На самом дне

[Файл: 17.12.2025_ запись_24.txt] Чонхо. Я никогда не называл тебя по имени в этих записях. Наверное, потому что писал для себя, а ты всегда был рядом. Но сейчас твое имя на экране выглядит неправильным. Я не успел. Ты не успел. Мы не успели. Мне страшно думать об этом. Мне страшно представлять, как пламя касается твоей кожи, твоих волос, твоих глаз, которые смотрели на меня так, будто я — единственное, что имеет значение в этом мире. Мне страшно, что тебе было больно. Я дышу, хотя каждая клетка моего тела кричит, что не должна. Мои легкие наполняются воздухом, сердце бьется равнодушно. Оно не спросило моего разрешения продолжать. Оно просто делает свою работу, как делало всегда, когда ты прижимался ухом к моей груди и слушал этот дурацкий ритм. Я не знал, что наше свидание будет последним. Если бы я знал, то позволил бы тебе купить мне всю эту одежду без споров. Я бы перестал стесняться и дал тебе смотреть на себя столько, сколько ты хотел. Я бы целовал тебя каждую секунду, каждую минуту, каждое мгновение этой проклятой короткой жизни. Я хочу, чтобы ты просто пришел, усталый после совещания, снял пиджак, повесил его на спинку стула и спросил, ел ли я сегодня. Я хочу снова увидеть эту складку между твоих бровей, когда ты недоволен чем-то. Я хочу, чтобы ты снова смотрел на меня. Я не знаю. Не знаю, что мне теперь делать. Ты забрал меня с собой, Чонхо. Ты просто еще не знаешь об этом. Ты никогда не прочитаешь эти строки. Они останутся здесь, в этом файле, который я, наверное, никогда не сохраню, потому что сохранить — значит признать, что это конец. А я не готов. У меня осталось кольцо на пальце. Я тру его большим пальцем, как ты гладил мои костяшки, и пытаюсь вспомнить вес твоей ладони. Знаешь, я никогда не говорил тебе, как сильно люблю твои руки. Не в том смысле, в котором ты думаешь, хотя их прикосновения я тоже помню кожей. Я люблю их за то, что они делали. За то, как ты держал книгу. Как поправлял галстук перед зеркалом. Как подписывал документы — быстро, чётко, не глядя на бумагу, потому что все цифры уже были у тебя в голове. Как гладил меня по голове, когда я засыпал у тебя на груди. Ты был моим домом, Чонхо. Не тот особняк, который сгорел дотла, а ты. Твои плечи, в которые я утыкался, когда мир становился слишком громким. Твой голос, тихий и ровный, который говорил мне, что все будет хорошо. Это было вранье. Все не будет хорошо. Ты ушел, и я остался в этом мире без единого ориентира. Я не знаю, как теперь дышать, есть, спать. Я не знаю, зачем мне теперь эти костюмы, которые ты заказал. С кем я пойду в кино? Но я всегда буду представлять тебя рядом. Я буду представлять твою руку на своей талии. Твой подбородок на моем плече. Твое дыхание, щекочущее висок. Я буду представлять, как мы идем по набережной в том городе у моря, который ты так и не назвал. Это все, что у меня осталось. Картинки в голове. Обещания, которые ты не успел выполнить. Я не знаю, как это — жить без тебя. Я ненавижу этот мир. Я ненавижу его за то, что он забрал тебя. Я ненавижу Ли Донхена и Чжинри, и всех, кто причастен к этому. Я ненавижу себя за то, что не успел. За то, что не выбежал тогда, не прорвался сквозь Минги, не сгорел вместе с тобой. Почему ты не взял меня? Почему ты решил за нас двоих, что я должен жить? Ты даже не спросил. Ты просто надел мне кольцо на палец, сказал, что любишь, и ушел умирать. Благородно. По-твоему. А меня оставил здесь, с этой болью, с этим кольцом, с этим обещанием, которое ты не сдержишь. Чонхо, мне очень больно. Слишком больно. Рассвет разлился за окном. Серый стал розовым, розовый — золотым. Солнце поднимается над городом, где тебя больше нет. Оно будет вставать каждое утро, и мне придется встречать его без