На самом дне

Чонхо лежал на боку, опираясь головой на согнутую руку. Он не знал, сколько прошло времени. Стрелки на часах давно перестали для него существовать. Есан лежал, уткнувшись лицом в подушку, одна рука была подсунута под наволочку, другая касалась простыни. Одеяло сползло с него, открывая взгляду спину — бледную, сильную, с отчётливо проступающими позвонками. Кофта, в которой он был, была сложена на стуле вместе со штанами. Он смотрел на эту спину, на каждый изгиб, каждую впадину, каждую тень, что ложилась между лопатками при каждом ровном вздохе. И думал о том, как невыносимо тяжело будет встать с этой кровати. Его пальцы коснулись самого верха позвоночника, у основания шеи. Он опустил ладонь на обнажённое плечо и провёл рукой вниз, очерчивая линию лопатки, чувствуя, как под кожей угадывается рельеф мышц. Затем наклонился и коснулся губами выступающего шейного позвонка. Он спускался ниже к лопаткам, к коже, натянутой на костяные крылья. Здесь он задержался дольше. Есан вздохнул, но не открыл глаз. Его пальцы на простыне слегка шевельнулись, находя край одеяла и сжимая его. Чонхо дошел до середины спины и замер, прижавшись щекой к тёплой коже между лопаток. — Мне нужно будет уехать на несколько дней, — тихо сказал он. Его голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в кожу. Есан не ответил сразу, его дыхание на мгновение сбилось. Он медленно, словно нехотя, приоткрыл глаза и повернул голову на подушке, чтобы видеть его краем глаза. — Насколько долго? — Минимум на неделю, — Чонхо приподнялся на локте, чтобы видеть его лицо. Его пальцы продолжали медленно водить по открытой спине, от плеча к пояснице и обратно. — Секретарь Мун будет привозить документы, и Минги будет рядом. Но я… — он запнулся, подбирая слова, что случалось с ним редко. — Мне нужно будет полностью сосредоточиться на работе. Без отвлечений. — Без меня, — закончил за него Есан. Чхве кивнул. Его взгляд скользнул по лицу, выискивая признаки разочарования. Он не находил ничего, кроме той самой спокойной ясности, которая иногда так пугала его в этом человеке. — Я понимаю, — просто сказал Кан. Он медленно перевернулся на спину, высвобождая руку из-под подушки и позволяя одеялу сползти ещё ниже, обнажая грудь. Его глаза смотрели на Чонхо с мягким пониманием. — Работа есть работа. Чонхо смотрел на него, и в его груди что-то сжималось от этой лёгкости, с которой тот принимал его отсутствие. Без упрёков. Без требований. — Я буду скучать, — вырвалось у него прежде, чем он успел это остановить. Слова прозвучали слишком обнажённо для человека, привыкшего держать эмоции под замком. Уголки губ Есана дрогнули в лёгкой улыбке. — Ты будешь занят. У тебя не будет времени скучать. — Будет, — упрямо сказал Чонхо. — Всегда будет. Он наклонился и поцеловал его в плечо. Затем чуть выше, в изгиб шеи, туда, где под тонкой кожей пульсировала жилка. Затем в висок, чувствуя, как под его губами бьётся ровный пульс. — Ты будешь есть? — спросил он, отстранившись всего на сантиметр. — Буду, — ответил Есан. — Я не ребёнок. — Я знаю, — Чхве провёл большим пальцем по его скуле. — Но я всё равно буду проверять, Минги мне все будет докладывать. — Пускай докладывает, тебе наскучит мой распорядок дня. — Он прикрыл глаза, позволяя этим прикосновениям длиться вечность. Чонхо опустил голову и прижался лбом к его плечу, закрыв глаза. Они лежали так в полной тишине, их дыхание смешалось, став общим. — Я быстро, — прошептал он. — Обещаю. — Я верю, — его рука поднялась и легла на затылок, пальцы мягко запутались в каштановых волосах. — Ничего страшного, я подожду. Чхве вздрогнул от этих слов. Ему было погано на душе. Он ещё долго лежал так, прижавшись лбом к нему, вдыхая его запах. Его пальцы больше не двигались, просто лежали на коже. Он нехотя отстранился, но не для того, чтобы встать. Он просто опустил голову на подушку рядом с Есаном, повернувшись к нему лицом. Их разделяли считанные сантиметры — расстояние, достаточное, чтобы видеть отражение лампы в зрачках друг друга, но недостаточное, чтобы чувствовать себя отдельно. — Оставайся у Минги, — попросил он. — Здесь без меня небезопасно. Пальцы Кана, до этого мягко перебиравшие волосы на затылке, застыли на месте. Дыхание, только что ровное и умиротворённое, сбилось, став короче, но Чонхо, прижатый к нему, не мог этого не почувствовать. — Это ненадолго, — сказал Чон, но слова прозвучали неубедительно даже для него самого. — Все в порядке, я понимаю, — отозвался Есан. Он опустил взгляд, уставившись куда-то в район чужой ключицы, и его пальцы, всё ещё лежавшие на его затылке, медленно соскользнули вниз, на подушку. Он замолчал. Тишина в спальне сгустилась, став почти осязаемой. Чонхо смотрел, как пальцы Есана комкают край наволочки, сминая идеально выглаженный хлопок в неровные складки. — Ты будешь звонить? Он видел, как напряжены плечи Есана, как его пальцы всё ещё нервно теребят край, как он старательно прячет взгляд. И от этого что-то в груди переворачивалось, обнажая болезненную, ноющую пустоту. — Буду, — ответил Чонхо неуверенно. Он потянулся к руке, накрывая его пальцы своей ладонью, останавливая это нервное движение. — При первой же возможности. Кан приподнялся на локтях, садясь на кровати. Одеяло сползло, открывая бледную кожу, розоватые пятна там, где губы Чонхо задерживались дольше всего. Его взгляд был устремлён куда-то в угол комнаты. Он молчал. Секунда. Другая. Третья. — Чонхо, — наконец выдохнул он. — Можем мы… Перед тем как ты уедешь… Сходим куда-нибудь? Вдвоём? Его слова повисли в воздухе, робкие и неуверенные. Он поднял взгляд украдкой, словно проверяя реакцию, и тут же снова уткнулся в одеяло. — Просто так, как обычные люди, — он замялся, и его щёки, уже успевшие остыть, снова начали наливаться румянцем. — Я понимаю, если у тебя нет времени… Это глупая просьба… Он не договорил, потому что почувствовал движение. Чонхо приподнялся вслед за ним, его ладонь мягко, но уверенно легла на обнажённую тазобедренную кость, пальцы охватили выступающий край, придвигая его ближе. — Ты зовёшь меня на свидание? — в голосе Чонхо прозвучала улыбка. Глаза Есана, только что прятавшиеся, медленно поднялись и встретились с взглядом. — Да, — выдохнул он. — Зову. Чхве смотрел на него, и его невозмутимое лицо медленно озарялось светом. Уголки губ дрогнули, поползли вверх, разглаживая суровые складки у рта. — Чем бы ты хотел заняться на свидании? — спросил он, и его большой палец начал медленно, успокаивающе водить по коже чуть ниже талии, очерчивая полукруги. Есан задумался. Его брови сошлись к переносице, взгляд блуждал по комнате, цепляясь за предметы, будто ища подсказки. — Я… — он запнулся, и его плечи поникли ещё больше. — Я не знаю. Его пальцы разжались и безвольно легли на колено. Он смотрел вниз, на свои руки, на кольцо, тускло блестевшее в полумраке. — Я не умею придумывать такие вещи, — признался он тихо. — Раньше не с кем было… и некуда. — Он дёрнул плечом, будто отгоняя неприятное воспоминание. — Я даже не знаю, что люди делают на свиданиях. Кофе пьют? В кино ходят? Он поднял на Чонхо взгляд, и в его глазах читалась растерянность, смешанная с лёгкой досадой на самого себя. — Это глупо, да? — прошептал он. — Взрослый человек, а понятия не имеет, как пригласить на свидание. — Ничего глупого, — сказал он, продолжая водить большим пальцем по его коже. — Я могу организовать. — Опять ты, — выдохнул он, и в его голосе прозвучал упрёк. — Всё сам, всё за меня. Я же… — Я не буду много тратиться, — перебил Чонхо. — Я просто хочу, чтобы тебе понравилось. Есан чуть наклонил голову, и его губы дрогнули в едва заметной улыбке. Он не сказал ни слова. Просто позволил этому молчанию быть ответом. Чонхо выдохнул. Он даже не осознавал, что задерживал дыхание. А затем, движимый внезапным, непреодолимым порывом, он придвинулся ближе и прижался носом к его щеке. — Ты безумно красивый, — прошептал он. — Иногда я смотрю на тебя и не понимаю, как мне так повезло. Его ладонь, лежавшая на одеяле, бесшумно скользнула под ткань. Пальцы нашли обнажённое бедро, и он опустил ладонь на самую середину, ощущая под пальцами упругие мышцы. Есан вздрогнул и перехватил руку, сжав его запястье, но не отталкивая, а скорее удерживая на месте. — Бесстыдник, — выдохнул он со смущённым возмущением. — Мы же только что… — Он запнулся и дёрнул плечом, пряча пылающее ухо. — А ты опять дразнишься. Чхве медленно усмехнулся. Уголки его губ поползли вверх, и в тёмных глазах заплясали редкие тёплые искорки. — Я? — Его голос прозвучал с лёгкой удивлённой ноткой, словно он искренне недоумевал. — Это же ты на меня напал. — Он чуть наклонил голову, глядя на Есана с притворной серьёзностью. Есан открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Его возмущение, такое искреннее секунду назад, вдруг показалось ему самому смешным. Он смотрел на его редкую, драгоценную улыбку, на этот открытый, почти мальчишеский взгляд и чувствовал, как внутри тают последние остатки смущения. Кан медленно высвободился из объятий и, опираясь ладонями о матрас, начал подниматься. Движение было плавным, немного неуклюжим после долгого лежания. Он перекинул ноги через край кровати, готовясь встать, и в этот момент одеяло, до этого прикрывавшее его живот, соскользнуло вниз, собравшись тяжёлыми складками у самых бёдер, затем встав, словно не в силах удержаться, сползло вниз, обнажая его целиком. Чонхо смотрел, не в силах отвести взгляд. Он лежал, опираясь головой на согнутую руку, и смотрел. Позвоночник прочерчивал идеально ровную борозду от шеи до самого низа. Лопатки — две симметричные плоскости, выступающие при каждом движении рук, двигались под кожей, как крылья готовой взлететь птицы. Талия переходила в бёдра плавным, совершенным изгибом, который хотелось обхватить ладонями, проверить, действительно ли она такая узкая. Взгляд скользил по изгибу поясницы, переходящему в плавную, совершенную линию ягодиц. — Ты похож на статую, — тихо сказал он. — На древнегреческого бога. Есан, уже протянувший руку к стулу, застыл. Его пальцы остановились в сантиметре от белья. Он не обернулся, но Чонхо видел, как краска медленно заливает его уши. — Не выдумывай, — пробормотал он в сторону, пряча профиль. — Я не выдумываю. — Его взгляд скользил медленно, смакуя каждую деталь. — Скульптор бы рыдал от зависти. — И не стыдно же тебе пялиться, — сказал он и, схватив с кресла боксеры, принялся натягивать их с поспешностью. Чонхо не перестал смотреть. Наоборот, он устроился удобнее, словно перед ним разворачивалось самое захватывающее представление в его жизни. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас сияли тёплым восхищением. — Если тебе неудобно, я могу попросить принести чистую одежду. Свежую, выглаженную… — Не надо, — отрезал Есан, натягивая штаны. Ткань зацепилась за щиколотку, и ему пришлось, прыгая на одной ноге, высвобождать её. — Вчерашнее надену. Он наблюдал за этим прыжком, за тем, как напряглись мышцы на животе, как взметнулись светлые волосы. И его улыбка стала шире, мягче, почти невесомой. — Знаешь, — протянул он задумчиво, когда Кан, наконец, справился со штанами и выпрямился, одетый ниже пояса, но всё ещё обнажённый выше, с кофтой в руках. — Если бы не телохранители, я бы просил тебя никогда не одеваться. Кофта прилетела ему в лицо с неожиданной меткостью и силой. Чонхо даже не пытался уклониться. Он просто замер, когда мягкая белая ткань накрыла его голову, закрывая обзор, путая волосы. До него донёсся сдавленный, возмущённый выдох. Чхве снова тихо засмеялся, подглядывая. Он смотрел, как Есан, пыхтя от смущения и неловкости, натягивает носки. Движения были нервными, быстрыми, но он не пропускал ни одного. — Ты надел штаны задом наперёд, — спокойно заметил он. — Чонхо! На этот раз носок ударился о его плечо и безвольно сполз на одеяло.

