном лице. Я не знаю, что лучше. Я просто знаю, что не могу остановиться. Это единственное, что заглушает вой пустоты. Я насаживаю на кол мелких демонов, чтобы не смотреть в глаза тому огромному, что сидит во мне самом. Самый удобный самообман. Я давно плевал на чувства — свои и чужие. Я растоптал и пустил по ветру всё, что осталось от чувств. Даже память о тебе, иногда кажется, что и её я осквернил своей нынешней грязью. Я думал, что меня уже ничего не тронет. Что я закалён во льду собственного отчаяния. А потом появился он. И впервые за долгие годы кто-то выдернул почву у меня из-под ног. Взглядом, который не отводится. Словами, которые режут точнее любого ножа. И вряд ли чьи-то глаза меня еще вот так же тронут. Я обещал себе после тебя никого не подпускать. Никого не впускать. Но моё обещание разбилось о его пухлые глупые губы. Они мягкие. Противно мягкие. Он — моя муза. Проклятая, нежеланная муза. Я хочу рисовать его. Бесконечно. Хочу ловить каждый оттенок его кожи при разном свете — при ярком больничном, при тусклом свете его кухни, в сизом рассвете на моём чердаке. Хочу зарисовать, как его пальцы сжимают бокал, как прядь волос падает на лоб, когда он устал. Я уже шью ему в голове одежду. Я одержим. Это болезнь. Ещё одна в моей коллекции. Я ненавижу его за то, что разжигает во мне не только ярость, но и этот жадный, творческий голод. За то, что из-за него я снова начал думать о вещах, кроме мести и боли. За то, что он напоминает мне, что во мне ещё что-то способно желать. Создавать. Восхищаться. Он не такой, как ты. Ты был солнцем. Ясным, тёплым, безоговорочным. Ты светил, и в твоём свете я впервые увидел свои собственные краски. Ты был открытой книгой, где каждая строчка дышала искренностью. Ты смеялся, и мир смеялся вместе с тобой. Ты плакал, и дождь стучал в такт твоим слезам. Ты был жизнью в её чистейшем, наивнейшем проявлении. Со мной ты был простым. Прямым. Ты не играл ролей. И это было так прекрасно, что я готов был сгореть в этом свете. А он — полная тебе противоположность. Он — луна. Холодная, отстранённая, скрывающая своё настоящее лицо за полумесяцем улыбки. Он — сова. Светлое оперение, бесшумный полёт, лик без морщин, благородные черты. Но глаза. Эти огромные, тёмные, всевидящие глаза, которые не моргают, наблюдая за твоей агонией с высоты. Он кажется таким мягким, таким безобидным. Таким правильным. Но это иллюзия. Под этим бархатным оперением скрывается хищник. Он не рвёт и не терзает. Он расчленяет твою душу на составные части с хирургической точностью, а потом предлагает тебе самому посмотреть на разложенные органы и признать — да, это твоё нутро, и оно гнилое. Он — тысяча масок, надетых одна на другую, и я сомневаюсь, что под ними вообще осталось лицо. Саркастичный собеседник, бросающий острые фразы точно в цель. Усталый опекун, растворяющийся в заботах о других. Иногда, в редкие моменты, когда его собственные стены дают сбой, я ловлю проблеск чего-то другого. Темноты. Глубокой, бездонной, старой как мир. И самое отвратительное — мне это нравится. Он мягкий снаружи. В светлых свитерах из тончайшей шерсти, в бархатном тембре голоса, в плавности жестов. Он говорит, что он «не чувствует». Что выгорел. Что жизнь для него — серая масса. И я готов поверить в эту удобную для всех легенду. Пока не вспоминаю, как он целовал меня в ответ. Не с робостью девственника, не с нежностью проснувшегося чувства, а с такой же отчаянной жаждой, с точным знанием, куда двигаться, как взять, как подчинить. Я его либо уже испортил своим ядовитым присутствием, либо он был рождён под этим же холодным светом. Я ненавижу его за то, что он не ты. И ненавижу себя за то, что мне уже недостаточно памяти о тебе. Что эта проклятая сова с её бездонными глазами заняла в моём аду отдельную, особо пыточную камеру. Я не знаю, что делать. Бежать? Но я уже знаю, что буду искать его глаза в толпе, буду прислушиваться к шагам. Остаться? Но это значит смотреть, как он медленно, неотвратимо втягивается в мой тёмный водоворот. Он хороший актёр. Блестящий манипулятор. Строит из себя выгоревшего циника и теперь ищет кого-то, на ком можно отработать свои тёмные порывы. Уен был прав. Как он, как любой нормальный человек, может выносить меня? Смотреть в мою сторону без отвращения. А он смотрит. И в его взгляде нет отвращения. Но для него я — живой эксперимент. Грязный, опасный, но невероятно увлекательный. И его признание — самая изощрённая форма пытки, которую я мог представить. Это не может быть любовью. Это либо высшая степень манипуляции — заставить поверить в свою нужность такого отброса, чтобы потом держать на коротком поводке. Либо желание добить. Убить медленно, растерзав в клочья не физически, а морально. Раскрыть до конца, обнажить каждую язву, каждую гнилую мысль, и смотреть, как я корчусь от стыда и ненависти к себе. Любовь как форма садизма. Самая утончённая. И знаешь что? Я не против. Пускай пытается. Пускай манипулирует, пускай пытается убить тем, что называет любовью. Я не верю ему. Ни одному его слову. Ни одной его улыбке. Но я буду держаться рядом. Потому что в его присутствии эта внутренняя пустота хоть на время перестаёт рыдать. Так что пусть играет свою роль. А я буду играть свою. Это лучше, чем ничего. А я давно привык довольствоваться тем, что есть. Впервые за долгое время мне страшно. Не так, как тогда, в пустоте после тебя. Теперь страшно иначе. Страшно, что я хочу чего-то. Кого-то. И что это желание может уничтожить нас. Ты прости меня. За всё. И за эту запись тоже. Это несправедливо по отношению к тебе. И по отношению к нему. За то, что спустя столько лет кто-то ещё заставляет этот мёртвый комок в груди шевельнуться. Он не займёт твоё место. Никто и никогда. Он просто… встал рядом с твоим призраком. И теперь вы оба, ты — светлый и далёкий, и он — тёмный и невыносимо близкий, не даёте мне покоя. А ему я, наверное, ничего не скажу. Просто продолжу смотреть. Рисовать в уме. И ненавидеть каждый миг.