тебя. Ты во мне, Чонхо. Ты в моей крови, в моих легких, в кончиках пальцев, которые до сих пор помнят твою кожу. Ты в этом кольце, в этом рассвете. Прости меня. Прости, что стеснялся, отводил глаза, прятал улыбку в воротник кофты. Прости, что спорил из-за костюмов, когда ты просто хотел меня порадовать. Прости, что не дал тебе купить все пиджаки в том ателье, не позволил надеть на себя все галстуки мира. Я бы надел их сейчас. Я бы надел все сразу, лишь бы ты снова смотрел на меня с той улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. Ты говорил, что у меня внутри сила, о которой я сам не знаю. Ты верил в меня больше, чем я сам в себя. Ты смотрел на меня и видел человека, достойного любви. Ты первый, кто увидел. И ты последний, кто ушел. Но сейчас, когда тебя нет, мне кажется, что этой силы хватит еще на один день. Максимум на два. Сердце обрело новую главу. Только без твоего участия. С добрым утром, Чонхо. Сегодня рассвет, а тебя нет. файл не сохранен хотите сохранить изменения? [да] [нет] [да]

***

Хонджун проснулся от того, что не мог вздохнуть. Что-то тёплое, плотное и совершенно неподвижное давило ему на лицо, мешая сделать нормальный вдох. Он лежал лицом в грудь Сонхва. Его щека была прижата к мягкой ткани, прямо над тем местом, где угадывалось медленное сердцебиение. Он чувствовал запах с едва уловимыми нотками цветов и чего-то фруктового, давно не обновляемого, почти выветрившегося, но всё ещё различимого, если уткнуться носом вот так в ямочку между ключицей и грудиной. Собственные руки-предательницы оказались перекинуты через его талию, одна под кофтой, на голой коже поясницы, вторая сжимала край на боку. А ладони Сонхва лежали на его спине и затылке. Хонджун попытался вспомнить, как они вообще оказались в такой позе. Рука, кажется, затекла под тяжестью чужого тела. Он попытался аккуратно высвободить руки. Пальцы, вцепившиеся в чужую талию, разжимались с трудом, будто за ночь приросли к ткани. Он потянул руку, и мышцы чужой поясницы дрогнули под его пальцами. Пальцы Пака на затылке сжались, прижимая его обратно к груди. И наглая ладонь на спине накрыла его лопатки и притянула ближе. — Пусти, — голос прозвучал глухо, потому что губы упирались в ткань кофты. — Встать надо. Веки Сонхва дрогнули. Он приоткрыл глаза и посмотрел на Хонджуна сверху вниз. И разжал пальцы. — Иди, — голос его был ровным. — Я ещё полежу. Он убрал руки на свою грудь, скрестил их на ней, как покойник в гробу, и прикрыл глаза. Ким сел, отталкиваясь ладонями от дивана, перелез через его ноги — длинные, бесконечные, перегородившие проход, как шлагбаум. Пришлось высоко задирать колено, чтобы не наступить. Он чертыхнулся, удержал равновесие, схватившись за спинку дивана. Его кеды валялись где-то под столом. Он нащупал пяткой один, потом второй. Сунул ноги, не завязывая шнурки. — Я наверх, — бросил он, не оборачиваясь. Лестница скрипнула под его весом, ступени жаловались на каждое движение. Хонджун поднимался медленно, держась за перила. На втором этаже было тихо. Дверь в комнату, где прошлой ночью оставили Есана, была плотно закрыта. Он прошёл мимо, даже не замедлив шага, и свернул на кухню. Минги стоял у плиты. Тот не обернулся на шаги. Его внимание было полностью поглощено чайником, он смотрел, как вода медленно нагревается, как первые пузырьки начинают подниматься со дна. Его пальцы сжимали ручку кружки. Хонджун опустился на стул у стола, и деревянная ножка скрипнула, царапнув пол. Он положил локти на столешницу, уронил подбородок на сцепленные пальцы. Минги вздрогнул. Чайник в его руке дрогнул, расплескав несколько капель на столешницу. Он обернулся. — Есан проснулся? — Заперся. Не открывает. — Минги мотнул головой. Сон медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Киму, по