***

Они вышли из дома, когда закат уже начал опускаться на город, окрашивая небо в оранжевые тона. Чонхо, одетый в своё обычное пальто шерстяного сукна, выглядел так, будто сошёл со страниц делового журнала. Рядом с ним Есан казался сгустком недоразумения — белая куртка с натянутым до самых бровей капюшоном, медицинская маска почти полностью скрывала лицо, оставляя лишь узкую полоску кожи вокруг глаз. Они шли вдоль оживлённой улицы. Кан держался рядом, его руки были глубоко засунуты в карманы. Плечи ссутулены, взгляд уткнулся в асфальт. Он старался занимать как можно меньше места — инстинкт, въевшийся в кости за годы жизни под чужими взглядами. Мимо прошла пожилая пара, женщина что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками. Есан инстинктивно дёрнулся в сторону, почти задев плечом Чонхо. — Куда мы идём? — спросил он. — Скоро узнаешь, — ответил Чонхо. Это было странно. Кан не говорил, куда хочет пойти, он просто хотел провести время вместе. Но Чонхо, казалось, знал. Знал, что ему нужно не направление, а уверенность, что рядом есть кто-то, кто ведет. Они пересекли небольшую площадь. Людей стало больше, кто-то спешил с работы, кто-то прогуливался с собаками, группа студентов громко смеялась у входа в круглосуточное кафе. Есан сжался ещё сильнее, его плечи почти коснулись ушей. Он ненавидел это. Ненавидел, как чужие взгляды скользят по нему, даже если на самом деле никто на него не смотрит. Ненавидел, что не может быть незаметным, растворяться в тенях так же легко, как раньше. И больше всего он ненавидел свою собственную руку, зажатую в кармане, которая предательски хотела найти другую ладонь. — Расслабься, — Чонхо медленно, без резких движений, опустил свою правую руку и накрыл ею локоть Есана. Затем пальцы скользнули вниз, от локтя к запястью, мягко обхватили его ладонь, всё ещё сжатую в кулак в кармане. Кан медленно разжал пальцы. Его ладонь была влажной от пота, холодной, но когда пальцы Чонхо переплелись с его пальцами, он перестал чувствовать что-либо, кроме этого тепла. Чхве вытащил их соединённые руки из кармана. Не пряча и не стесняясь. Он просто взял его за руку и продолжил идти, как будто это было самое естественное действие в мире. Есан сжал его ладонь. Крепко, почти до боли. Чонхо ответил тем же. — Ты холодный, — сказал он, поглаживая большим пальцем по ладони. — Почему не носишь перчатки? — Не нравится их носить, — наконец выдохнул Кан. Чонхо кивнул, будто этот ответ был очевиден. Они пошли дальше теперь рука об руку, плечо к плечу, и Есан чувствовал, как тает проклятое расстояние, как перестает пульсировать тревога в затылке. Он смотрел на их тени, сливающиеся на асфальте в одну. Они прошли ещё полквартала. Огни витрин отражались в лужах после недавнего дождя. Где-то играла музыка, приглушённая стенами зданий. Кан смотрел на их соединённые руки и не мог поверить, что это происходит наяву. — Чонхо. — М? — Ты… ненавидишь Хонджуна? — Нет, — ответил он. — Не ненавижу. — Я плохо ему доверяю, — Есан смотрел прямо перед собой. — Он не умеет держать себя в руках. Он агрессивный, импульсивный. Я не понимаю, почему Минги ему доверяет. Почему Сонхва его терпит… Он, должно быть, видит, какой он на самом деле. Но он продолжает быть рядом, продолжает защищать его, оправдывать. Он замолчал. Воздух между ними стал плотным, тяжелым от невысказанного. Есан вдруг испугался, что сказал слишком много, что Чонхо сейчас отстранится и уберет руку. Большой палец вопреки всему медленно провёл по костяшкам, по тонкой коже между пальцами. — Я тоже ему не доверяю, — сказал Чхве, глядя прямо перед собой. Его голос был ровным, без тени сомнения. — Но я послушал Сонхва, и мне стало все понятно. Он также сказал, что смирился с тем, что последствия могут быть плохими. Что он может не выжить в процессе. Есан резко повернул голову, его глаза под капюшоном расширились. — Он так сказал? — Да. И попросил об одолжении. — Чонхо на секунду сжал его ладонь крепче. — Уберечь всех остальных. Включая Хонджуна. Кан смотрел на их руки, на то, как уверенно пальцы обхватывают его собственные, и чувствовал, как в груди разрастается липкая тревога. — Слишком много он на себя берёт, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала не обида, а горечь. — Сонхва-хён прикрывает всех, жертвует собой, делает вид, что ему ничего не стоит. А сейчас оказывается, что он уже давно всё решил. И никого не спросил… — Придёт время, — сказал Чонхо, — и, возможно, Хонджун поменяется. А пока он полезен. Я вижу в нём оружие. Острое, плохо контролируемое, но направленное в нужную сторону. Наши цели всё равно совпадают. Он остановился. Они стояли перед старым, но ухоженным крыльцом. Над дверью висела скромная деревянная вывеска с выжженными буквами, изображавшими портновские ножницы и катушку ниток. Название ателье было выведено изящным, немного старомодным шрифтом. За стеклом витрины горел тёплый жёлтый свет, отражаясь в мокром асфальте. — Мы пришли, — сказал Чонхо. Есан завис, его взгляд медленно поднялся от их сцепленных рук к вывеске, к светящемуся окну, к уютному, манящему крыльцу. Он моргнул раз, другой, словно не веря своим глазам. — Ателье? Зачем ты привёл меня сюда? Чонхо мягко, но настойчиво потянул его за руку, открывая тяжёлую дверь. Внутри пахло деревом, воском и хорошей тканью. — Ты сделал мне такой шикарный подарок, — сказал он, обводя взглядом интерьер ателье — стойки с рулонами ткани, манекены в полуготовых пиджаках, мягкий золотистый свет бра. — Я тоже хочу подарить тебе что-то в ответ. — Но это… — Кан запнулся, оглядываясь. — Я не могу… — Можешь, — он наконец отпустил его руку, но только для того, чтобы положить ладонь ему на поясницу, мягко подталкивая внутрь. — Я хочу посмотреть на тебя в разных костюмах. Есан открыл рот, чтобы возразить, но Чонхо уже повернулся к мужчине в очках, появившемуся из-за тяжёлой портьеры. — Господин Вон, — кивнул Чхве. — Я звонил утром. — Да-да, господин Чхве, — портной улыбнулся, его глаза за стёклами очков прищурились. — Ваш спутник… — он перевёл взгляд на Есана, оценивающе, — …будет мерить? — Он будет мерить, — подтвердил он. — Всё, что подойдёт. Кан стоял, вжав голову в плечи, его пальцы теребили край маски. Он чувствовал себя нелепо в своей белой куртке среди этих благородных тканей и идеально сидящих пиджаков. — Я не могу… — начал он снова, но слова застряли в горле, когда тёплая ладонь Чонхо легла ему на талию. Пальцы мягко, но недвусмысленно сомкнулись на изгибе его талии, чуть выше бедра, и притянули к себе вплотную, бок о бок. Есан замер, чувствуя, как под тканью куртки кожа вспыхивает огнём. Он инстинктивно дёрнулся, чтобы отстраниться, спрятаться за чужую спину, исчезнуть от оценивающего взгляда портного. Но пальцы на талии лишь слегка сжались, удерживая его на месте. — Я хотел бы посмотреть что-нибудь в светлых, бежевых тонах, — сказал Чонхо, обращаясь к портному. — И в чёрном, классическом. Господин Вон, стоявший по ту сторону стойки, медленно поднял брови. Его взгляд, профессионально-беспристрастный, скользнул по лицу Чонхо, затем по руке, лежащей на талии его спутника, и, наконец, остановился на самом Есане, сжавшемся, с капюшоном, натянутым до бровей, и маской на пол-лица. Мужчина снял очки, неторопливо протёр их краем кофты и снова водрузил на переносицу. Его лицо оставалось невозмутимым, но в уголках глаз пробилась едва заметная сеть морщинок, то ли улыбка, то ли задумчивость. Он вел заказы Чхве последние лет пять, не меньше. Чонхо приходил всегда один, иногда с водителем или с Минги. Никогда он не приводил с собой кого-то, кого держал бы на таком близком расстоянии. Он сцепил пальцы рук за спиной, чуть склонив голову к плечу. Его тон стал мягче, почти дружеским. — Прежде чем мы начнём примерку, мне нужно снять мерки, — сказал он, обращаясь уже к Есану. — Это займёт минут десять, не больше. И, простите моё любопытство, но как мне к вам обращаться? Кан почувствовал, как пальцы на его талии чуть дрогнули. Ободряюще? Подгоняюще? Он не знал. Он знал только, что маска на лице вдруг стала невыносимо душной, а язык прилип к нёбу. Его пальцы, до этого сжатые в кулак, медленно разжались. Они нащупали рукав пальто Чонхо и вцепились в него мёртвой хваткой. — Кан Есан. — Очень приятно, господин Кан, — сказал он. — Не желаете снять верхнюю одежду? Вешалка вон там, у зеркала. Есан медленно разжал пальцы, вцепившиеся в чужой рукав. Ему казалось, что весь свет в ателье сошёлся на нём одном, на его нелепой белой куртке, на капюшоне, сползшем на один глаз. Он проклинал Чонхо. Честное слово, проклинал. Обещал не тратиться. Обещал просто прогуляться. А привёл в ателье, где каждый сантиметр ткани стоил, наверное, как его месячная стипендия когда-то. И стоял теперь, смотрел на него своими тёмными глазищами и даже не думал убирать руку с его талии, будто это в порядке вещей. Будто это не он, Чхве Чонхо, гроза акционеров и властитель империй, стоит посреди ателье и тискает за бока какого-то зачуханного айтишника. Есан дёрнул молнию на куртке. Он сбросил ее с плеч и повесил на указанную вешалку. Рука дрогнула, вешалка жалобно звякнула, но удержалась. Его пальцы замерли у резинки на затылке. Краем глаза он видел отражение в зеркале — свою белую кофту с широким вырезом, свои растрёпанные светлые волосы, свой затравленный взгляд. И рядом Чонхо, невозмутимый, в своём идеальном пальто. — Это мой приятель, — сказал Чонхо ему. — Не стесняйся. Кан дернул резинку, стягивая маску. Он судорожно скомкал ее в кулаке и засунул в карман джинсов, чувствуя себя голым. Господин Вон смотрел на него с неподдельным интересом. Его взгляд скользнул по линии плеч, по ключицам, выглядывающим из широкого выреза. — Прошу вас, господин Кан, подойдите сюда, — он указал на возвышение перед большим трёхстворчатым зеркалом. Есан бросил отчаянный взгляд на Чонхо. Тот стоял, уже сняв пальто и повесив его рядом с белой курткой, и на его губах играла улыбка. — Иди, — одними губами сказал он. Есан выдохнул и сделал шаг к возвышению. Затем другой. — Встаньте ровно, пожалуйста. Руки чуть в стороны, — господин Вон уже держал в руках метр. Лента легла на его шею. Прохладная, тонкая, скользнула по адамову яблоку, которое предательски дёрнулось. Господин Вон что-то бормотал себе под нос, записывая цифры в маленький блокнот. Лента переместилась на плечи. Тот обошёл его кругом, промеряя ширину спины, расстояние от позвонка до позвонка. Его пальцы касались Есана без лишней фамильярности, только по делу. В отражении зеркала Есан увидел Чонхо. Тот сидел в кожаном кресле у стены, закинув ногу на ногу. Его взгляд был прикован к нему с той самой внимательностью, от которой внутри всё переворачивалось. — Отличные показатели для вашего телосложения. Занимаетесь спортом? — продолжал господин Вон, обводя лентой его торс. — Я… — он сглотнул. — Немного. — Видно, — кивнул портной. — Мышцы чётко проработаны, но без излишней массивности. Под пиджаком будет сидеть безупречно. Лента скользнула ниже, на талию. Есан инстинктивно втянул живот. — Расслабьтесь, — мягко попросил господин Вон. — Мы же не шьем на вас корсет. Он померил талию, затем бёдра. Его брови снова поползли вверх. — На мужской фигуре такое соотношение бедер и талии встречается нечасто. Обычно я вижу это у танцоров или пловцов. Кан почувствовал, как краска снова заливает шею. Он не знал, куда девать глаза, отражение Чонхо в зеркале, улыбающееся с какой-то пугающей нежностью, было не лучше, чем прямой взгляд портного. — Длина рукава… — господин Вон взял его запястье, прикладывая ленту. — Вам подойдут манжеты с запонками, господин Кан. Это подчеркнёт изящество кисти. Он обмерял его целиком. Есан стоял, как под наркозом, позволяя ленте скользить по своим ногам, по ягодицам, по пояснице. — Превосходно. Идеальные пропорции, — он поднял на него глаза, и в них светилось искреннее профессиональное удовольствие, — с вашими параметрами любой пиджак будет сидеть как влитой. Вам не нужно подгонять фигуру под одежду — одежда сама ляжет на вас. — Спасибо, — выдавил он. Он опустился на колено, обводя лентой ногу Есана — бедро, колено, икру, щиколотку. Его пальцы касались ткани штанов, но не кожи. И всё равно каждое прикосновение отдавалось в теле дрожью, которую он отчаянно пытался скрыть. — Ваш спутник сложен как греческая статуя, господин Чхве. Вы знали об этом? — Вон поднялся, поправляя очки. — Догадывался. Господин Вон улыбнулся, пряча блокнот во внутренний карман пиджака. — Господин Чхве, у вашего спутника идеальная фигура для классического кроя. Я бы рекомендовал двухпуговичный пиджак, полуприталенный, с лёгкой структурой в плечах. И брюки без защипов, прямые. — Он повернулся к Чонхо, который так и сидел в кресле, не сводя с них глаз. — Делайте под заказ по его параметрам, — коротко ответил он. — В бежевом и чёрном. — Чонхо, — пискнул Есан, оборачиваясь. — Я же просил… Господин Вон деликатно кашлянул в кулак и отступил к стойке, делая вид, что изучает каталог тканей. — Я подготовлю несколько вариантов ткани в бежевой и чёрной гамме. Если позволите, господин Кан, я бы рекомендовал для первого костюма что-то в тоне слоновой кости или теплом песочном — это подчеркнёт ваши светлые волосы и глаза. А для второго — классический угольно-чёрный, без блеска, с едва заметной текстурой. Через две недели будет готова первая примерка, — сказал он в пространство. — Я позвоню. Есан стоял, пригвождённый к месту, и смотрел, как в глазах Чонхо пляшут тёплые искры. — Я тебя придушу, — прошептал он одними губами. Чхве улыбнулся. Господин Вон уже собрался закрыть каталог и, видимо, подвести итог встрече, как вдруг его рука замерла на полпути к обложке. — Впрочем, — его голос прозвучал с оживленностью, — если у вас есть время, господин Кан, не хотите ли примерить что-то из готового? У нас есть несколько моделей, которые, кажется, будут на вас очень близки к идеалу. Не заказ, конечно, но составить первое впечатление о посадке — самое то. Кан, все еще стоявший на возвышении, как на эшафоте, растерянно моргнул. Его взгляд метнулся к Чонхо искать спасения, указаний, хоть какого-то знака. — Было бы славно, — спокойно ответил Чхве, даже не делая паузы для размышления. Есан смотрел на него с немым укором. Славно? Ему славно? А его спросить? Господин Вон уже двигался вдоль витрины, его пальцы выдвигали ящики комода. В одном из них, на мягкой бархатной подложке, ровными рядами лежали галстуки. — Графит — очень недооцененный оттенок, — говорил портной, извлекая галстук. Ткань переливалась под пальцами холодным блеском, без единого ворса, матовая. — Не черный, не серый. Абсолютная классика, но с характером. Он перешел к вешалкам, бегло перебирая плечики. Ткань шелестела, подчиняясь его опытным рукам. Брюки со стрелками, идеально выглаженными, острыми, как лезвие ножа, легли на стойку первыми. За ними последовала белая рубашка с французскими манжетами. Пиджак — графитовый, двубортный, с мягкой линией плеча, занял свое место рядом. И, наконец, жилетка. — Жилет подчеркнет талию и создаст красивый вертикальный силуэт. Особенно если использовать подтяжки для фиксации рубашки, — господин Вон разглаживал несуществующие складки на жилете, любуясь работой. Он поднял глаза на Есана, который застыл, глядя на эту гору одежды с ужасом. — Вам понадобятся подтяжки, господин Кан? У нас есть отличные, кожаные, с металлическими зажимами. — Н-нет, спасибо, я думаю, не надо, — выдохнул он, его голос сел до шепота. — Мы все померим, — сказал Чонхо из своего кресла. Есан резко обернулся к нему. Чонхо в ответ лишь чуть приподнял бровь. Господин Вон, не дожидаясь дальнейших возражений, уже открывал другой ящик. Его пальцы уверенно нащупали коробку, из которой он извлек подтяжки с гладкими металлическими зажимами. Он перевел взгляд с подтяжек на Чонхо. — А вы, господин Чхве? — спросил он вкрадчиво. — Не желаете ли тоже что-то примерить? У нас недавно поступила коллекция пальто, очень интересные модели. Или, возможно, смокинг? Я помню, вы интересовались обновлением гардероба. Чонхо медленно покачал головой. Его взгляд ни на секунду не отрывался от Есана. — Не сегодня. Я просто посмотрю. Господин Вон понимающе склонил голову. Он собрал одежду — пиджак на плечо, брюки перекинуты через руку, рубашка, жилет, галстук и подтяжки аккуратной стопкой. — Прошу вас, господин Кан, — он отодвинул тяжелую шторку примерочной, открывая взгляду небольшое пространство. Зеркало в полный рост, мягкий пуфик, крючки для одежды на стене, приглушенный ровный свет. — Если потребуется помощь с застежками или подгонкой — я буду рядом. — Нет! — Есан выпалил это слово так громко, что сам испугался. Господин Вон замер, вежливо приподняв бровь. — Нет, спасибо, — поправился он, чувствуя, как уши заливает огнем. — Я сам справлюсь. — Как пожелаете, — портной развесил одежду по крючкам, расправил пиджак, поправил брюки, чтобы не мялись. — Я буду в кладовой, подбирать ткани для заказа. Это займет минут пятнадцать-двадцать. Он сделал шаг назад, уже разворачиваясь к выходу из примерочной зоны, и вдруг, проходя мимо Чонхо, слегка замедлил шаг. Его губы шевельнулись почти беззвучно, выпуская в пространство шепот, предназначенный только одному адресату. — Постарайтесь тут ничего не натворить, господин Чхве. И, не дожидаясь реакции, он растворился в глубине ателье, за шторой, ведущей в подсобные помещения. Есан стоял на пороге открытой кабинки, вцепившись пальцами в край шторки, и смотрел на Чонхо. — Я сейчас умру, — одними губами произнес он. — Честное слово, просто возьму и умру прямо здесь. — Я могу помочь, — Чхве поднялся с кресла. — Нет! — он дёрнул шторку так резко, что металлические кольца с лязгом пронеслись по карнизу. — Как-нибудь сам справлюсь. Он остался один в этом маленьком замкнутом пространстве, пропахшем деревом и дорогой тканью, с идеально выглаженными брюками на крючке и пиджаком, распятым на плечиках, как бабочка в коллекции. Он потянулся к краям своей кофты. Ткань соскользнула с плеч, обнажая тело. Рубашка ждала его на плечиках, идеально выглаженная, пахнущая чистотой. Он снял её, встряхнул, и ткань послушно легла на его плечи, прохладная и скользкая. Он начал застегивать пуговицы. Первая. Вторая. Его пальцы дрожали. Он поднял взгляд в зеркало и вдруг провалился в бездну. Он помнит этот день. Ателье и Минги, огромный и неловкий, сосредоточенно сопел, пытаясь попасть пуговицей в петлю на манжете. Тогда было хорошо. Странно, неловко, но хорошо. А потом был благотворительный вечер. Белый пиджак, который он выбрал, пропитался кровью. Чужая кровь затекала под манжеты, оставляла тёмные пятна на идеально выглаженной ткани. Тело осело у его ног с глухим, мокрым звуком. Есан смотрел на свои руки и не узнавал их. Он моргнул. Зеркало в примерочной показывало ему его самого. Никакой крови. Только мягкий свет и запах ткани. Но пальцы всё равно дрожали. Он зажмурился и с силой провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть панику. Вдох. Выдох. Вдох. Рубашка была застёгнута наполовину криво, одна пуговица промахнулась мимо петли, ткань перекосилась, открывая ключицу. Всё же хорошо. Всё хорошо. Чонхо там, за шторкой. Они просто выбирают костюмы. Никто не нападает. Никто не умрёт. Всё хорошо. Он расстегнул рубашку, поправил перекос, начал заново. Пуговица. Петля. Пуговица. Петля. Его пальцы двигались медленно, деревянно, как не свои. — Ты чего там задумался? Я смотрю, ты уже пять минут стоишь и застегиваешь одну и ту же пуговицу. Голос Чонхо прозвучал так неожиданно, что Есан вздрогнул всем телом. Штора чуть приоткрылась, и в узкую щель просунулась голова с идеально уложенными волосами и тёмными глазами, полными беспокойства. — Всё в порядке, — уголки его губ дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку. — Просто пуговицы мелкие. Не попадаю. — Точно? — Точно, — Есан кивнул слишком быстро. — Ты иди, я сейчас. Пять минут. Он ждал, что Чонхо исчезнет за шторой, оставит его в покое. Даст ему время собрать себя обратно, склеить разбитое спокойствие по кусочкам. Вместо этого штора дрогнула снова, и тот шагнул внутрь. Ткань скользнула по его плечам и сомкнулась за спиной, отрезая их обоих. Он задернул штору до конца. — Чонхо, что ты… — начал он, отступая на шаг и упираясь спиной в холодную стену. — Дай сюда ногу, — Чхве медленно опустился на пуфик, его движения были плавными, неторопливыми. — Что? — Ногу, — он протянул руку и мягко взял его за щиколотку. — Обопрись. Есан потерял равновесие и инстинктивно опёрся ладонью о стену, когда Чонхо приподнял его ногу и поставил босую ступню прямо на край пуфика — между своих бёдер. Ткань идеально выглаженных брюк коснулась его кожи. — Нас могут увидеть… — выдохнул он. — Не увидят, — Чонхо даже не поднял глаз. Его взгляд был сосредоточен на чём-то другом. Его пальцы медленно прошлись по внутренней стороне его бедра, затем они подцепили край подтяжек, которые Кан так и не надел. — Ты их даже не примерил, — тихо сказал он. — Я не умею их надевать… — Я помогу. Есан молчал. Он смотрел на макушку Чонхо, на то, как свет лампы выхватывает отдельные каштановые пряди. Его пальцы вцепились в край рубашки, натягивая ткань вниз, прикрывая бёдра. Но рубашка была недостаточно длинной и ничего не скрывала. Чхве взял подтяжки. Резинка была плотной, но эластичной, приятно холодила пальцы. Он развернул одну лямку и накинул резинку ему на щиколотку. — Ты издеваешься, — выдохнул Есан, глядя, как чёрная полоска охватывает его ногу чуть выше косточки. — Нисколько. Его пальцы легли на резинку и начали медленно, сантиметр за сантиметром, тянуть её вверх. Ткань скользила по голени, обтягивая икру, затем замерла на мгновение у колена. Кан сглотнул, чувствуя, как под этим неторопливым движением кожа покрывается мурашками. Чонхо не спешил. Его пальцы двигались плавно, уверенно, будто он делал это сотни раз. Резинка перешагнула колено, охватила нежную внутреннюю поверхность бедра. Он наконец остановился, когда резинка плотно, но не туго, сомкнулась вокруг самого верха его бедра, почти у самого паха. Чёрная полоска ткани контрастно выделялась на бледной коже, врезаясь в мягкую плоть ровным, аккуратным следом. Чхве потянул рубашку вниз, расправляя складки. Затем, всё так же неспешно, зацепил металлический зажим подтяжки за край ткани. Он не спешил убирать руку. Его пальцы скользнули с ткани на кожу, туда, где резинка плотно обхватывала бедро. Он провёл подушечками пальцев по краю резинки, очерчивая круг, и затем медленно просунул кончики пальцев под тугую полоску ткани. — Не жмёт? — Не жмёт, — Есан покосился в сторону. — Ты специально? — Что именно? — Чонхо поднял на него взгляд. — Это все, — он дёрнул подбородком, указывая на свою ногу, на пальцы Чонхо под резинкой. — Ты же дразнишь меня… — Дразню, — согласился он просто. Он убрал пальцы из-под резинки, и его усмешка стала чуть шире. И, не дав ему времени возмутиться, он аккуратно снял его ногу с пуфика, опуская ступню обратно на пол. Его ладонь на мгновение задержалась на колене, поглаживая большим пальцем, затем скользнула ниже, к щиколотке. — Вторую ногу, — сказал он. Есан молча приподнял другую ногу. Чонхо повторил всё с той же неторопливостью. Резинка скользнула по голени, обтянула икру, замерла у колена. Но когда резинка доползла до колена, он вдруг остановился. Его пальцы замерли, а затем он наклонился и прижался губами к выступающей чашечке. Кан вздрогнул, и его колено рефлекторно дёрнулось, но тот удержал его мягкой хваткой. Вторая резинка легла на бедро идеально ровно, на той же высоте, что и первая. Чонхо так же аккуратно подцепил край рубашки. Пальцы скользнули под резинку подтяжек на правом бедре. Кончики пальцев прошлись по коже, ощущая под собой плотное натяжение эластичной ленты. Затем он запустил ладонь под вторую резинку на левом бедре чуть выше. Он потянул, притягивая Есана к себе за эти тугие резинки, за эти сжатые в ладонях бедра. Тот качнулся вперед, теряя опору, его колени уперлись в пуфик между бедер. Он замер, оперевшись на плечи Чонхо. Кан чувствовал, как пальцы касаются его голой кожи там, где резинки врезались в плоть, как ладони медленно, но уверенно обхватывают его бёдра, сжимая их в тёплый, неразрывный захват. Чонхо чуть сдвинул ладони, перехватывая бедра ближе к ягодицам. Его пальцы вжались глубже, разминая. Есан смотрел вниз. С этой высоты Чонхо казался другим. Обычно он возвышался над всеми, а сейчас Есан смотрел на него сверху вниз. И Чонхо, великий, неприступный, безупречный Чхве Чонхо, смотрел на него снизу вверх. Чхве прижался носом к его животу, прямо туда, где под белой тканью угадывался напряжённый пресс. — Господин Кан! — раздалось из-за шторы. Голос господина Вона был бодрым и деловым. — Я подобрал несколько вариантов ткани, буду признателен, если вы взглянете! Есан дёрнулся, но Чонхо удержал его за талию. — Сейчас выйдем, — сказал Чхве, не повышая голоса. — Не торопитесь, — в голосе портного послышалась едва уловимая усмешка. — Я пока разложу образцы. Голос господина Вона прозвучал так близко, казалось, портной стоял прямо за шторой. Есан смотрел на Чонхо, а тот даже бровью не повёл. Его пальцы всё ещё лежали на его бёдрах, медленно водили по выступающим костям таза. На его лице не было и тени смущения или вины. — Чонхо, — выдохнул Есан. Его голос сорвался на шипящий шёпот. — Отпусти. Сейчас же. — Ты даже брюки не надел. — Я не надену их, пока ты меня держишь! — Есан дёрнул бёдрами, пытаясь высвободиться, но хватка на талии только усилилась, притягивая его ближе. — Тогда, может, не будем торопиться с брюками? — он чуть склонил голову к плечу. — Если мы не выйдем через минуту, то что о нас подумают? — Мне всё равно, что он подумает, — пожал плечами Чонхо. — Я плачу ему достаточно, чтобы он думал что угодно, но молчал. — А мне не всё равно! — Кан чувствовал, как его уши полыхают огнём. — Я не хочу, чтобы он смотрел на меня и… и вспоминал, как мы тут… — Он не договорил, запутавшись в словах. — Как мы тут что? — он наклонил голову, его губы тронула улыбка. — Я всего лишь помог тебе надеть подтяжки. Разве нет? Есан резко с силой хлопнул рукой по плечу Чонхо. — Совсем рехнулся! Там человек ждёт, а ты… руки распускаешь… — Я не буду лезть, — сказал он. — Только, пожалуйста, оденься. Я очень хочу на тебя посмотреть. Кан закрыл глаза. Глубокий вдох. Выдох. Этот человек сведёт его в могилу. Честное слово, сведёт. Он развернулся к крючку, на котором висели брюки, и схватил их, даже не глядя. Он сунул ногу в штанину, запнулся о резинку подтяжки, чуть не упал, выругался сквозь зубы. Есан спиной чувствовал его взгляд — тяжёлый, внимательный, обволакивающий. Он любил этот взгляд. — Не смей вставать! — он услышал движение за спиной. — Я не встаю, — голос Чонхо звучал подозрительно близко, но ровно. — Я сижу.

***

Они вышли на крыльцо. Ночной воздух обжёг разгорячённую кожу, и Есан глубоко вдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение, сковавшее плечи. Он потянулся к карману за маской, но Чонхо мягко остановил его руку. — Подожди. Чонхо стоял перед ним, освещённый тёплым светом витрины, и смотрел на него своими бездонными глазами. Его пальцы поднялись и коснулись щеки Кана. — Ты даже не представляешь, как я горжусь тобой. Тот открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать какую-то глупость, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто стоял, позволяя пальцам скользить по своей щеке, очерчивать линию скулы. — Я серьёзно, — говорил он тихо. — Ты сегодня вышел в оживлённое место и вёл себя безупречно. Ты назвал своё имя портному, снял маску, стоял, пока тебя обмеряли. Для тебя это огромный шаг. Пальцы Есана бессознательно сжались на бумажной ручке пакета. Внутри лежали аккуратно сложенные рубашка, подтяжки, которые он так и не научился надевать самостоятельно. Пиджак сидел поверх его белой кофты под курткой. Брюки он тоже не стал снимать. — Если бы не ты, — тихо сказал Есан, глядя куда-то в район плеча Чонхо, — я бы там за шторкой, наверное, так и простоял до закрытия. Или вылез бы через чёрный ход. — Он усмехнулся, но усмешка вышла сбивчивой. — Так что это не я молодец. С тобой рядом мне спокойнее. — Ты всё равно молодец, — сказал он твёрдо. Его пальцы соскользнули со щеки, нашли его свободную ладонь и мягко переплелись с ней. Он потянул Есана за собой, уводя от тёплого света витрины в прохладу вечерней улицы. — Куда мы теперь? — спросил он, послушно следуя за ним. Его пальцы были холодными, но ладонь Чонхо грела их своим теплом. — Я обещал не вести тебя в дорогие места, — сказал он, не оборачиваясь. — Поэтому мы просто пойдём поужинаем. — И куда именно? — В одно кафе, — он сделал паузу. — У них есть веранда на втором этаже. Там тихо и почти никого не бывает в это время. Есан скептически прищурился, глядя на его затылок. Идеально уложенные волосы, безупречная линия плеч, пальто, стоимость которого превышала весь его гардероб. Этот человек вёл его в кафе с верандой. — Я не верю ни единому слову. — Прости, — Чонхо замедлил шаг. — Я понимаю, что сегодня… переборщил. С ателье, с костюмами. Надеюсь, я не испортил тебе настроение своим поведением. — Он выдохнул. — Это эгоистично, я знаю. Кан смотрел на него. На этого человека, который только что извинялся за то, что завалил его подарками, за то, что смотрел на него так, будто он — центр вселенной, за то, что не мог оторвать рук от его тела. И в груди разрасталось что-то тёплое, щекочущее. — Дурак… Ты ничего не испортил, — сказал он. — Ты просто действительно много тратишься. И я не знаю, как на это реагировать. Чонхо остановился. Они стояли посреди тротуара, мимо проходили люди, кто-то обогнул их, бросив любопытный взгляд, но Чхве, казалось, не замечал ничего вокруг. Он смотрел только на него. — Я не могу иначе, — сказал он просто. — Мне бесконечно хочется покупать тебе подарки. И одежду. И всё, на что упадёт твой взгляд дольше, чем на секунду. Он снова потянул его за руку, и они пошли дальше. Кан молчал, переваривая услышанное. Кафе нашлось через квартал. Маленькое, уютное, с лестницей, ведущей на второй этаж. Они поднялись и кафе действительно оказалось именно таким, как описал Чонхо — небольшим, тихим, с несколькими столиками на открытой веранде с живыми растениями в кадках. Свет был приглушённым, пахло кофе и выпечкой. Их провели к столику в помещении у окна. Есан снял куртку и сел, поставил пакет с покупками на соседний стул и, наконец, позволил себе расслабиться. Они сидели рядом тысячу раз, за рабочим столом, за обеденным столом, в машине. Но сейчас было по-другому. Это было свидание. Кан взял меню, просто чтобы занять руки, и уставился в него невидящим взглядом. — я никогда не думал, что смогу вот так… просто сидеть в кафе с кем-то, кого люблю, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — Я тоже, — сказал Чонхо. Есан поднял глаза от меню. Чужие пальцы лежали на столешнице, идеально выглаженные манжеты рубашки выглядывали из рукавов пиджака. Он смотрел куда-то в сторону, на плетёные кашпо у перил веранды. — И я до сих пор не знаю, как принимать то, что я не заслужил, не выиграл, не купил. Ты просто есть. И каждый день, когда ты рядом, я чувствую себя самым удачливым человеком на земле. — Чхве чуть наклонил голову, и на его губах появилась улыбка. Есан снова уставился в меню, но строчки расплывались перед глазами, не желая складываться в слова. — Ты уже решил, что будешь заказывать? — спросил Чонхо, и его голос снова стал ровным, деловым, но в уголках глаз всё ещё пряталась улыбка. — Я… Ещё не придумал. — Тогда думай. Я подожду. Есан сделал глубокий вдох и уткнулся взглядом в раздел с пастой. Карбонара. Болоньезе. Четыре сыра. Названия плыли перед глазами, не задерживаясь в сознании. Он был впервые в кафе с европейской кухней. — Я хочу попробовать карбонару, — сказал он, наконец остановив выбор на чём-то знакомом. Он поднял глаза от меню и посмотрел на него. — Но только при одном условии. — При каком? — Я плачу за нас сам. Чонхо застыл, его брови медленно поползли вверх, и на лице отразилось такое искреннее, почти детское недоумение, что Есану стало одновременно смешно и немного неловко. — Ты серьёзно? — Да, — Кан положил меню на стол. — Ты сегодня потратился на костюмы. На подтяжки, на рубашку, на галстук, который я даже надевать не умею… — Он перевёл дыхание. — Я тоже не бедный, Чонхо. И я хочу хотя бы раз… ну, чтобы ты не платил за всё. — Ты хочешь меня угостить? — Хочу. И что с того? Чонхо медленно усмехнулся. Он взял своё меню, раскрыл его и сделал вид, что внимательно изучает раздел с десертами. — Тогда я возьму пасту с морепродуктами, — сказал он, не поднимая глаз. — И, наверное, ещё что-нибудь на десерт. Раз уж меня угощают. Есан смотрел на него, на эту непривычную, почти шаловливую улыбку, на то, как Чонхо старательно прячет глаза за страницами меню, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, пушистое, совершенно неуправляемое. Официант подошёл минут через пять. Молодой парень с аккуратной стрижкой и натренированной улыбкой. Они сделали заказ и остались вдвоём. Есан смотрел в окно на вечернюю улицу, на прохожих. Он видел себя в отражении окна — в новом пиджаке, сидящего напротив Чонхо, и эта картинка казалась ему нереальной, вырезанной из чужой, более счастливой жизни. Им принесли кофе почти сразу. Две белые чашки на блюдцах, рядом с каждой маленькая ложечка и кусочек сахара. Хлебная тарелка оказалась плетёной корзинкой с тёплыми булочками, миниатюрными круассанами и ломтиками чиабатты. Есан взял круассан, отломил кусочек и отправил в рот. — Вкусно? — спросил Чонхо, наблюдая за ним. — Ага, — он кивнул, прожевывая. — Хочешь? — Я посмотрю, как ты ешь, — он покачал головой, но его улыбка стала шире. — Это звучит жутковато, — сказал Есан, но без тени обиды. Он отломил ещё кусочек круассана и снова отправил в рот. — Просто мне нравится на тебя смотреть. Есан поперхнулся кофе. Чонхо протянул ему салфетку с абсолютно невозмутимым лицом, но в глазах плясали черти. Пасту принесли минут через десять. Карбонара дымилась, щедро посыпанная тёртым сыром и хрустящим беконом. Паста с морепродуктами благоухала травами, на поверхности маслянисто поблёскивали кольца кальмаров и розовые креветки. Они ели молча, но это молчание было уютным, домашним, не требующим заполнения словами. Есан поймал себя на том, что впервые за долгое время не думает о том, как выглядит со стороны, не контролирует каждое движение, не пытается быть незаметным. — Я подумал, — сказал Кан, — что, может быть, когда ты вернёшься… Мы могли бы попробовать сходить в кино. Или ещё куда-нибудь. — Ты хочешь пойти в кино? — Чонхо замер с вилкой на полпути ко рту. — Я не знаю, — честно сказал он. — Я никогда не был в кино. Только смотрел фильмы на ноутбуке. Но, наверное, это другое? — Другое, — подтвердил он. — Мы сходим. Обязательно. — Только не покупай весь кинотеатр, — предупредил Есан, наматывая пасту на вилку. — Я хочу как нормальные люди. С попкорном и газировкой. — Попкорн — это пустые углеводы, — машинально ответил Чонхо. — Значит, буду есть пустые углеводы. С тобой. — Хорошо, будет тебе попкорн. Он смотрел, как Есан ест. Как его пальцы сжимают вилку чуть неуверенно, не так, как держат столовые приборы в ресторанах. Как он наматывает пасту на зубцы, замирает на секунду, проверяя, не упадёт ли, и только потом отправляет в рот. Как прикрывает глаза, когда ему нравится вкус. Как улыбается той самой улыбкой, которую Чонхо успел полюбить. — Ты снова на меня смотришь, — заметил он, не поднимая глаз. — Прости. — Я не против, — тихо сказал Есан. — Мне даже нравится. Его глаза сияли. Это слово «сияли» Чонхо никогда раньше не понимал. Ему казалось, что это поэтическое преувеличение, метафора для романов, которые он читал. Но сейчас, глядя на Есана, он видел это буквально: свет, который исходил из его глаз. Тёплый, золотистый, дрожащий на грани слёз счастья. Свет человека, который впервые в жизни позволил себе поверить, что у него есть будущее. И он понял, что разбивает ему сердце. Он опустил взгляд в свою тарелку. Паста остывала, теряя аромат. Он почти не чувствовал вкуса. Все сузилось до человека напротив, чьи глаза радовались от надежды на будущее, которое Чонхо уже мысленно разрушил. Все его обещания срывались с языка сами, без спроса, без разрешения разума. Чонхо не мог остановиться. Он смотрел, как загораются глаза Есана при каждом слове, и чувствовал, как внутри разрастается холодная пустота. Он не имел права это говорить. Он не знал, сможет ли выполнить хотя бы половину этих обещаний. Кан доедал карбонару. Он отодвинул пустую тарелку и взял чашку с остывшим кофе, делая маленькие глотки. Чонхо смотрел на него и чувствовал, как в груди что-то надрывается, скручивается в тугой, болезненный узел. Он хотел наклониться через стол и поцеловать его в уголок губ. Хотел схватить его за руку и бежать из этого кафе, из этого города, из этой жизни, куда глаза глядят, лишь бы подальше от того, что он задумал. — Ты все? — спросил Есан, кивая на его тарелку. — Да. Я не очень голоден. — Зря, — он с сожалением посмотрел на почти нетронутую пасту с морепродуктами. — Тут так вкусно. — Хочешь? — Нет, я наелся, — он покачал головой и улыбнулся. — Но спасибо. Официант унёс тарелки, принёс счёт в кожаной папке. Есан взял её, не глядя на Чонхо, достал карту и расплатился. — Пойдём? — спросил он. — Ты говорил про веранду, хочу посмотреть. — Да, конечно. Чонхо поднялся. Он взял пакет с покупками, забрал у него куртку, хотя тот пытался возразить. Они прошли через небольшой зал к стеклянной двери, ведущей на открытую веранду. Он потянул ручку. Дверь открылась с тихим, мелодичным звоном — колокольчик над дверью качнулся, приветствуя их ночным воздухом. Веранда была пуста. Несколько плетёных кресел с мягкими подушками, низкие столики с живыми суккулентами в керамических горшках, плетёные кашпо с плющом, свисающим до самого пола. В углу мерцала гирлянда из тёплых лампочек, накрученная на кованые перила. За перилами — пустая вечерняя улица, редкие прохожие, огни витрин. Есан сделал шаг. Его пальцы коснулись плюща, пропустили резные листья, затем он подошёл к перилам и положил ладони на холодный металл. Он смотрел вниз, на улицу, на людей, которые шли по своим делам, не подозревая о его существовании. — Здесь красиво, — тихо сказал он. Чонхо подошёл почти вплотную и мягко опустил ладони на чужую талию. Он прижался грудью к его спине, опустил подбородок на его плечо и закрыл глаза. Есан откинулся назад, позволяя весу своего тела полностью лечь на грудь сзади. — Ты замёрз? — спросил Кан. — Нет. — Тогда что? — Просто хочу быть рядом. Есан не спросил больше ничего. Он позволил ему держать себя, позволил его ладоням лежать на своей талии, позволил этому молчанию длиться вечность. Ветер шевелил его светлые волосы, доносил запах вечернего города — бензин, выпечка из ближайшей пекарни, сырая земля. — Знаешь, — вдруг сказал Есан, не оборачиваясь, — иногда мне становится страшно. — От чего? — От того, как всё хорошо, — его пальцы на перилах сжались сильнее. — Когда у тебя всё хорошо, ты должен радоваться. А я… боюсь. Его пальцы на талии Есана чуть дрогнули. — В моей жизни никогда не было ничего хорошего просто так, — продолжал Есан. — Если что-то случалось, значит, потом будет расплата. И чем лучше момент, тем страшнее ждать, что придёт следом. — Я тоже боюсь, — тихо сказал Чонхо. — Чего ты боишься? — он медленно повернул голову, чтобы видеть его лицо краем глаза. Его брови были нахмурены, в глазах застыла тревога. Чонхо не ответил сразу. Он смотрел куда-то вдаль, на огни города, на тёмное небо без звёзд. Его пальцы на талии чуть сдвинулись, обнимая его поперек живота. — Я боюсь, что однажды сделаю что-то не так. Что я не смогу дать тебе ту жизнь, которую ты заслуживаешь. — Какую жизнь я заслуживаю? — Спокойную. Безопасную. Свободную. Есан долго молчал. Ветер снова шевелил его волосы, доносил снизу приглушённый смех прохожих. — Я не хочу спокойную жизнь, — наконец сказал он. — Я хочу жизнь с тобой. Даже если она неспокойная. Чонхо почувствовал, как в груди что-то сжалось, превращаясь в комок, который невозможно проглотить. Он зажмурился, пряча лицо в светлых волосах, вдыхая их запах. — Придёт время, — сказал он, — и я откажусь от наследства. Он почувствовал, как тело Кана напряглось под его ладонями. Как его дыхание на мгновение остановилось, а затем вырвалось наружу коротким, сбивчивым вздохом. — Что? — он попытался развернуться, но тот удержал его, прижимая к себе. — Я откажусь от всего, — Чонхо говорил тихо, почти шёпотом, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я не знаю, когда это случится, но я это сделаю. Пальцы на перилах разжались, и он медленно, почти невесомо, накрыл ладонями руки Чонхо, всё ещё лежащие на его животе. — Зачем? — спросил он растерянно. — Зачем отказываться? — Я хочу жить с тобой. Съездить куда-нибудь, где никто нас не знает, показать тебе море. Настоящее, синее, тёплое. Чтобы ты мог войти в воду по пояс и не думать о том, кто следит за тобой с берега. — Его пальцы сжали ткань пиджака на талии. — Чтобы мы могли просто завтракать по утрам. Ходить в кино. Покупать продукты на неделю. Это всё, чего я хочу. Есан медленно повернулся в его руках. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые лишь сантиметрами воздуха. Его глаза в полумраке казались огромными, тёмными, влажными. — А если я скажу, что мне всё равно, где жить? Что мне не нужно море и не нужно кино? Что мне нужен только ты? Чонхо смотрел на него. На эти глаза, в которых плескалась такая бездна любви, такая отчаянная готовность принять его любым. — Я всё равно хочу тебе это показать, — сказал он. — Море. И кино. И всё остальное. Кан улыбнулся. Улыбка была робкой, неуверенной, но в ней уже прорастала надежда. — Тогда покажи, — тихо сказал он. — Когда придёт время. — Обещаю. Слово упало в тишину, как камень в тёмную воду, расходясь кругами. Чонхо смотрел, как улыбка Есана становится шире, как исчезает складка между его бровей, как расслабляются плечи, только что напряжённые до предела. И чувствовал, как это обещание разъедает его изнутри, как кислота. «Когда придёт время». Время, которое может не наступить. Время, которое он сам собирался украсть у них обоих. Он смотрел на его сияющие глаза, в которых отражались тёплые лампочки гирлянды, и думал о том, как легко ему сейчас поверить. Как легко поверить, что у них есть будущее. Что однажды они действительно уедут к морю, снимут маленький домик, будут просыпаться под крики чаек и засыпать под шум прибоя. Пусть Есан возненавидит его за все. Пусть живёт. Это всё, чего Чонхо хотел на самом деле. — О чём ты думаешь? — тихо спросил Кан. Его пальцы коснулись чужой щеки. Чонхо моргнул, возвращаясь в реальность. Он поймал ладонь, прижал к своей щеке и закрыл глаза. — О тебе, — честно сказал он. — Только о тебе. — Врёшь, — мягко сказал Есан. — О чем-то еще. — Думаю о том, как сильно люблю тебя. И как сильно боюсь потерять. Есан смотрел на него долго, не мигая. В его взгляде тревога, которую он пытался скрыть. — Ты не потеряешь, — сказал он твёрдо. — Я никуда не денусь. — Обещаешь? — Обещаю. Чонхо улыбнулся. Улыбка вышла кривой, почти болезненной. — Тогда мы квиты, — сказал он. — Ты мой должник, я твой. Есан кивнул. Его пальцы всё ещё лежали на щеке, большим пальцем он медленно водил по скуле, словно запоминая её очертания на ощупь. Они смотрели друг на друга в темноте. Расстояние между ними сокращалось с каждым вздохом, с каждым ударом сердца. — Поцелуй меня, — попросил Есан. И Чонхо повиновался. Он целовал его так, будто хотел запомнить вкус его губ навсегда, сохранить в памяти каждое движение, каждый вздох. Кан отвечал с той же отчаянной нежностью. Его пальцы запутались в волосах, притягивая его ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра. — Я люблю тебя, — выдохнул Чонхо в его губы. — Я знаю, — Есан улыбнулся сквозь поцелуй. — Я тебя тоже люблю. Чхве обнял его крепче, уткнулся носом в его волосы и закрыл глаза. Одна минута. Ещё одна минута этого счастья, которое он сам обрёк на уничтожение. Одна минута перед тем, как начать умирать.