растрёпанным волосам, по мятой худи, по несчастным кедам, которые тот даже не удосужился зашнуровать. А потом его взгляд ушёл куда-то в сторону, в пролёт лестницы, ведущей в мастерскую. И где-то там, внизу, на диване, который он купил пять лет назад на барахолке и собственноручно перетянул новой обивкой… Он видел. Он не хотел это видеть, честное слово. У него и без того башка раскалывалась от недосыпа и переживаний. Он вообще спустился в шесть утра, потому что не мог больше лежать в кровати и смотреть в потолок. А они лежали там. На его диване. Прижавшись друг к другу, как сладкая парочка. Минги тогда замер на верхней ступеньке и смотрел. Длинные ноги Сонхва свисали с края, он явно не помещался на этом проклятом диване, но даже не пытался переместиться на соседний пустой. А эта ржавая башка спала, уткнувшись лицом в чужую грудь! Он тогда медленно, на цыпочках, отступил обратно на лестницу. Потом поднялся на кухню, налил себе холодной воды из-под крана и выпил залпом, не чувствуя вкуса. А теперь Хонджун сидит напротив него, делает вид, что ничего не было, и спрашивает про Есана. Минги всё-таки уставился на него в упор. — Что? — буркнул Ким, не глядя на него. Минги открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Спросить прямо? Вы че там с этим вашим доктором на моём диване вытворяли? Он отвернулся обратно к своей кружке. — Ничего, — сказал он. — Просто… у тебя волосы торчат. Пригладь. Хонджун машинально запустил пальцы в шевелюру, пригладил торчащие пряди. — Зачем так рано вскочил? — спросил он, игнорируя комментарий о причёске. — Всю ночь не спал? — Спал, — он сделал глоток. Чай обжёг язык. — Плохо. — Сонхва ещё спит, — между делом сказал он. — Ага, — Минги сделал ещё глоток, снова обжигаясь. — Видел. Пауза. — Второй диван свободный был, — вырвалось у него. Он не хотел этого говорить. Слова выскочили сами, без спроса, как переполненный пар из кипящего чайника. Сон замер, сжимая кружку так, что, казалось, керамика вот-вот треснет. Пальцы, приглаживавшие рыжие патлы, застыли где-то у виска. Глаза, до этого бесцельно блуждавшие по кухонному бардаку, медленно сфокусировались на Минги. Сон дернулся первым. Он очень аккуратно поставил кружку на столешницу. — Вы с ним… того? Хонджун с неестественным спокойствием опустил руку с волос на столешницу. Его пальцы нашарили край полотенца, которое пять минут назад лежало у мойки, дожидаясь своей очереди быть повешенным на крючок. Минги проследил за этим движением. — Эй, — сказал он. — Только не… Ким взял полотенце. Аккуратно сложил его вчетверо и провел пальцами по сгибу, разглаживая складку. — Джун… — пискнул Минги. Полотенце взвилось в воздух с тихим, угрожающим свистом. Удар пришелся точно по бедру. Звук был такой, будто хлопнули дверцей машины — звонкий, сочный, безжалостный. Минги подпрыгнул на месте, взвизгнув почти по-собачьи, и отшатнулся к холодильнику, прижимая ладони к пострадавшему месту. — Ты охуел?! Больно же! — Что мы «того»? — Хонджун невозмутимо свернул полотенце заново. — Да вы же спали в обнимку! Ты мордой в его сиськи уткнулся, рука у него на твоей башке, а у тебя вообще хрен пойми где! Я не слепой! Тот замер. Полотенце в его руках опасно дрогнуло. — Я. Не. Спал. В обнимку, — процедил он сквозь зубы. — У тебя коленка между его ног была! Ким шагнул вперед. Сон вскинул руки, выставляя ладони, но было поздно, полотенце снова взлетело и опустилось на его предплечье с тем же сокрушительным хлопком. — А что мне еще думать?! — он, отбиваясь от нового замаха, пригнулся и перекатился за кухонный островок. — Я вообще ниче не имею против, если честно, мне похер, просто диван мой, и я подумал, вдруг вы на нём… — На нём что. — Ну… — Минги сглотнул. — Вы