♬ SPILL YOUR TIME — KatzPascale

1:32 ─────|──────── 9:04

***

В мастерскую стучались робко. Не требовательно, не настойчиво, так, будто человек снаружи несколько раз подносил руку к деревянной поверхности и отдёргивал, прежде чем наконец решиться. Минги замер у верстака. Светлая стружка завитками лежала на металлической плите, пальцы в масляных пятнах всё ещё сжимали отвёртку. Звук повторился. Три коротких стука. Он отшвырнул отвёртку, та со звоном упала в ящик с железным хламом. Он шагнул к двери, остановился, провёл ладонью по лицу, размазывая грязь по скуле. Второй шаг был уже решительнее, почти злым. Щеколда лязгнула. Дверь распахнулась наполовину. Солнце било со спины, превращая фигуру на пороге в чёрный силуэт. Но ему хватило увидеть ногу, одетую в строгие брюки, чтобы понять, кто это. Минги схватился за край двери, чтобы захлопнуть её обратно. — Подожди. Рука в чёрной перчатке метнулась вперёд и упёрлась в дверной косяк, останавливая движение. — Я ненадолго. Просто… выслушай. — Я сказал, что не хочу, — Минги упёрся плечом в дверь, пытаясь пересилить его. — Ты глухой? — Всего пять минут. — Нет! — Три. — Пошёл ты! Дверь дрогнула, но не закрылась. Сон, пыхтя, смотрел в щель, на перчатку, вцепившуюся в косяк с такой силой, что, казалось, кожа вот-вот лопнет на пальцах. И тогда он заметил. Минги моргнул. Ему показалось. Нет, не показалось. В другой руке Юнхо, сжимая пальцы вокруг стеблей так крепко, что они, наверное, вот-вот переломятся, был букет. Крупные белые пионы, перевязанные атласной лентой. Просто цветы. Много. У Минги на секунду отнялся язык. — Ты… — выдохнул он, перестав давить на дверь. — Это че за хуйня? Чон наконец-то открыл дверь. Его лицо, лишённое жизни, было напряжено до предела, губы сжаты в нитку. Но рука с букетом дрогнула и протянулась вперёд, прямо в проём. Механик смотрел на пионы. Потом на лицо Юнхо. Потом снова на пионы. — Выслушай меня, — голос его был тихим, без привычной стальной опоры. — Пожалуйста. Я всё объясню. Он сделал шаг вперед, и, прежде чем Минги успел сообразить, что происходит, холодные стебли в шуршащей бумаге ткнулись ему в грудь. Его пальцы рефлекторно сомкнулись на обертке. Он взял букет. Кто-то протягивает вещь — ты берешь. Не дай упасть. Не испорти. Вежливость, вбитая матерью с детства. Но сейчас это сработало как детонатор. Краска ударила в лицо мгновенно, обжигая щеки, уши, шею. Минги стоял на пороге собственной мастерской, сжимая в руках этот гребаный, идиотский, пафосный букет, и чувствовал, как горит огнем каждая клетка его тела. — Ты… — голос сорвался в хрип. — Ты охренел?! Ты зачем это притащил? — Чтобы ты взял. — Да нахуя?! — Просто выслушай, — повторил он шёпотом. Минги ненавидел себя за эту детскую неконтролируемую реакцию. Он чувствовал, как горит кожа под пристальным взглядом Юнхо, как предательски дрожит рука, сжимающая стебли. — Ты совсем ебанулся?! — выпалил он. — Ты мне цветы припёр? Мне? Я тебе кто, блять, тёлка на выданье? Чтобы я тут радовался, нюхал их и в обморок падал от счастья? Ты в своём уме вообще? Он орал, размахивался букетом, тыкая им в грудь Чона, совершенно не контролируя ни громкость, ни интонацию. Белые лепестки осыпались на пол, на их ботинки. — Я купил их для твоей матери, — ровно произнёс он. Минги замер. Его рука с букетом застыла в воздухе. — …Чего? — Для госпожи Сон. — Юнхо смотрел куда-то в сторону, на стеллаж с запчастями, на грязную тряпку, свисающую с ящика. Это была ложь. Юнхо и сам не знал, зачем купил эти цветы. Просто увидел их в витрине, когда ехал сюда, — огромные, кремовые, нелепо-прекрасные, и вдруг понял, что они нужны. Что-то требовало, чтобы он пришел не с пустыми руками. В его мире цветы дарили по поводу и без, ими задабривали, ими украшали, ими обозначали статус. Это был язык, на котором он умел говорить безупречно. Но здесь, перед дверью в прокуренную, пропахшую маслом мастерскую, язык изменил ему. Слова не складывались в предложения. Он не думал о гендерных стереотипах. Он вообще не думал, впервые за многие годы позволил себе действовать на импульсе. И теперь стоял, как мальчишка, пойманный на лжи, и не знал, как объяснить то, чего сам до конца не понимал. Минги смотрел на него. На его безупречное, лживое лицо. На скулы, заострившиеся от бессонницы. На тонкую кожу под глазами — тёмную, измученную. — Маме? — переспросил он сипло. — Ты приперся ко мне в мастерскую ни свет ни заря с этим веником, чтобы передать привет моей маме? Он сунул букет обратно, почти ткнув им в грудь Юнхо, но тот отказывался брать. — Забирай, сам ей отдашь. Я не курьер. — Я не могу сейчас к ней поехать. — А я не могу тебя видеть! — взорвался Минги с новой силой, тыча букетом в чужую грудь. — Ты понимаешь или нет? Я не могу смотреть на тебя и не думать о том, что ты… — Он запнулся, сжал кулаки. — Не знаю, кто ты! А ты приходишь с цветами, как будто ничего не случилось! Как будто мы просто поссорились из-за ерунды! — Я знаю, что это не ерунда. — Тогда зачем ты здесь?! — Затем, — наконец выдохнул он, — что если я уйду сейчас, ты никогда больше не откроешь. Минги смотрел на него. На этот букет, который Юнхо отказывался брать назад. На лицо, лишённое эмоций. — Уходи, — тихо сказал он. — Пока я не наговорил того, о чём потом пожалею. — Я… — начал он и осекся. — Что «ты»?! — он тряхнул букетом, и несколько лепестков осыпалось вновь. — Ты хоть соображаешь, что несешь?! И стоишь тут, смотришь на меня своими глазищами, и даже не краснеешь! — Минги… — Ты охотился за мной по заданию своего папаши, а сегодня притаскиваешь цветы, врешь про маму, и у тебя даже уши не горят! У тебя вообще совесть есть?! — Я пытаюсь извиниться. — Цветами?! — он взмахнул букетом, как флагом. — Ты пытаешься извиниться цветами?! Перед мужиком?! Серьезно?! Юнхо открыл рот, собираясь что-то сказать, но, видимо, передумал. Его плечи под тонкой тканью водолазки опустились на миллиметр. Он выглядел… потерянным. Не знающим, как правильно извиняться. Впервые за все время знакомства Минги видел его таким — не ледяным принцем, не безжалостным снайпером, а просто человеком, который понятия не имеет, что делать, но отчаянно пытается. И от этого зрелища внутри что-то болезненно сжалось. — Я не настроен на беседу. Я вообще не знаю, когда буду настроен. Может, никогда. А может, завтра. Я хрен его знает. Он говорил, а букет все так же сжимал в другой руке, словно прирос к ладони. Юнхо смотрел на эти сведенные пальцы, на осыпающиеся лепестки и молчал. — Ты меня слышишь? — Минги шагнул к нему, заставляя отступить к порогу. — Я не хочу разговаривать. Мне нужно переварить тот факт, что мой лучший друг на самом деле профессиональный киллер, который держал пистолет у моего виска. Это, знаешь ли, не усваивается за один вечер с соджу! Он толкнул Юнхо в грудь, несильно, скорее обозначая дистанцию, чем пытаясь причинить боль. — Уходи. Он взялся за край двери и медленно, не встречая сопротивления, потянул её на себя. Юнхо стоял на пороге, позволяя двери медленно отрезать его от мастерской. Щеколда с лязгом встала на место. Сон стоял, прислонившись спиной к холодной двери. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая тихие шаги за дверью, которые медленно, неохотно удалялись. Он опустил взгляд. Букет был в его руке. Он забыл его отдать. Забыл сунуть обратно, забыл бросить под ноги, забыл просто вышвырнуть в лужу у порога. — Сука, — выдохнул он в воздух. Он не знал, кого он имеет в виду. Юнхо. Себя. Эту гребаную ситуацию. Он поднял букет к лицу, тупо уставившись на крупные белые головки пионов. Они пахли сладко, приторно. Что с ними делать? Догнать? Сунуть обратно? Нет. Только не это. Он не будет бегать за ним. Оставить здесь? Завянут, сгниют, будут вонять через пару дней. Придется выбрасывать, но уже дохлые. Выбросить сейчас? Минги покосился на мусорное ведро у верстака, заваленное ссаными тряпками и пустыми пачками от сигарет. Как-то совсем погано. Жалко. Он не мог их выбросить. Не потому, что это цветы от Юнхо. Нет. Просто… просто жалко было. Красивые же. Кто-то их вырастил, срезал, завернул в бумагу, привез в магазин. А он сейчас возьмет и отправит их в помойку. Не по-людски как-то. Он вспомнил, что тот сказал про маму. И Минги снова скривился. Он не понесет их матери. Не будет он курьером между ними. Не хочет ничего от него передавать. И вообще, он сам может купить матери цветы, когда захочет, и без чужой помощи. Он еще раз посмотрел на букет. Белые, кремовые, нежно-розовые по краям. Красивые, если честно. Дурацкие, но красивые. — Блять, — повторил он уже тише, обводя взглядом мастерскую в поисках места. Может, в воду поставить? На пару дней хотя бы… В дверь постучали. Минги вздрогнул всем телом. Он почувствовал вибрацию спиной, нетерпеливые удары в поверхность, от которых сердце пропустило удар, а потом заколотилось с утроенной силой. Вернулся. Решил дожать. Сейчас откроет, а там опять эти глаза, этот голос, от которого хочется или убить, или… Он рванул щеколду, рывком распахнул дверь, уже открывая рот, чтобы рявкнуть, послать и захлопнуть дверь. На пороге стоял Хонджун. В своей вечной черной косухе, менее помятый, даже не с лохматыми волосами. — Че за кислая рожа? — буркнул Ким вместо приветствия, буравя его взглядом. Сон сдулся моментально. Плечи обвисли, хватка на двери ослабла. Он смотрел на Хонджуна и чувствовал, как внутри что-то неприятно екает, оседая холодным осадком на дне желудка. Не он. Конечно, не он. Юнхо ушел. Сам же прогнал. Сам захлопнул дверь перед его носом. Чего теперь ждать? Почему-то это разочарование оказалось сильнее, чем облегчение. — Тебе чего? — выдавил он хрипло и, не найдя более достойной опоры, просто уткнулся лбом в край двери. Хонджун скептически оглядел его позу, макушку, уныло прижатую к двери, и, видимо, решил не углубляться. — Диски надо забрать. Те, что вчера нашли. — А, диски, — он отлепился от двери, потер лоб рукой. — Щас. Подожди здесь. Он положил букет на ближайший ящик и скрылся в глубине мастерской, туда, где на краю стола все еще лежала папка с документами и дисками. Пальцы нащупали конверты, и взял их, уже разворачиваясь к выходу. По пути его взгляд снова упал на ящик у стены. Букет лежал там же, где он его оставил. И тут в голову пришла мысль. Он не сможет выбросить эти цветы. Рука не поднимется. Но если их выбросит кто-то другой — это уже не его ответственность, верно? — Есан у тебя? — донеслось с порога. Минги пожал плечом, даже не оборачиваясь. — С Чонхо тусуется. — Ясно. Хонджун принял протянутые диски, уже засовывая их во внутренний карман куртки, как вдруг что-то мягкое, большое и совершенно неожиданное ткнулось ему в грудь. Он рефлекторно схватил. Букет. Огромный, бело-розовый, с атласной лентой и уже слегка осыпавшимися лепестками. Теперь в его руках оказалось и то, и другое. Диски, перехваченные пальцами, упирались в нижние стебли. Белые головки пионов качнулись и ткнулись ему в подбородок. — Это ещё что за хуйня? — Ким уставился на цветы. Его брови поползли к волосам. — Цветы, — невозмутимо ответил он. — Я вижу, что цветы! — он рявкнул и попытался удержать диски и тяжелый букет так, чтобы ничего не упало на пол. — Нахуя ты мне их суешь? — Выброси по дороге, — Сон уже улыбался той широкой, фальшиво-беззаботной улыбкой, за которой обычно прятал всё, что не хотел показывать. — Спасибо! — Чего? Стой, ты… Дверь захлопнулась перед лицом Хонджуна. Он стоял под начинающимся мелким дождем, сжимая в руках шикарный, явно дорогой букет, и смотрел на дверь мастерской. — Выброси по дороге, блять, — передразнил он, пытаясь засунуть диски в карманы. Он оглядел пустынный переулок. Ни одной урны в радиусе видимости, только лужи, мусорные баки за запертыми воротами и наглый кот, уставившийся на него с подоконника соседнего здания. Он сделал несколько шагов в сторону проезжей части, увидев контейнер. Он сделал шаг. И остановился. Пальцы не разжимались на прохладной обёрточной бумаге. — Да ебаный же в рот, — выдохнул он, глядя на пионы. Они были крупные, тяжёлые, с бархатистыми лепестками. Нежные, бело-розовые, с едва уловимым сладким ароматом, который пробивался даже сквозь запах мокрого асфальта и выхлопных газов. Красивые, зараза. Хонджун прикусил кольцо в губе, разглядывая цветы с мрачной задумчивостью. Откуда они вообще у Минги? Дорогие, явно не с лотка у метро. Не иначе, тот самый Юнхо отметился. Он представил мажора, который тащится через весь город с этим веником, чтобы воткнуться в захлопнутую дверь. И почему-то эта картина не вызвала привычного злорадства. Ким вспомнил свой чердак. Пыльные стеклянные банки с засохшими букетами, которые он перевязывал бечевкой и ставил вверх ногами сушиться. Гербарии, вложенные между страницами старых книг, рассыпающиеся в труху. Ему всегда было жалко выбрасывать цветы. Он перехватил букет поудобнее, прижимая мокрые стебли к куртке. Диски всё ещё торчали из кармана, мешая, но он как-то пристроил их, засунув глубже. Потом перевёл взгляд на машину, припаркованную в тени дерева за углом. В тёмном салоне угадывался силуэт, неподвижный и терпеливый. Сонхва ждал. И тут его осенило. Он развернулся и зашагал к машине, прижимая цветы к груди, пряча их от дождя. Пак даже не увидел, что у него букет, опустив взгляд в телефон, пока Хонджун не плюхнулся на пассажирское сиденье и не хлопнул дверью, всучив пионы прямо в лицо. — На, — буркнул он, глядя в боковое стекло. — Минги просил выбросить, но жалко стало. Сонхва не сразу понял, что именно врезалось ему в грудь. Его пальцы, только что спокойно державшие телефон, инстинктивно сомкнулись на прохладной бумаге, удерживая то, что он буквально втиснул ему в руки. Он опустил взгляд и завис. Букет был огромным, тяжелым, неожиданным в этом пространстве, пропахшем кожей салона и мокрым асфальтом. Десятки, может, больше сотни бутонов громоздились друг на друге, трепетали влажными от дождя лепестками. Атласная лента, идеально завязанная пышным бантом, промокла на концах и потемнела. Сонхва медленно перевел взгляд с букета на Хонджуна. Тот сидел, демонстративно отвернувшись к окну. Его профиль в тусклом свете пасмурного утра был безучастным. Мокрая прядь рыжих волос прилипла к виску. — Откуда они? Хонджун дернул плечом. — Понятия не имею. Минги всучил, сказал выбросить по дороге. — Он наконец соизволил повернуть голову, скользнул взглядом по пионам, по лицу Сонхва и тут же отвернулся обратно. — Но я думаю, это Юнхо приходил. С извинениями, видимо. Пальцы Пака осторожно коснулись влажного атласа ленты. Он поправил её, расправил сбившийся угол, разгладил складку на оберточной бумаге. — Правильно ли забирать чужие подарки? — спросил он, не поднимая глаз от цветов. — Забей. Он всё равно хотел их выкинуть. Даже сам выбросить не смог, переложил ответственность, — он поморщился. Сонхва прижал букет к груди, придерживая его согнутой рукой. Лепестки касались его подбородка, пахли сладко. — Почему ты не выбросил? Ким напрягся. Его пальцы, до этого спокойно лежавшие на колене, вдруг сжались, вминая ткань джинсов. — Я не собираюсь копаться по помойкам в поисках ночлега для букета. Психотерапевт глядел на пионовые головки, идеально совершенные в своей нежной, бархатистой красоте. Его пальцы скользнули по лепестку самого крупного, центрального бутона. Движение было почти невесомым — подушечка указательного пальца осторожно, едва касаясь, прошлась по краю, чувствуя прохладную, упругую гладкость. Лепесток дрогнул, но не осыпался. Сонхва нравились цветы. Правда, он больше всего любил тюльпаны. Весенние, стройные, с четкими линиями лепестков. Они пахли едва уловимо, ненавязчиво. В них была какая-то сдержанная, аристократичная элегантность, которая всегда находила отклик в его душе. Он никогда обычно не говорил об этом вслух. В его квартире стояли только несколько горшков с неприхотливыми растениями, которые могли выжить в условиях его хронической занятости и забывчивости. Но пионы… Пионы были роскошными. Неприлично, вызывающе роскошными. Пышные, тяжелые, пахнущие так сладко, что кружилась голова. Они требовали восхищения. И сейчас, прижатые к его груди, влажные от дождя, они казались дышащими. Сонхва вспомнил, как однажды, будучи пьяным, проговорился о своей любви к цветам Хонджуну. Кажется, это было на его кухне, когда Хонджун впервые его поцеловал. И Ким тогда рассмеялся. И добавил что-то еще язвительное, что Пак уже не запомнил, потому что в тот момент ему стало неловко от собственной откровенности. Но сейчас, глядя на пионы в своих руках, чужие цветы, не предназначенные ему, переданные случайно, как ненужная вещь… Все равно. В глубине души что-то теплело. Хонджун мог бы выбросить этот букет, у него была на это четкая инструкция. Ему было плевать на чужие извинения, на чужую романтику, на чужую неловкость. Это было не его дело. Не его ответственность. Но он не выбросил. — Надо поставить их в воду, — сказал Сонхва, и его голос прозвучал непривычно мягко, почти мечтательно. Хонджун покосился на него краем глаза, быстро, стараясь не выдать интереса. Его длинные пальцы все еще гладили лепестки, касались влажной ленты, расправляли сбившуюся бумагу. Взгляд, обычно такой отстраненный, был сейчас… зачарованным. Он выглядел как ребенок, увидевший витрину с игрушками. Хонджун сжал губы. — Поехали уже, — выдохнул он. — Хватит с ними нянчиться. Дома в вазу поставишь, если у тебя вообще есть ваза. — Есть, — тихо ответил Сонхва, все еще глядя на букет. — Я купил два года назад, но ни разу не использовал. — Ну вот, — сказал Хонджун в стекло, за которым моросил дождь. — Повод нашелся. Пак улыбнулся. — Да, — сказал он, прижимая букет ближе. — Не воображай себе ничего, — сказал Ким, не поворачивая головы. — Я и не воображаю. — Воображаешь. Я вижу. — Хорошо, не буду. Он опустил букет на колени, осторожно, чтобы не помять. — Долго ты там возился, — сказал он и завёл двигатель. — Диски взял? — Взял, — Хонджун похлопал по внутреннему карману куртки, где лежали конверты. Машина мягко катилась по мокрому асфальту, дворники смахивали с лобового стекла набегающие капли. В салоне было тепло, пахло листвой с улицы и сладким ароматом пионов, которые Сонхва так и держал на коленях, придерживая рукой на поворотах. Хонджун молчал, уткнувшись лбом в стекло, наблюдая, как дождь чертит на нём косые линии. Пак смотрел на дорогу, но краем глаза все время возвращался к нему. — У тебя же дома инструменты есть, — сказал он негромко. — Есть. И что? — Мне интересно, — Сонхва сделал паузу, его пальцы на руле чуть сжались. — Ты никогда не рассказывал про свою музыку. Ты просто сидишь и сочиняешь? Или сначала текст, потом музыка? Или наоборот? Ким медленно повернул голову, отлепился от стекла. Его взгляд, прищуренный, настороженный, уперся в профиль. — Ты сейчас серьезно? — Вполне. — Зачем тебе это? — Хочу послушать твою музыку. Хонджун смотрел на него несколько секунд, и на его лице медленно, словно нехотя, проступало выражение недоверия и чего-то еще, что он упорно пытался запихнуть поглубже. — Ты уже вдоволь нарылся в моих рисунках. Достал оттуда все, что хотел. Теперь до музыки моей добраться хочешь? Сонхва не ответил сразу. Он плавно перестроился в правый ряд, пропуская вылетевшую с второстепенной дороги машину, и только потом заговорил. — Мне интересно, чем ты занимаешься. Как это вообще бывает — создавать что-то из ничего. — Нет уж, — отрезал он, глядя на мутные ручьи. — Музыку я тебе не дам послушать. Ни у меня дома, ни где-либо еще. — Почему? — Потому что нечего там слушать! Старые демки, недоделанные наброски, которые валяются на сраном жестком диске уже лет пять. Ни сведения нормального, ни продакшна. Минги и так меня заебал, вечно