случайно мой диван не очернили? Минги понял, что только что подписал себе смертный приговор. Полотенце взвилось в воздух, описало короткую злую дугу и врезалось ему прямо в плечо. Его рука уже метнулась к столешнице, пальцы сомкнулись на керамике — пустая кружка, тяжёлая, с толстыми стенками, та самая, из которой Минги пил чай пять минут назад. Сон расширившимися глазами проследил траекторию от столешницы до уровня плеча, где кружка замерла, готовая к запуску. — Ты че бля?! — голос его сорвался. — Это ж моя любимая! Он рванул вперёд, врезавшись бедром в угол кухонного островка, взвыл, но не остановился. Его ладонь метнулась вперёд и сомкнулась на запястье Хонджуна. — Слушай, — он сглотнул, пытаясь вернуть голосу нормальные ноты. — Мне вообще плевать, с кем ты там… Но этот диван я собственноручно тащил на горбу три остановки, потому что в такси не влезал! Я его перетягивал, чинил ножку, я на нём спал, когда у меня не было кровати! Он мне как родной, понимаешь? Напряжение в чужой руке начало спадать, и он чувствовал это по тому, как расслаблялись мышцы под его пальцами. — И если вы там чем-то занимались, — продолжил он уже тише, — я просто хочу знать, нужно ли мне отдавать его в химчистку… — Я тебе сейчас сдам химчистку. — Джун, блин. Ты чего завёлся-то? — Я завёлся? — Хонджун дёрнул рукой, пытаясь высвободиться. — Это ты сидишь тут с утра пораньше и доебываешься до меня своими тупыми намёками! — Я просто поинтересовался! — Минги в отчаянии усилил хватку, чувствуя, как кружка начинает медленно, неумолимо поворачиваться в сторону его головы. — Я же не со зла! У меня вообще рот — враг мой! Я ляпнул, не подумав! — Да не трахались мы на твоем диване! Сон застыл, вцепившись в чужое запястье мёртвой хваткой. Ким завис, кружка в его поднятой руке всё ещё целилась в голову с недвусмысленным намерением. В проёме кухни появился Сонхва. Волосы немного стали пушистыми, одна светлая прядь нагло завилась надо лбом, другая прилипла к виску. Едва заметная вмятина легла на щеку от складок дивана. Но взгляд, тёмный и ясный, не выдавал ни смущения, ни неловкости. Он просто перевёл взгляд с Минги на Хонджуна. Остановился на кружке, застывшей в чужих пальцах. — Разобьёте, — сказал он ровно. Хонджун дёрнулся, но не успел среагировать. Длинные пальцы уже легли поверх его пальцев, разжимая хватку. Кружка перекочевала из одних рук в другие без единого звука. Сонхва поставил её на столешницу, рядом с чайником. Точно по центру свободного пространства. Минги смотрел на это с открытым ртом. Хонджун смотрел на свою опустевшую ладонь, потом на профиль Сонхва. — Есан проснулся? — спросил Пак, ни к кому конкретно не обращаясь. — Заперся, — выпалили они одновременно. Голоса наложились друг на друга, сливаясь в один раздражённый звук. Минги и Хонджун переглянулись. Сонхва моргнул, и его брови чуть приподнялись. — Хорошо, — сказал он. — Я попробую постучаться к нему. Он развернулся и, не добавив больше ни слова, вышел из кухни. Пак остановился перед дверью. Дерево было белым, ручка — обычная круглая, латунная, потемневшая от тысяч прикосновений. Он поднял руку и замер. Он постучал костяшками пальцев. — Есан, — сказал он негромко. — Можно войти? Тишина. Сонхва слышал, как за его спиной, на кухне, Минги что-то уронил и выругался приглушенно, как Хонджун процедил сквозь зубы короткую ругань. Он слышал дождь, который снова начинал барабанить за окном, слышал далекий гул города, пробивающийся сквозь стены. Но за этой дверью не было ничего. Он знал эту тишину. Она была в его кабинете, когда пациент уходил в самую глубокую точку отчаяния, туда, где слова заканчиваются, а боль становится слишком огромной, чтобы её озвучивать. Сонхва опустил руку и прижался лбом к холодному дереву. В