ноет, что я забросил музыку, что надо доделать альбом, что фанаты ждут… Он запнулся, поняв, что сболтнул лишнее. Сжал губы так, что кольцо впилось в верхнюю. — У тебя есть фанаты? — Сонхва повернул голову, и в его темных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Не твое дело, — отрезал он. — И вообще, мы не за этим едем. — Он похлопал ладонью по внутреннему карману куртки, где лежали диски. Пак помолчал. Его пальцы легко, почти ласково скользнули по влажному атласу банта на букете. — Но если когда-нибудь захочешь показать… — начал он. — Не захочу. — …я бы послушал. Хонджун резко повернулся к нему, и его глаза впились в лицо Сонхва с какой-то отчаянной требовательностью. — Чего ты добиваешься? — буркнул он. — Я тебе вчера сказал все. Никакой любви. Никаких отношений. Никаких «давай я послушаю твои грустные песенки». Я тебе не пациент и не… игрушка. Скоро автограф просить начнешь? — Автограф не помешал бы. Для коллекции. — Пак едва заметно улыбнулся уголком губ. — Да пошел ты, — беззлобно огрызнулся он и снова уткнулся в окно. Светофор щелкнул, переключился на зеленый. Сзади нетерпеливо сигналили. Сонхва перевел взгляд на дорогу, плавно тронулся с места. — Я не настаиваю, — добавил он тихо. — Просто спросил. Ким смотрел вперед, на бесконечную ленту мокрого асфальта, на капли, разбивающиеся о стекло, на дворники, которые раз за разом открывали и закрывали вид. — У меня ничего не выходит последние три месяца, — сказал он наконец. — Я сажусь за инструмент или за компьютер, и из меня лезет одно и то же дерьмо. Одни и те же аккорды, одни и те же слова. Все, что я написал, — это мусор. Неоконченные наброски, которые я ненавижу, но не могу выкинуть. Потому что если выкину их, не останется вообще ничего. Он замолчал. Дождь бил по крыше, заглушая тишину. — Просто не знаю, зачем это теперь нужно. — Затем же, зачем и рисунки, — сказал Сонхва. — Чтобы выпустить наружу то, что внутри. Хонджун смотрел в окно и не понимал, зачем вообще он с ним это обсуждает. — Внутри у меня сейчас только одно, — сказал он. — Сомнения, нахуя я вообще согласился тащиться с тобой в такую погоду, чтобы ковыряться в дисках сомнительного происхождения. Машина свернула во дворы, замедляя ход. Сонхва аккуратно припарковался у знакомого здания, заглушил двигатель. — Пионы забери, — Ким открыл дверцу и вышел под дождь, на ходу натягивая капюшон худи под курткой. — А то так в машине и сгниют. Пак взял букет с коленей осторожно, стараясь не осыпать лепестки. Он открыл дверь, и в салон ворвался холодный, влажный воздух, смешанный с запахом мокрой листвы. Хонджун уже стоял у подъезда, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Капюшон сполз набок, открывая мокрую рыжую прядь, прилипшую ко лбу. Он не смотрел на Сонхва, когда тот поравнялся с ним. Дождь остался снаружи. В полутемном холле пахло сыростью и старой штукатуркой. Сонхва стряхнул воду с плеч, поправил воротник. Лифт заскрипел, принимая их в свое тесное нутро. Двери сомкнулись, отрезая серый свет дождливого дня. Ким стоял, прислонившись спиной к холодной стене кабины, и смотрел, как бегут цифры этажей. Пак смотрел на его отражение в полированной поверхности двери — размытое, искаженное, но все равно узнаваемое. — Жалко, что не хочешь показывать, — тихо сказал он. — Я сказал — нет. — Я помню. Цифра этажа загорелась и погасла. Двери лифта разъехались, выпуская их в темный коридор. Хонджун шагнул первым, доставая ключи. Его пальцы слегка дрожали то ли от холода, то ли от чего-то еще. Ключ провернулся в замке с тем особенным, глуховатым лязгом. Дверь поддалась с неохотным скрипом, впуская их в полумрак прихожей, пропахшей красками и еще чем-то неуловимо родным, въевшимся в стены. Сонхва переступил порог следом, и букет в его руках словно осветил это пространство. Он придержал пионы одной рукой, другой потянулся к шнуркам. Разулся, аккуратно поставил ботинки рядом с разномастной обувью и, не выпрямляясь, подал голос, глядя снизу вверх на застывшего хозяина. — Есть какая-нибудь емкость? Хоть что-то, куда можно поставить их в воду. Пока не завяли окончательно. Хонджун уже стащил куртку и, не глядя, набросил её на свободный крючок у двери. Его пальцы потянулись к внутреннему карману, проверяя, на месте ли диски. — Сейчас гляну, — он перевел взгляд с пионов на лицо Сонхва. — Наверху что-то должно быть. Он скинул кеды, даже не нагибаясь, просто наступив на пятку одного носком другого, и, не оборачиваясь, исчез в глубине квартиры. Тяжелые шаги застучали по ступеням, удаляясь наверх, стихая. Сонхва остался один. Он медленно выпрямился, оглядывая прихожую. Здесь ничего не изменилось с его прошлого визита — того самого, который закончился дракой, осколком в ладони и странным перемирием. Те же крючки на стене, та же потертая обувная полка, тот же запах красок и дерева. Он сделал шаг в пространство. Пионы в его руках покачивались, роняя на пол редкие капли дождя. Он придвинулся ближе к стеллажу, придерживая букет согнутой рукой, словно ребенка. Свободная рука потянулась к корешкам, выстроившимся в неровные ряды. Книги. Много книг. Не те аккуратные, подобранные по цвету и размеру собрания, которые Сонхва привык видеть у себя на полках. Здесь царил хаос — потрепанные томики соседствовали с дешевыми детективами в мягких обложках, биографии художников были задвинуты в угол. На одной полке примостился обшарпанный анатомический атлас, судя по состоянию, читанный много раз, с загнутыми уголками страниц. Рядом с книгами, занимая отдельные секции, стояли пластинки. Сонхва склонил голову, вглядываясь в конверты. Он ожидал увидеть здесь тяжелый рок, агрессивный металл, может быть, индастриал, ту музыку, которая, как ему казалось, соответствовала внешнему образу Хонджуна. И это здесь действительно было. Ряды черных, красных, серых обложек с черепами, шипами, абстрактными узорами. Но рядом, втиснутые между ними, совершенно неожиданно обнаружились другие имена. Его пальцы осторожно коснулись края конверта. Он не вытаскивал пластинку, просто гладил картон, словно проверяя реальность этой находки. Здесь, на этих полках, открывался кто-то другой. Нежный вокал, воздушные гитары, музыка, которая не кричит, а дышит. Он и представить не мог, что Хонджун способен слушать такое. И то, и другое, и третье — всё это помещалось в нём одновременно, не исключая, а дополняя друг друга. Ему тоже нравилась эта музыка. И тихая, и надломленная, и бесконечно красивая. Французская музыка, которую он собирал когда-то. Альбомы Portishead, заслушанные до дыр в студенчестве, когда ему казалось, что только Бет Гиббонс понимает, каково это — чувствовать слишком много и не иметь возможности выплеснуть это наружу. У него самого когда-то был проигрыватель. Он покупал пластинки не столько ради музыки, ее можно было слушать в любой момент с телефона, сколько ради эстетики. Потом он убрал проигрыватель в коробку, когда переезжал в новую квартиру. Потом коробка перекочевала на полки шкафа. Потом он перестал о ней вспоминать. Он продолжал листать пластинки почти машинально, букет все так же покоился на сгибе его левой руки. Правая перебирала конверты, задерживаясь на знакомых именах, удивляясь новым, неожиданным. И вдруг. Portishead. Dummy. Словно привет из другой жизни. Сонхва замер, глядя на обложку — синюю, с размытым, нечетким изображением женщины в платье, сидящей в странной, неестественной позе. Альбом, который он слушал бесконечное количество раз, лежа в темноте своей квартиры, глядя в потолок и пытаясь понять, почему внутри так пусто. У него не было этой пластинки. Он все собирался купить, но руки так и не дошли. Пальцы все еще касались края конверта, когда скрип за спиной заставил его обернуться. Хонджун стоял в двух шагах от него, в руках он держал большую стеклянную банку. Он смотрел на Пака. На его пальцы, замершие на конверте. На пластинку, которую тот рассматривал с таким странным, непривычно мягким выражением лица. — Нашёл, — сказал он коротко, чуть приподняв банку. — Пойдет? — Да, вполне, — Сонхва медленно, словно нехотя, убрал руку от пластинки. Хонджун отвел глаза. Он направился к раковине на крохотной кухне и открыл кран. Звук воды, наполняющей стекло, заполнил тишину. Он стоял спиной к нему и наполнял банку. Струя била в стекло с ровным, успокаивающим звуком, постепенно поднимая уровень воды. — Вся эта коллекция, — начал он, не оборачиваясь и глядя на поднимающуюся воду, — если что, стоит целое состояние. Пак стоял, прислонившись плечом к дверному косяку кухни. Пионы он теперь прижимал к груди обеими руками, и его глаза смотрели на чужую спину с тем самым нечитаемым, глубоким вниманием, от которого у того обычно начинало зудеть под лопатками. — Я в курсе, сколько стоят пластинки, — тихо сказал Сонхва. Хонджун наконец обернулся полностью, держа банку обеими руками. — У меня тут, — он кивнул куда-то в сторону гостиной, — еще кассеты есть и проигрыватель для них. На барахолке нашёл лет пять назад. Сонхва склонил голову, слушая внимательно, не перебивая. — Сейчас мало кто пользуется старыми вещами. Все есть в телефонах, удобно, быстро. А кассеты — геморрой. — Он поставил банку на столешницу, промокнул мокрые пальцы о подвернувшееся полотенце. — Но мода, она цикличная. Некоторые начинают вновь искать проигрыватели для кассет и старый винил. Ким поднял на него взгляд — быстрый, колючий, проверяющий, не смеется ли. Но Сонхва не смеялся. Он стоял, прижимая к себе чужие цветы, и смотрел на него с той своей странной, спокойной внимательностью, от которой невозможно было спрятаться. Пак шагнул вперед, в тесное пространство кухни. Расстояние между ними сократилось до полуметра. Он аккуратно, стараясь не задеть листья и лепестки, погрузил стебли в прохладную воду. — Им тесно, — заметил Сонхва, разглядывая, как пионы упираются в края банки. — Переживут. Пак смотрел на цветы, на прозрачную воду, на отражение лампы в стекле. И на отражение человека рядом с ним — размытое, искаженное кривизной банки, но такое знакомое уже. Не поворачиваясь, не предупреждая, Пак просто сместился вправо на полшага и зашел ему за спину. Хонджун почувствовал это раньше, чем увидел, по тени, накрывшей его плечо, по теплу, приблизившемуся к лопаткам, по тому, как изменилось давление воздуха в крошечном пространстве кухни. Он замер, его пальцы, все еще державшие край полотенца, побелели в суставах. Большие ладони проникли в пространство между его руками и телом. Длинные пальцы сомкнулись на его животе, прижимаясь к ткани. Грудь коснулась спины Хонджуна, плечо накрыло плечо, и подбородок опустился на впадинку между ключицей и трапецией. — Надо пойти посмотреть, что на дисках, — сказал Сонхва негромко. Ким дернулся, инстинктивно пытаясь высвободиться, но тот держал крепко. — Ты охерел?! — он рванулся, схватился за чужие пальцы, вцепившиеся в его живот, пытаясь их отодрать. — Совсем берега потерял? Убери руки, говорю! Он дергал, тянул, но ладони, казалось, приросли к нему. Не сжимались сильнее, не пытались удержать насильно, просто не отпускали. Он наконец вцепился в запястья и с силой дернул их в стороны, размыкая кольцо на своем теле. — Совсем ебанулся, — выдохнул он, глядя на Сонхва исподлобья. — Будешь теперь постоянно ко мне лезть? Пак опустил руки. Его лицо, освещенное тусклой лампой, оставалось бесстрастным, только в темных глазах мелькнуло что-то. Он чуть склонил голову к плечу — жест, который Хонджун уже научился распознавать как предвестник какой-нибудь заковыристой фразы. — Вчера ты не возражал, когда я к тебе лез. Наоборот, сам инициировал телесный контакт. Несколько раз. Его челюсть дернулась, скулы обозначились резче. Ким, резко развернувшись, врезался плечом в косяк, чертыхнулся и исчез в глубине квартиры. Сонхва проводил его взглядом. Уголок его губ дрогнул, и он поправил пионы в банке. Один стебель упрямо клонился к краю, и он аккуратно вернул его в центр, прижав к остальным. Пальцы задержались на влажном лепестке, разгладили сгиб. Из соседней комнаты донесся тяжелый стук — что-то уронили, может быть, кресло задели, а может, нарочно грохнули кулаком по столу. Пак вытер руки о полотенце и неторопливо двинулся на звук. В комнате, которую Хонджун, видимо, использовал как студию, царил творческий хаос. Стол был завален бумагами, мусором, техникой и пустыми кружками. Ким уже сидел в кресле, вцепившись в край столешницы, и смотрел на экран компьютера с таким видом, будто тот был виноват во всех мировых проблемах. Шаги сзади него остановились. Он резко обернулся в кресле и уткнулся взглядом в пряжку ремня на брюках Сонхва. Пришлось задрать голову вверх. По позвоночнику пробежал неприятный холодок, когда он встретился с этими немигающими глазами. — Ты специально надо мной нависаешь? — прошипел он. — Нет, — Сонхва опустил взгляд на него. — Просто ты сидишь. — И что? — А я стою. — Великолепно. Сядь уже куда-нибудь, не маячь над душой. Он выудил внешний дисковод — старый, в потертом сером корпусе. Подключил к компьютеру, дождался, пока система пискнет, опознавая устройство. Потом, все так же не глядя на Сонхва, вытащил конверты с дисками. Положил на стол перед собой. Он извлек один, повертел в руках, разглядывая нечитаемую маркировку, и вставил в лоток дисковода. Дисковод зажужжал, пытаясь прочесть диск. На экране запрыгали папки. Пак аккуратно переложил журналы на стол, взял освободившийся табурет. Он сел рядом, и его колено оказалось в опасной близости от подлокотника чужого кресла. Хонджун дернул плечом, не оборачиваясь, не комментируя. Его пальцы взяли мышку, открывая одну папку за другой. — Тут какая-то хрень, — пробормотал он. — Дай посмотрю, — Сонхва подвинулся еще ближе, почти касаясь плечом его плеча. Ким стиснул зубы. — Ты можешь сидеть нормально? — прошипел он, не поворачивая головы. Сонхва, однако, и не думал отодвигаться. Его пальцы потянулись к мышке, накрывая руку Хонджуна. Тот дернулся, пытаясь высвободить руку. — Отпусти, я сам открою, — раздраженно бросил он. — Открывай. Ким кликнул по папке. На экране высветился список видеозаписей. Он открыл первый файл. На экране загрузилось окно плеера. Чёрный квадрат, полоска времени, несколько секунд тишины, и видео пошло. Сначала было темно. Потом камера дёрнулась, меняя ракурс, и изображение обрело резкость. Ребёнок. Слишком худой для своего возраста, с острыми лопатками и тёмными кругами под глазами, которые даже на этом зернистом, плохо освещённом видео проступали отчётливо. Он сидел на стуле посреди пустой комнаты. Поза была неестественной, плечи сведены вперёд, голова опущена, пальцы вцепились в край сиденья. Чья-то рука вошла в кадр. Пальцы легли на затылок ребёнка. Ребёнок поднял голову. Его глаза, огромные на бледном лице, встретились с объективом камеры. В них не было слёз. Только пустота. Хонджун даже не понял, когда успел нажать на паузу. Палец застыл на кнопке мыши, вдавив её до хруста. Изображение замерло на сером, нечленораздельном кадре. В ушах шумело. Где-то рядом, в сантиметре от его плеча, раздался скрежещущий звук. Табурет качнулся и завалился набок, но он даже не обернулся на грохот. Сонхва встал и отошел. Он стоял спиной к нему и монитору. Его ладони взметнулись вверх и впились в лицо. Пальцы с силой вдавились в кожу, сминая переносицу, нажимая на веки. Ким сидел. Мышь все еще была зажата в его пальцах. Он смотрел на застывший экран и не видел ничего, кроме того кадра. Внутри него что-то рухнуло. Челюсть свело так, что зубы, кажется, начали крошиться от давления. За его спиной, у самого выхода из комнаты, стоял Пак. Его ладони медленно сползли с лица, пальцы левой руки сдавливали правое запястье, сжимали, разжимали, снова сжимали в бессознательном, успокаивающем ритме. Движение было механическим, почти навязчивым. Большой палец водил по коже туда-обратно. Туда-обратно. Даты. Даты на дисках. Не года производства. — Это даты рождения, — голос Сонхва прозвучал придушенно, будто он говорил сквозь сжатое горло. Или сквозь ладони, которые он так и не убрал от лица. Хонджун не обернулся. Он слышал шаги Пака, как тот сделал шаг, еще один, но не приближаясь, а смещаясь вдоль стены. — 2009. 2010. 2011. — Голос психотерапевта был механическим, лишенным интонаций. Ким наконец разжал пальцы, отпуская мышь. Пластик жалобно скрипнул, возвращая форму. Он медленно, с неестественным спокойствием, закрыл проигрыватель. Убрал курсор в угол экрана. Он смотрел в одну точку. Пальцы Сонхва сжали запястье так сильно, что ногти впились в кожу. Сколько их? Сколько ещё таких дисков существовало? Сколько детей прошло через эту камеру, фиксирующую каждую секунду их агонии? Он не заметил, что перестал дышать. — Подойди сюда. Сонхва не сразу осознал, что обращаются к нему. Его взгляд, расфокусированный, блуждал где-то по стыку стены и потолка, пальцы продолжали бессознательно тереть запястье. — Сонхва. — Хонджун медленно повернул голову. Теперь резче. Требовательнее. Пак моргнул и увидел, что спина мужчины, развернутая к нему, но голова повернута через плечо, и взгляд — тяжелый, усталый, но удерживающий его в фокусе. Он шагнул вперед. Нога задела опрокинутый табурет, который он сам же и смахнул минуту назад. Пак наклонился, поднял его одной рукой, почти не глядя, поставил на ножки. Ким заметил покрасневшие следы на чужом запястье. Его собственные пальцы, лежавшие на столешнице, медленно сжались в кулак, потом разжались. Он перевел взгляд на монитор — черный, пустой, с одной единственной папкой, оставленной открытой. — Похоже на видео для черного рынка, — сказал Хонджун, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Чем младше ребенок, чем дольше длится… видео, тем выше цена. Сонхва слушал. Он сделал шаг в сторону, где громоздились горы пустых кружек, пластиковых стаканчиков из-под кофе. Руки сами потянулись к ближайшей кружке с налетом на дне. Он взял ее, поставил на освободившийся участок столешницы. Потом взял следующую и поставил рядом. Пальцы сомкнулись на пластиковом стаканчике, смяли его в гармошку, бросили в урну у стола. Кружка. Еще одна. Еще стаканчик. Еще. Движения были почти судорожными. Он не смотрел на то, что делает, взгляд оставался пустым, направленным куда-то сквозь предметы, которые он переставлял. Собирал мусор в одну кучу. Расчищал поверхность. Наводил порядок на чужом столе, потому что внутри него самого порядка не было и не предвиделось. — Я больше ничего не понимаю, — сказал он. — Я думал, мы знаем, с чем имеем дело. — Он схватил очередную кружку с трещиной по ободку. Поставил ее рядом с двумя другими, выровнял по невидимой линейке. — А это… — его пальцы зависли над столом, не находя новой цели. — Этому нет объяснения. Он замолчал. Рука его, так и не нашедшая очередную кружку, безвольно опустилась. — Я даже не знаю, с чем мы имеем дело, — выдохнул он. — Масштаб. Мы даже близко не представляем масштаб. Хонджун смотрел на него. На эти нервные, бессмысленные движения. На то, как длинные пальцы сейчас бестолково переставляли грязную посуду с места на место, пытаясь навести порядок. — Пак, — сказал он. Сонхва не остановился. Его пальцы нащупали салфетку смятую, в пятнах засохшего кофе. Он аккуратно сложил ее вчетверо, потом еще раз, превращая в маленький, идеально ровный квадратик. — Прекрати, — голос Хонджуна стал тверже. Салфетка легла в урну. Сонхва потянулся к стопке бумаг. — Я сказал, прекрати, — рука метнулась и сомкнулась на чужом запястье. Сонхва застыл. Его пальцы, не дотянувшиеся до бумаги, медленно разжались. Он смотрел на руку Хонджуна, обхватившую его запястье, и впервые за последние несколько минут, казалось, действительно увидел то, что делает. — Я не знаю, что делать, — сказал он тихо.