его памяти всплыли строки из карты Есана. Он знал про тот мост. Про миг, когда земля уходит из-под ног, а воздух становится слишком плотным, чтобы дышать. Знал, как пугающе, обманчиво легко сделать тот последний шаг, за которым уже ничего не исправить. Он просто надеялся, что Есан сильнее этого. — Есан, — повторил он. — Ты не должен разговаривать, если не хочешь. Но ты всё равно должен поесть. Пауза. — Я к вечеру схожу, куплю еды. Занесу тебе. Он подождал ещё несколько секунд. Сердце билось ровно, но где-то в глубине сознания, в том самом углу, где хранились все его профессиональные страхи, разрасталось беспокойство. Сонхва медленно отлепился от двери. Сделал шаг назад, не сводя взгляда с деревянной поверхности, и развернулся. Он верил в то, что Есан справится. Что боль, раздирающая его сейчас изнутри, не толкнёт его за ту черту, откуда нет возврата. Что Чонхо, этот бессовестный, любящий до жестокости человек, не ошибся в своём выборе. Кухня встретила его запахом пережженного хлеба и напряженной тишиной. Минги сидел на табурете, вжавшись спиной в стену, и с невинным видом разглядывал кружку. Хонджун сидел на противоположном конце стола, максимально отодвинувшись от другого. Когда Сонхва вошёл, оба синхронно подняли головы. — Не открыл, — сказал он, отвечая на незаданный вопрос. — Но слышал звуки за дверью. Минги выдохнул так, будто все это время задерживал дыхание. Его плечи, вздернутые почти до ушей, медленно опали. — Значит, будет сидеть там, пока живот не скрутит, — проворчал он. — Нам нужно обсудить похороны, — сказал Сонхва. Хонджун дернулся, но промолчал. Его пальцы, все еще теребившие край столешницы, застыли. — Чонхо просил об этом. Прах поместят в урну. Сон сжал челюсть. Желваки на его скулах вздулись, заходили ходуном. — Он все продумал, да? — Ким раздраженно зашептал. — И то, как Есан будет рыдать в зале, тоже продумал? — Хонджун, — Пак повернул голову. — Нет, серьезно! — он воскликнул, но потом убавил звук своего голоса, боясь за тонкие стены. — Мы сейчас планируем похороны человека, который не умер. Мы будем сидеть с постными лицами и слушать, как Есан рыдает над пустой урной, и делать вид, что это нормально. Это не нормально, это пиздец! — У него есть секретарь, — Минги смотрел в одну точку на столешнице, где дерево было исцарапано. — Он всем займется. Чонхо оставил ему инструкции. — И как мы это провернем? — спросил Ким тихо, почти спокойно. — Хоронить-то собрались как? Мы пропустили все ритуалы, кроме прощания. Урна должна просто появиться из ниоткуда? — В морге скажут, что тело не подлежит идентификации, — шептал Сонхва. — А родственникам его? — Да у него только брат паршивый и остался, который даже интересоваться не будет. — Минги сжал губы. — Секретарь всё организует. Он заверит документы, получит свидетельство о смерти. — Мы прощаемся уже с пеплом, — тихо сказал Хонджун, глядя куда-то в стену. — Нормальной церемонии не будет. — Это звучит правдоподобно, — так же тихо ответил Сонхва. — Чонхо сгорел. Никто не задаст лишних вопросов. — Значит, Есан будет прощаться с урной, в которой даже не его прах. Никто не ответил. Вибрация на бедре заставила вздрогнуть. Телефон, засунутый в карман брюк, ожил короткой, настойчивой пульсацией. Сонхва вытащил его, и экран вспыхнул в тусклом свете кухни. Одно непрочитанное сообщение от Юнхо с просьбой о встрече. Он смотрел на экран несколько секунд. — Мне надо уехать, — сказал он, убирая телефон в карман. — По делам. — По каким делам? — Хонджун резко повернул голову. — Заеду к Уену и домой заскочу. Стул Кима снова скрипнул. Он начал подниматься, и Сонхва увидел это движение краем глаза — порывистое, почти рефлекторное, будто тело реагировало быстрее, чем мозг успевал придумать