***

Тишина в доме была особенной, она впитывалась в стены, оседала на клавишах органа. Чонхо сидел за инструментом. Не играл, положив ладони на холодные клавиши, не нажимая их. Он провёл большим пальцем по клавише «до». Инструмент отозвался тихим, глубоким гулом, словно вздохнул. Мысли текли медленно, вязко, как перегретый воск. Он услышал их раньше, чем увидел. Ночной воздух ворвался в оранжерею вместе с грохотом выбитых стекол. Осколки посыпались на мраморный пол, смешиваясь с землей из разбитых кадок. Фигуры в черном двигались быстро, целенаправленно, ведомые планом поместья. Первая пуля разнесла горшок с орхидеей. Глиняные черепки брызнули в стороны, белые лепестки закружились в воздухе, медленно оседая на холодный камень. Звон стекла, падающего на пол, донёсся приглушённо. Потом шаги, уже не скрываемые. Тяжёлые, быстрые, уверенные. И голоса. Пальцы скользнули по клавишам — тихая, едва слышная гамма. До-ре-ми-фа-соль. Дверь распахнулась с таким грохотом, что дубовые створки ударились о стены, сбив с петель бронзовые ручки. В проеме стоял Ли Донхен. — Не ждал гостей? — голос был сбитым, то ли от быстрого бега, то ли от сдерживаемой ярости. — Или ты всегда так встречаешь тех, кто пришёл забрать твою голову? Чонхо медленно убрал руки с клавиш. Крышка органа опустилась с мягким, почти печальным стуком. Он повернулся. Лицо его было пугающе спокойным, будто в комнату вошел не человек с пистолетом, а старый знакомый, с которым предстоит скучный, неизбежный разговор. — Ты слишком рано. — Ты убил мою дочь. — Голос Донхена сорвался на середине фразы. — Она была ребёнком, Чонхо. А ты… Ты убил её, как собаку. — Я убил твоего бойца, — поправил Чонхо. — Ты сам послал её на задание, использовал ее как расходный материал. Или ты думал, что пули разбирают, кто чей ребенок? — Заткнись! — пистолет в руке прыгнул вверх, ствол уставился в Чонхо. — Ты не имеешь права говорить о ней! — Я знаю, что ты подставил её, — он стоял неподвижно. — Ты надеялся, что я пожалею её? Донхен выстрелил. Пуля прошла в сантиметре от плеча, вгрызлась в резную панель органа, выщербив кусок темного дерева. Древесная пыль повисла в воздухе, медленно оседая на полированную поверхность. Чонхо даже не моргнул. Он стоял неподвижно, глядя на Донхена своими бездонными, ничего не выражающими глазами. — Ты сам привёл её на убой, — тихо сказал он. — Не я. Он выстрелил снова. Пуля прошла навылет через плечо пальто Чонхо, застряв в деревянной панели. Ли Донхен смотрел на Чонхо и видел не человека, а мишень. Приговор, вынесенный его собственной жизни, его вине, его дочери, которую он сам отправил на смерть, сам подписал ей приговор, сам, сам, сам — и это бешенство, эта ненависть к себе сейчас выплёскивалась наружу, обретая форму слов, которые он швырял в неподвижное лицо, как кинжалы, один за другим, надеясь, что хоть одно лезвие войдёт под кожу. — Ты думаешь, ты неуязвим? — голос срывался в истерический звук, пальцы, сжимавшие пистолет, побелели в суставах. — Думаешь, ты хозяин положения? Ты просто жалкий, ничтожный ублюдок, которого никто не любит! Он сделал шаг вперёд, ствол пистолета описал нервную дугу, снова уставился в центр груди Чонхо. — Твой брат считает тебя недоразумением. Неприятное, затянувшееся недоразумение, которое скоро разрешится само собой. — Он сделал паузу, впиваясь взглядом в лицо. — Твой брат мечтает увидеть тебя в колумбарии рядом с родителями, Чонхо. Ты слышишь? — Я знаю, что Сонхо меня ненавидит, — сказал он. — Я знаю, что он пытался меня убить трижды. Первый раз — я сломал ключицу и два ребра, упав с испуганной лошади. Второй раз — он добавил что-то в мой бокал на семейном ужине, и я успел вызвать рвоту. — Чонхо сделал паузу. — Третий раз — он нанял человека, чтобы тот перерезал мне горло в моей собственной машине. Человек оказался недостаточно профессионален. Он посмотрел на Донхена. В его взгляде не было триумфа, только пустота. — Так что твоя попытка ранить меня словами о брате… — он слегка наклонил голову, — …немного запоздала. Донхен смотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на ужас. Этот человек перед ним не просто принял ненависть брата. Он впитал ее, переварил, сделал частью себя. И продолжал существовать несмотря ни на что. Вопреки всему. — Все тебя ненавидят, — выдохнул он. Пистолет выплюнул еще две пули, одна разбила зеркало в тяжелой раме, вторая застряла в органе, разбросав щепки. Чонхо нырнул за колонну, и пули прошли мимо, высекая искры из мрамора. — Ты не спрячешься от меня! — он обошел колонну слева, держа палец на спусковом крючке. — Я достану тебя где угодно! Чхве выскользнул с другой стороны, используя высокую спинку кресла как прикрытие. — Вспомнил, — сказал он, перекатываясь за орган, — мой брат нанял людей, чтобы подстроить аварию, которая должна была выглядеть как несчастный случай. — Мне плевать на твоего брата! — крикнул он. — Мне плевать на ваши семейные разборки! Донхен поднял пистолет, целясь прямо в голову. Его руки дрожали, но взгляд был тверд. — Умри. Он нажал на спуск. Раздался пустой щелчок. Он смотрел на пистолет в своей руке, не веря. Смотрел, как Чонхо выходит из-за колонны, с удовлетворением шахматиста, просчитавшего партию на двадцать ходов вперед. — Стандартный Глок 17. Емкость семнадцать патронов, но ты явно не заряжал полный. Я слышал по звуку. — Ты… — выдохнул он. — Ты считал? — Да, — Чонхо стоял неподвижно, глядя ему в глаза. Донхен отшвырнул пистолет. Тот с грохотом покатился по мраморному полу, исчезая под органом. — Ты не уйдёшь отсюда живым, — прохрипел он. — Даже если мне придётся разорвать тебя голыми руками. Он бросился вперёд. Они схлестнулись. Донхен был тяжелее, старше, но в его ударах чувствовалась отчаянная, последняя ярость. Чонхо был быстрее и не вкладывал в удары эмоции. Лезвие ножа полоснуло по предплечью. Чхве перехватил запястье, выкрутил — раздался хруст. Донхен ударил головой в переносицу. Чонхо отшатнулся, но удержался на ногах. — Ты отнял у меня всё! Всё, что у меня было! — он наступал, размахивая ножом. — У тебя ничего не было, — он отбил удар, блокируя предплечьем. — Ты сам отдал ее. Как разменную монету. Нож полоснул по пальто, распарывая ткань. Чонхо отступил, и в этот момент за спиной Донхена полыхнуло ярче. Огонь. Он вырвался из щели в двери и теперь жадно лизал длинные тяжелые шторы. Ткань вспыхнула мгновенно, как промасленная бумага. Пламя побежало вверх, к карнизу, перекинулось на деревянные панели стен. Воздух наполнился жаром и треском. Донхен замер. Его голова медленно повернулась к огню, к ползущим по стенам языкам пламени, к черному дыму, уже начинавшему заволакивать потолок. — Ты… — он вскочил на ноги, его лицо исказилось ужасом. — Ты поджёг дом? — Я не хочу, чтобы моему счастью мешали посторонние люди. Огонь пожирал комнату с чудовищной скоростью. Воздух стал раскалённым, каждый вдох обжигал лёгкие. Донхен рванулся к двери, но Чонхо оказался быстрее — он встал на пути, перекрывая единственный выход. — Прочь с дороги! — он ударил его кулаком в грудь, целясь в солнечное сплетение. Чонхо покачнулся, но не отступил. — Ещё рано. — Ты безумец! — он вцепился в его пальто, пытаясь отшвырнуть в сторону. — Я не собираюсь умирать с тобой в одной могиле! Чхве позволил себя толкнуть. Его спина ударилась о стену, и он почувствовал жар даже сквозь ткань — дерево за его спиной уже тлело. Он выпрямился. — Сыграем? — спросил он. Донхен замер. Его руки, всё ещё сжимавшие лацканы чужого пальто, медленно разжались. Он смотрел на него так, будто у того выросла вторая голова. — Что? — В го. Сыграем партию. Дым уже заполнял комнату, стелился по потолку тяжёлыми серыми клубами. Где-то слева с грохотом рухнула картина, стекло брызнуло осколками. — Если выиграешь, — сказал он, и его губы дрогнули в улыбке, — твои останки найдут. Идентифицируют и похоронят в урне, может быть, даже с именем на табличке. — Он поднял глаза на Донхена. — Если проиграешь, никто даже не будет искать. Мужчина смотрел на эту улыбку. За всё время, что он знал Чхве Чонхо, он ни разу не видел, чтобы тот улыбался. — Я не собираюсь подыхать, — Донхен рванул к двери, но тот, не вставая, вытянул руку и схватил его за щиколотку. Мужчина рухнул на пол, с грохотом ударившись коленями о мрамор. Он зарычал и пнул Чонхо в плечо, целясь в ключицу. Тот принял удар, не издав ни звука, и не отпустил. Дым застилал глаза, жег легкие, но Чхве не отпускал. Держал Донхена, не давая ему вырваться, уйти, спастись. — Прекрати этот детский сад, — сказал Чхве. — Нам всё равно придется умереть здесь. Через пять минут, через десять. Разница несущественна. Донхен смотрел на него. В его глазах, только что полных агонии, теперь плескалось безумное, неверящее изумление. Где-то над их головами раздался треск. Потолочная балка, объятая пламенем, медленно наклонилась, осыпая их дождём искр. Чонхо поднял голову, и в его глазах отразился огонь. Он смотрел на огонь и думал о Есане. О том, как они стояли на веранде в том маленьком кафе, и как Есан улыбался, когда говорил, что ему не нужно море. Только Чонхо рядом. И думал о глазах, которые ждали его возвращения. Балка рухнула.

***

Воздух был пропитан сыростью, тяжелый, как мокрая вата. Они шли от дома Чонхо к машине Сонхва, припаркованной в тени у деревьев. — Это не просто улика, — нарушил молчание Есан. — Это… Если мы передадим это куда-то, нас самих же первыми и повяжут. — Значит, сначала нужно проверить, — подхватил Минги. — Откуда эти дети. Живы ли они вообще. И если нет — где их тела. — Я могу попробовать найти их по системе распознавания лиц, — он поднял голову. В свете уличного фонаря его лицо казалось совсем усталым. — Если их искали родственники, подавали заявления. В открытых базах, конечно, ничего не будет, но если покопаться в утечках из архивов… — Это займет время, — Сонхва покачал головой. — У нас нет времени, — отрезал Хонджун. Он шел, почти касаясь плечом плеча психотерапевта. — Чонхо вообще собрался куда-то намылиться на неделю. Посреди гребаного расследования. — Он же сказал, что ему нужно отъехать по работе, — голос Кана прозвучал слишком твердо. — Это важно. — Ага, — Ким закатил глаза так выразительно, что даже в темноте было видно. — Прямо сейчас, когда мы по уши в дерьме и каждый день на счету. — Он вернется. Он обещал. — Ладно, — Минги почесал голову. — Значит, план такой: Есан ищет детей, я копаю дальше по инфраструктуре, вы двое… — он ткнул в сторону Сонхва и Хонджуна. Он не договорил. Звук был сухим, резким, как удар хлыста по бетону. Выстрел. Потом еще один. Минги среагировал раньше, чем мозг успел обработать информацию. Он схватил Есана за шиворот, развернул и буквально впихнул в открытую заднюю дверь машины Сонхва, приложив ладонь к его макушке, чтобы тот не ударился о косяк. Дверца захлопнулась. Кан остался внутри, вжавшись спиной в холодную кожу сиденья, его глаза, огромные от ужаса, смотрели сквозь стекло туда, откуда доносились выстрелы. Рука Сона уже нырнула за пояс джинс, вытаскивая пистолет. — Оставайтесь здесь, — бросил он остальным и рванул в сторону дома, откуда доносились звуки. — Совсем ебанулся? — Хонджун дернулся следом. — Один идешь на звуки выстрелов? — У меня ствол! — У них, блять, тоже! — он рванул за ним, но не сделал и двух шагов, как пальцы Сонхва сомкнулись на его ладони. Ким резко обернулся на него. В его глазах плескалось бешеное, неверящее удивление. Звук, который донесся из дома, заглушил все. Не выстрел. Не крик. Треск стекла, многократно усиленный пустотой ночи. А затем — взрыв. Воздух дрогнул. Ударная волна прокатилась по переулку, всколыхнув деревья, швырнув в лицо пыль. Вспышка осветила небо на долю секунды — оранжевая, жадная, ненасытная. Сонхва дернул Хонджуна вниз, заставляя пригнуться, и они оба рухнули за капот машины. Спина психотерапевта вжалась в холодный металл, а Ким в него. Есан смотрел в окно. Стекло машины делило мир надвое. Снаружи — вспышки, звуки, движение. Внутри — вакуум, в котором время текло иначе. Густо, как патока. Медленно, как агония. Он видел, как Минги рванул к дому. Как Хонджун дернулся следом. Как рука Сонхва перехватила чужую ладонь, и оба рухнули за капот. А потом свет изменился. Сначала это была просто вспышка. Она лизнула небо и отпрянула, чтобы вернуться уже с подкреплением, ревущим, всепожирающим. Окна дома Чонхо стали глазами. Глазами, которые вытекли и теперь плакали огнем. Кан смотрел, как языки пламени выползают на фасад. Сначала робко, пробуя камень на вкус. Потом смелее, увереннее, жадно. Красный. Оранжевый. Желтый у основания, почти белый в сердцевине. Где-то внутри этого белого жара сейчас был Чонхо. Его зрачки расширились, вбирая в себя весь этот огонь, всю эту смерть, разворачивающуюся за стеклом, которое вдруг стало не преградой, а экраном. Он не чувствовал своего тела. Руки лежали на коленях. Пальцы, неестественно выпрямленные, вцепились в ткань штанов. Дыхание короткое, поверхностное, почти незаметное. Сердце… сердце, кажется, остановилось где-то между вторым выстрелом и первым языком пламени, лизнувшим оконную раму. Пустота. Как будто кто-то пришел с огромным совком и вычерпал все его внутренности, оставив только кожу. Тонкую, натянутую на каркас костей, пустую оболочку. Дверца машины распахнулась раньше, чем он отдал команду своему мозгу. Ноги коснулись земли. Воздух ворвался в легкие и не принес кислорода. Он даже не слышал криков Хонджуна. Он бежал. Ноги не слушались, заплетались, спотыкались о невидимые препятствия. Он смотрел в пылающий проем двери, откуда валил густой черный дым, смешанный с искрами. Минги стоял у входа потерянный. Пистолет в опущенной руке смотрел стволом в землю, и плечи его, обычно такие широкие, сейчас казались втянутыми внутрь. Он услышал шаги за спиной. Тяжелые, рваные, слишком быстрые. Обернулся и увидел Есана. — Есан! Голос Минги долетел откуда-то издалека, приглушенный, как через вату. Есан не обернулся. — Есан, стой! Руки сомкнулись на его плечах, разворачивая, останавливая. Кан дернулся, и сила, с которой он это сделал, удивила их обоих. — Там огонь, ты не войдешь… Он вывернулся. Его локоть врезался Минги в солнечное сплетение, и тот ахнул, разжимая хватку. А потом движение, которое тот не успел отследить. Пальцы Есана сомкнулись на рукояти пистолета, рванули вверх, выкручивая из ослабевшей кисти. Сон посмотрел на свои пустые ладони растерянно, а потом на вставшего Есана, который побежал дальше. Хонджун настиг его в два прыжка. Его рука схватила за локоть, дернула назад, разворачивая к себе. И замерла. Потому что приклад врезался ему в голову. Ким пошатнулся, схватился за голову, но устоял на ногах. А дуло пистолета уже смотрело ему в лицо. Есан смотрел на него. Его глаза, обычно опущенные, прячущиеся от чужих взглядов, сейчас горели. — Почему вы меня останавливаете? — спросил он. — Почему никто не идет его спасать? Хонджун не двигался, он поднял взгляд на него. — Почему вы все стоите? — Голос дрогнул. Металл треснул, и из-под него хлынуло что-то живое, горячее, невыносимое. Он перевел ствол. С Хонджуна на Минги, который медленно, с поднятыми руками, приближался к нему сбоку. На Сонхва, застывшего у капота. — Почему вы не можете войти в горящий дом и вытащить одного человека?! — крикнул он. — Есан, — Минги сделал еще шаг. Его ладони были раскрыты, пальцы растопырены. — Послушай меня. Дом рухнет через минуту. Он нажал на курок. Пуля вошла в землю в сантиметре от ботинка Сона, выбив пыль. Звук выстрела прокатился по переулку, отразился от стен, смешиваясь с треском огня. Минги замер. — И что? — выдохнул Есан. Три пары глаз смотрели на него. И в этом коротком, бесконечном «и что?» было столько отчаяния, столько обнаженной, неприкрытой готовности умереть, что у Минги перехватило горло. — Если он умрет, — сказал он, — я не хочу жить. Он развернулся к дому. Сон бросился вперед, подгадывая момент. Пистолет в чужой руке дернулся вверх. — Прости меня, — он обхватил Есана со спины. Руки сомкнулись на его груди, прижимая к себе, вдавливая в себя, обездвиживая. Колено уперлось в подколенный сгиб, валя на землю. Они рухнули вместе. Кан бился в его руках. Выгибался. Кричал. — Отпусти! Отпусти меня! Чонхо! Чонхо там! Минги держал. Он вцепился в него мертвой хваткой, прижимая к земле, наваливаясь всем телом, блокируя каждое движение. Пистолет отлетел в сторону, зарылся в мокрую листву. — Я не могу, — хрипел он. — Я не могу тебя отпустить. Есан кричал. Не слова. Просто звук. Высокий, надрывный, животный. Звук, который издает человек, у которого на глазах разрывают его сердце. Рыдания сотрясали его тело. Спазмами. Судорогами. Он задыхался ими, захлебывался, пытался вдохнуть и не мог. Он прижимал Есана к груди, вжимал лицом в землю, закрывал собой от горящего дома. А над ними, в нескольких метрах, рушился дом Чонхо. Крыша просела с протяжным, усталым стоном. Черепица градом посыпалась вниз, разбиваясь о каменные ступени. Балка наконец сдалась огню и рухнула внутрь, подняв фонтан искр. Кан смотрел на это. Смотрел, как умирает единственное место, где он чувствовал себя в безопасности. И внутри него тоже умирало. Медленно. Болезненно. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, отпусти меня. — Не могу, — выдохнул Минги в его волосы. — Прости. Не могу. Огонь смотрел на Есана пустыми глазницами окон, в которых больше не было Чонхо. Сон сжал его крепче, до хруста собственных пальцев. Ему казалось, что если он ослабит хватку хоть на секунду, Кан разлетится на куски, рассыплется пеплом, смешается с дымом, поднимающимся над горящим домом. Прости. Прости. Прости. Слова крутились в голове бесконечной петлей, бессмысленной мантрой, которая ничего не исправляла. Тысяча извинений, и каждое бесполезное. Он проклинал Чонхо и Донхена. Он чувствовал, как ребра Есана ходят ходуном под его руками. Как тело бьется в судорогах, пытаясь вырваться, пытаясь добежать до огня, пытаясь умереть вместе с тем, кто остался внутри. Чонхо, сукин ты сын. Хонджун поднял руку, чтобы убрать с лица мешающую прядь, и замер. Пальцы были в крови. Голова гудела от удара прикладом, но боль была где-то далеко. Он перевёл взгляд на Сонхва. Тот стоял, опустив руки, и смотрел на пламя. Лицо его было совершенно спокойным. Бесстрастным. Таким, каким он привык его видеть. Ким смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то чёрное, липкое, неконтролируемое. Он знал. Он знал, что это случится. Знал и ничего не сделал. Треск. Оглушительный, протяжный, как предсмертный крик старого дерева. Хонджун дёрнулся, забыв о крови, забыв о вопросе, повисшем в воздухе без ответа. Крыша проседала. — Надо уходить, — он отвёл взгляд от лица Сонхва, потому что больше не мог на него смотреть, и развернулся к Минги и Есану. — Иначе нас завалит. Минги судорожно вздохнул и перехватил Есана поудобнее. Тот повис на нём безвольной куклой. Всхлипы вырывались из горла короткими, болезненными спазмами, но сил кричать уже не осталось. Его взгляд, остекленевший, пустой, был устремлён куда-то за плечо — туда, где догорал дом. Хонджун нагнулся и поднял пистолет из мокрой листвы. Металл был холодным, влажным, чуть липким от росы. Он сунул его за пояс, не глядя. — Уходим, — сказал он.

***

Сонхва сидел на краю кровати, застеленной пледом. Его спина была прямой, но плечи опущены, будто держать равновесие стало вдруг непосильной задачей. Есан лежал у него на коленях. Он провалился куда-то глубоко, в то место, куда убегает сознание, когда реальность становится невыносимой. Веки были влажными, но слёзы уже иссякли. Губы, искусанные в кровь, приоткрылись в неровном, поверхностном дыхании. Тело, которое так отчаянно билось в руках Минги всего полчаса назад, теперь обмякло, лишившись последних сил. Его ладонь лежала на плече, чувствуя под тонкой тканью футболки медленный подъём и спад дыхания. Бессовестный Чонхо. Другого слова не подобрать. Он знал о его плане, но не знал, планировал ли Чонхо умереть сегодня. Знал ли он, что Донхен придёт именно сейчас? Или это была импровизация? Это не имело значения. В их договоре, в том страшном соглашении, которое они заключили, не было пункта о том, что Есан будет смотреть. Сонхва провёл большим пальцем по плечу Есана. Ткань футболки сбилась под его пальцем, и он аккуратно расправил её. — Прости, — прошептал он, не зная, к кому обращается это слово. К Есану или себе самому, который позволил этому случиться. Пак предельно осторожно начал перемещать голову Есана со своих колен на подушку. Одна рука придерживала затылок, вторая скользнула под плечи, придерживая, не давая резкому движению разбудить. Подушка встретила голову мягко, почти без звука. Спина затекла от долгого неподвижного сидения. Сонхва стоял у кровати, глядя на спящего. Он развернулся. Дверная ручка холодно легла в ладонь, и он потянул дверь на себя, стараясь не шуметь, и вышел в коридор. Он закрыл дверь за собой и прислонился к косяку спиной. Хонджун стоял, прислонившись к стене справа от двери. Руки скрещены на груди, голова опущена, взгляд устремлён куда-то в пол. Коридор освещался тусклой лампочкой под потолком, которая, казалось, вот-вот перегорит. Жёлтый, болезненный свет выхватывал из темноты острые скулы, почерневшую от засохшей крови прядь волос, прилипшую к виску. Он даже не удосужился умыться. — Вы с Минги, — он наконец поднял голову. Его глаза впились в лицо Сонхва. — Знали, что Чонхо планировал свою смерть? — Говори тише, — произнёс он почти беззвучно, одними губами. Пак медленно отлепился от косяка и сделал шаг к нему. — Есан спит. — Ты знал, что он собрался умирать. — Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние до опасного. — И вы с Минги просто стояли и смотрели? Ждали, пока он подожжёт себя к чёртовой матери? Ты даже не пошёл туда, — венка на его шее билась в бешеном ритме. — Стоял у машины и смотрел, как дом горит. — Я не имел права останавливать Чонхо. — Ты — психотерапевт, — прошипел он, вжимая его в стену с глухим стуком. Его лицо было в сантиметре от лица Сонхва. — Твоя работа — спасать людям головы. А ты просто стоял и смотрел, как этот конченый идиот идёт умирать? — Не кричи. — Я спрашиваю тебя. Ты знал, что Чонхо планирует умереть? — Да. Хонджун отпустил его. Он отступил на шаг, и расстояние между ними снова стало безопасным. Нормальным. Таким, каким должно быть между чужими людьми, которых связывает только общее дело. Он развернулся. Плечо задело Сонхва, грубо, почти сбивая с места, но он даже не замедлил шага. — Хонджун. Ким не остановился. Его спина была напряжена, плечи вздёрнуты почти до самых ушей. Пак остался стоять у стены. Он смотрел, как удаляется тёмная фигура в конце коридора.

***

Сонхва сидел на нижней ступеньке, ведущей в мастерскую. Спина касалась холодного металла перил, ноги, согнутые в коленях, неловко упирались каблуками. Дождь моросил равнодушно, словно выполнял скучную, но обязательную работу. Козырек над входом был старым, проржавевшим в нескольких местах, и вода находила эти дыры с настойчивостью, чтобы упасть ему на макушку. Кап. Кап. Кап. Он считал бессознательно, цифры вспыхивали в голове и гасли, не оставляя следа. Семь. Тринадцать. Двадцать один. Бессмыслица, которая помогала не думать. Просто сидеть и считать, пока мир не превратится в череду чисел и промежутков между ними. Сигарета во рту была чужой. Минги любезно одолжил сигареты. И теперь он просто сидел и позволял горькому дыму заполнять лёгкие. Сонхва вынул сигарету изо рта, зажал её между указательным и средним пальцами. Мышечная память не забывала такое. Он выдохнул дым в холодный воздух, смешанный с дождём, и серая струя тут же разорвалась в ничто. Кап. Двадцать семь. Он опустил взгляд на свои ботинки. Чёрная кожа, аккуратный мыс, устойчивый каблук — четыре сантиметра, ровно столько, сколько нужно, чтобы силуэт выглядел стройнее, не жертвуя комфортом. Он выбирал их полгода назад в дорогом бутике, потратил сорок минут, сравнивая модели. Сейчас на носках выступили мелкие капли, а на каблуке налипла грязь. Кап. Двадцать восемь. Он затянулся и не почувствовал ничего. Ни тошноты. Ни облегчения. Ни привычного острого наслаждения, ради которого когда-то травил себя годами. Просто горький, терпкий вкус на языке и тепло там, где тлеет бумага. Кап. Двадцать девять. Капля упала точно на голову — холодная, тяжёлая, неприятная. Он даже не вздрогнул, только чуть наклонил голову вперёд, подставляя затылок под следующий удар. Кап. Тридцать. Другая капля не упала. Сонхва ждал. Секунда. Две. Три. Тишина нарушалась только шипением дождя, бьющего в асфальт, и далёким гулом города. Но над его головой было тихо. Он медленно поднял голову. Над ним, чуть сбоку, стоял Хонджун с зонтом в руке. Вода стекала по краям купола и падала на ступени, оставляя тёмные пятна на бетоне. Он смотрел на Сонхва, на сигарету в его пальцах, на мокрые плечи. — Долго ты ещё собираешься тут зад морозить? — голос его был с привычной колючей интонацией. — Мне только соплей твоих и не хватало для полного счастья. Вставай давай. Пак не двинулся. Его пальцы всё ещё сжимали сигарету, дым от которой теперь поднимался вертикально, не сдуваемый дождём. Он смотрел на Кима, не на зонт, не на сведённые брови, а в самые глаза, которые тот упрямо отводил в сторону. — Зачем ты вернулся? — Затем, что ты уже полчаса сидишь под дождём! — взорвался он, и зонт в его руке опасно качнулся. — Минги заперся у себя на складе, орет, чтобы все шли нахуй, и не открывает. В голову прилетело прикладом так, что я до сих пор слышу звон в ушах. И единственный человек, который может хоть что-то объяснить, сидит на мокрых ступеньках и курит! Сонхва отвёл взгляд, повернул голову в сторону, подставляя профиль под жёлтый свет фонаря. Его пальцы снова поднесли сигарету к губам, и он затянулся, медленно, глубоко, позволяя дыму заполнить пустоту внутри. Сигарета в его пальцах догорала почти до фильтра, пепел вот-вот должен был упасть. — Объясни мне, — сказал он. — С самого начала. Без твоих недомолвок. Просто расскажи, что, блять, происходит. Потому что иначе я выбью дверь склада и вырву Минги уши, чтобы он наконец перестал прятаться и рассказал всё сам. Хонджун смотрел на него несколько секунд, переваривая происходящее. — Угробишь ты мои джинсы, — пробормотал он, но зонт перехватил в другую руку. Он неловко присел на корточки, почти падая, чтобы удержать зонт над их головами. Потом, ругнувшись сквозь зубы, просто плюхнулся на ступеньку рядом. Бетон был мокрым и холодным. Он прижался бедром к бедру Сонхва, держа зонт над ними обоими. — Ну? — буркнул он, глядя прямо перед собой на струи дождя. Пак поднёс сигарету к губам, но она уже догорела. Фильтр обжёг пальцы, и он разжал их, позволяя окурку упасть в лужу у своих ботинок. Тот зашипел и погас. — Чонхо подстроил свою смерть. Хонджун дёрнулся. Не резко, но зонт в его руке всё равно качнулся, и на плечо Сонхва упало несколько холодных капель. — Что значит подстроил? — Он не умер, — в его глазах, наконец, появилось облегчение от того, что эту тайну больше не нужно носить одному. — Чонхо успел спастись. Он все продумал. Ким смотрел на него, не моргая. — Где он? — Не знаю, он не сказал. Сказал только, что вернется, как закончит с делами. — А Есан? — Есан должен думать, что Чонхо мертв. Хонджун слушал, и с каждой секундой его лицо менялось. Недоумение, которое было на нём вначале, медленно сползало, уступая место чему-то другому. Пальцы взметнулись к лицу, с силой вдавились в переносицу, разминая кожу, будто пытаясь выдавить из головы распирающую боль. — Что за идиотизм, — прошипел он в свои пальцы, растирая переносицу круговыми движениями. — Для чего? Чтобы Есан с ума сошёл от горя? Чтобы мы его с земли собирали, пока он в истерике пытался в горящий дом забежать? — Чонхо любит Есана, — сказал он тихо. — Ли Донхен знает, что Есан был для него… слабым местом. Рано или поздно они добрались бы до него. Использовали бы его как рычаг давления. Ким смотрел на него. В его голове медленно, с болезненным скрежетом, складывалась картина. — И ты считаешь это нормальным? — Есан не должен был это видеть, — сказал Сонхва. — Этого в плане не было. Чонхо предполагал, что Донхен придёт через несколько дней, когда Есан уже будет с Минги. — Это мерзко, — выдохнул Ким. Он смотрел куда-то в сторону, на мокрые ветки, на капли, срывающиеся с края козырька. — По отношению к Есану это просто… мерзко. — Я знаю. Пак потянулся к карману пальто. Его пальцы нащупали чужую пачку сигарет. Он вытащил одну. — Это не оправдание, — Хонджун смотрел, как чиркает зажигалка, как огонёк на мгновение освещает чужое лицо, делая тени глубже. — Нет, — Сонхва выдохнул дым в темноту. — Не оправдание. Он замолчал. Сигарета тлела в его пальцах, освещая их изнутри алым. — Чонхо утащил за собой Ли Донхена, — сказал он, не глядя на Хонджуна. — Без него логистика поставок должна временно загнуться. — Временно. — Да. Временно. — Он глубоко затянулся, и его щёки втянулись. — Но это даст нам время на раздумья. Чтобы понять, что делать дальше. — Ты же бросил, — тихо сказал он, глядя на сигарету. — Да, — согласился он. — И как ощущения? — Отвратительно. Сигарета опять догорела до фильтра. Сонхва разжал пальцы, и она упала в лужу, зашипев так же жалобно, как предыдущая. Его пальцы теперь просто лежали на колене. Хонджун поерзал на мокрой ступеньке, устраиваясь поудобнее. Его плечо прижалось к чужому плечу плотнее, и зонт над их головами выровнялся, перестав пропускать капли. — У Минги запасные ключи есть от склада. Он их в ящике верстака прячет. Если через полчаса не вылезет — вскроем дверь и вытащим его оттуда за шкирку. — Он переживает за Есана. — Проще забаррикадироваться и страдать в гордом одиночестве, чем признать, что тебе хуево и нужна помощь, — он фыркнул. — Ты про Минги или про себя? — Я вообще открытая книга, в отличие от некоторых. — Ким дернулся, будто его ужалили. Зонт качнулся, сбросив на них обоих фонтанчик холодной воды. — Верю. Он резко повернул к нему голову. Его глаза, расширенные, встретились с чужими в полуметре расстояния. Он открыл рот, чтобы выпалить очередную колкость, очередное «отъебись», очередное отрицание всего, что происходило между ними последние недели. Но вместо этого он снова отвернулся к дождю. — Заболеть решил? — Не дождешься, — Сонхва наконец позволил себе улыбнуться. Крошечной, едва заметной улыбкой, которая предназначалась не Хонджуну даже, а самому этому абсурдному моменту. Сидеть на ступеньках чужой мастерской под зонтом, который держит человек, клявшийся, что не способен любить и чувствовать. — Вставай, — голос прозвучал беззлобно. — Задницу отморозишь к ебеням. Он первым оторвался от холодного бетона, неуклюже. Зонт в его руке дрогнул, и на плечо Сонхва упала новая порция холодных капель. Хонджун чертыхнулся, перехватил рукоятку поудобнее. Пак поднялся медленно, опираясь ладонью о перила. Колени отозвались тупой, ноющей болью, слишком долго просидел в неудобной позе. Он не подал виду, лишь чуть заметно поморщился, выпрямляясь во весь рост. — У кого сигареты стрельнул? — спросил он, кладя пальцы на дверную ручку. Голос звучал небрежно, но в нём проскальзывало любопытство. А может быть, и ревность. — Минги одолжил. — У него вкус полное говно. — Есть такое. Они зашли. Внутри было темно. Хонджун сложил зонт, стряхнул воду на пол у порога. Сонхва закрыл за ними дверь. Минги сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, вытянув ноги в старых джинсах, и смотрел в одну точку на противоположной стене. Вокруг него, веером разбросанные, сбитые в бесформенные кучи, лежали бумаги. Документы. Распечатки. Схемы, которые он чертил весь прошлый вечер. Его пальцы бесцельно перебирали край одного листа. Сминали. Разглаживали. Снова сминали. Он ненавидел себя. Ненавидел Юнхо за то, что тот сделал. Ненавидел Чонхо за то, что тот сделал с Есаном. Ненавидел эту грёбаную ситуацию, в которой невозможно найти правильный выход, потому что все выходы ведут в пропасть. Он не поднял головы, когда они вошли. Даже не вздрогнул. — Какого хера ты тут в темноте сидишь? — голос Хонджуна прозвучал резче, чем он, наверное, хотел. Он поднял голову, и в тусклом свете лампы на столе лицо его казалось измождённым. Светлые волосы торчали в разные стороны — он всё время запускал в них пальцы, ерошил, тянул. — Я не ожидал, что всё будет настолько хуёво, — сказал Минги. — Тебе тоже надо поспать, — Сонхва медленно опустился на корточки рядом с ним. Он начал собирать разбросанные бумаги. Лист за листом, аккуратно складывая стопкой, выравнивая края. Минги фыркнул. Коротко, безрадостно. — Я когда закрываю глаза, вижу этот ебаный дом. И слышу, как Есан орёт. Он уронил голову в ладони. Широкие плечи сгорбились, и весь он вдруг показался маленьким, почти подростком, которого наказали за провинность, которую он не совершал. — Когда этот мудак вернётся, я его прикончу, — глухо, в свои пальцы, пробормотал Минги. — Я не могу смотреть на то, как мой лучший друг умирает на глазах. Сонхва молчал. Его пальцы продолжали своё дело — собирать, складывать, выравнивать. Последний лист лёг в стопку. Он положил её на край стола, подальше от края, чтобы случайно не смахнуть. Минги смотрел на эти аккуратные, успокаивающие движения. И вдруг, без всякого перехода, спросил: — Вы останетесь тут? Пальцы, только что разглаживавшие уголок верхнего листа, остановились. Сонхва медленно поднял взгляд на него, потом почти неуловимо скосил глаза в сторону, туда, где у двери стоял притихший Хонджун. — Я не знаю, — честно сказал он. — Посмотрим. Сон кивнул. Этот ответ, кажется, его устроил. Он с трудом, опираясь ладонью о край дивана, начал подниматься. — Я пойду к Есану наверх. Ключи от мастерской в ящике верстака, — сказал он, не оборачиваясь. — Если останетесь — запритесь. Он начал медленно подниматься по ступеням. Дверь на втором этаже открылась и закрылась. В мастерской стало тихо. Тусклый свет лампы выхватывал из темноты контуры мебели и силуэт Хонджуна у двери. — Поехали домой, — сказал Ким. — Надо присмотреть за Есаном, — он помотал головой. Движение было усталым, почти механическим. — Минги присмотрит. — Минги сейчас сам не в лучшем состоянии, — его пальцы теребили край рукава пальто — нервный, почти незаметный жест, который он, кажется, сам не контролировал. — Я останусь здесь. Хонджун смотрел на него несколько секунд. Потом его челюсть дёрнулась, и он резко, отрывисто выдохнул. — Ну и оставайся. Он схватился за ворот куртки. Кожа заскрипела, ткань протестующе натянулась. Он стянул куртку с плеч и швырнул на спинку ближайшего стула. — Ты… — начал Сонхва. — Мне нет смысла тащиться в дождь. Пак медленно, почти незаметно, выдохнул. Он начал расстегивать пальто. Аккуратно повесил его на тот же стул, рядом с кожаной курткой. Хонджун уже развернулся к двери проверять замок, искать в ящике верстака ключи, делать хоть что-то, лишь бы не стоять на месте. Его шаги гулко отдавались в тишине мастерской. Сонхва опустился на край дивана. В голове было пусто. Он провёл пальцами по лицу, и кожа подушечек зацепилась за отросшие кончики волос. Когда он стригся в последний раз? Наверное, корни уже видны. Мысль пришла неожиданно, острая, как заноза. Уен. Он не написал ему. Пальцы нащупали телефон, и экран вспыхнул, ослепляя непривычной яркостью. Он прищурился, подождал, пока глаза адаптируются, и открыл диалог с Уеном. Палец завис над клавиатурой. Он смотрел на пустое поле ввода, на мигающую палочку, и внутри разрасталась холодная усталость. Пальцы набрали текст почти автоматически. Он отправил, не давая себе времени передумать, и тут же опустил телефон экраном вниз на колено, будто боясь увидеть мгновенный ответ. Хонджун закончил возиться с замком. Он обогнул диван, остановился у стола, отделяющего один диван от другого, и устроился на боку, спиной к Сонхва. Телефон в руке Пака погас, и экран снова превратился в чёрное зеркало. Он положил его на столик, рядом с грудой бумаг, и позволил рукам бессильно упасть на колени. Он поднялся с дивана бесшумно, хотя колени противно хрустнули. Ким лежал на боку, согнув ноги в коленях, занимая почти всю поверхность. Его черное худи сбилось на спине, обнажая полоску бледной кожи над поясницей. Сонхва опустился на край к нему. Ткань обивки жалобно скрипнула, принимая дополнительный вес. Он помедлил секунду, глядя на рыжие пряди, разметавшиеся по поверхности. Он лег. Почти неуклюже, потому что его длинное тело отказывалось складываться в предназначенное для одного человека пространство. Живот прижался к чужой пояснице, колени уперлись в сгиб чужих ног. Его рука скользнула в щель между телом и согнутым локтем. Ладонь нашла живот, и пальцы медленно сомкнулись на ткани худи. Он прижался грудью к позвоночнику Хонджуна. — Тут два дивана, — голос его прозвучал придушенно, вдавленный в поверхность дивана. Сонхва не ответил. Его пальцы только крепче сжали ткань на чужом животе. Хонджун дернул плечом, пытаясь стряхнуть чужой подбородок со своей спины. Бесполезно. — Ты меня раздавишь, — буркнул он. — Я легкий, — Пак прижался щекой к чужой лопатке. Ткань худи холодила кожу, но сквозь нее пробивалось тепло. — Да ни хера подобного. Пальцы нащупали запястье Сонхва — холодное, несмотря на то что тот уже несколько минут находился в тепле. Он обхватил его пальцами, провёл вверх, накрывая ладонь своей ладонью. — У тебя руки как у лягушки. Пальцы Пака, накрытые чужой ладонью, медленно приподнялись. Он цеплялся кончиками пальцев за подушечки пальцев Хонджуна, за тепло, которое так упрямо пытался удержать последние несколько дней. Пальцы переплелись. Его — длинные, холодные. Пальцы Хонджуна — короткие, тёплые, с черными ногтями и мелкими шрамами. Ким чувствовал, как его пальцы проваливаются между чужими. И как чужой палец поглаживает его собственную костяшку. — Я всё равно тебя не люблю, — сказал он. — Я знаю, — выдохнул Сонхва ему в спину. — И не полюблю. — Я знаю.