оправдание. — Я один съезжу. Хонджун замер на полпути между сидячим и стоячим положением. Его руки уперлись в край стола. — Я не предлагал составить компанию, — буркнул он, отворачиваясь. Сонхва поправил мятую кофту и заправил выбившуюся прядь за ухо. — Я зайду по пути купить что-нибудь перекусить. — Он перевёл взгляд на Минги. — Есану нужно будет поесть, когда он выйдет. Ты присмотришь? Минги кивнул, не поднимая глаз. Психотерапевт вышел из кухни, оставляя за спиной тяжёлую тишину. Он спустился вниз, подбирая пальто на ходу. Рука скользнула в рукав, пальцы нащупали край ткани, и пальто легло на плечи привычной тяжестью. Он поправил воротник, заправил выбившуюся прядь светлых волос и, не оглядываясь, толкнул дверь мастерской. Холодный воздух ударил в лицо, смешанный с запахом сырости. Он сделал шаг через порог, поднял голову, намереваясь нырнуть в серый утренний полумрак переулка… И замер. Прямо перед ним стоял Чон Юнхо. Он был одет во все черное: длинное пальто, водолазка, перчатки. Глаза смотрели на Сонхва с пугающей пристальностью. Рука Пака, все еще сжимавшая ручку двери, медленно разжалась. Дверь за его спиной с тихим щелчком закрылась, отрезая их от мастерской, оставляя вдвоем у входа. Он только что получил сообщение от этого человека с просьбой о встрече. А этот человек уже стоял перед ним. Ждал. Знал, где его искать. — Вы солгали мне, — сказал Юнхо. Голос его был лишенным эмоций, но от этого он звучал еще страшнее. Как приговор, зачитанный судьей, которому все равно, виновен ты или нет. Сонхва смотрел на него, пытаясь сопоставить реальность перед собой с тем, что он знал. Юнхо должен был быть где угодно, но не здесь. Не после всего, что случилось за ночь. — О чем вы? — О Минги, — Чон сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до опасного. — Вы сказали, что не знаете его. Сонхва почувствовал, как под ребрами что-то неприятно сжалось. — Я видел вас и вашу машину позавчера здесь. И вчера. И сегодня. Он замолчал, давая словам осесть в промозглом воздухе переулка. — Вы следили за мной? — Случайно получилось. — Вы хотите мне что-то сказать, господин Чон? — спросил Сонхва, изогнув бровь. — Зачем вы здесь? Вы играете в какую-то свою игру? Пак медленно перевел взгляд с лица Юнхо куда-то в сторону, на мокрую брусчатку переулка. Он сделал шаг в сторону, намереваясь обойти застывшую перед ним фигуру. — Мне нужно ехать, господин Чон. У меня дела. Он не сделал и двух шагов. Пальцы сомкнулись на его предплечье с силой, от которой даже сквозь плотную ткань пальто Сонхва почувствовал, как они впиваются в руку, останавливая его. Юнхо дернул его назад, разворачивая к себе. Движение было резким, никакой аристократичной плавности, только голая, неприкрытая угроза. — Я не закончил. Что вас связывает с Минги? — Мы друзья, — он остановился, глядя теперь уже прямо в лицо. — Этого достаточно? — Вы врете мне с первой встречи, а теперь говорите про дружбу? Он рванул психотерапевта за руку, потащив его за собой, туда, где на обочине темнел знакомый силуэт чужой машины. Шаги гулко отдавались по дороге. Сонхва не сопротивлялся. Его ноги сами переступали по мокрому асфальту, послушно следуя за грубой тягой. — Если со мной что-то случится, Минги вам этого не простит. Вы же понимаете? Юнхо дернул его за руку с такой силой, что Сонхва впечатался спиной в пассажирскую дверь автомобиля. Рука врезалась в грудь, прижимая его к машине, не давая пошевелиться. — Шантажировать меня Минги, — выдохнул он ему в лицо, — очень плохая затея, доктор Пак. Предупреждаю один раз. Несколько секунд они стояли вплотную, почти нос к носу. Вблизи Юнхо выглядел еще более изможденным, чем в прошлую встречу: темные круги под глазами, заострившиеся скулы. Юнхо отпустил его так же резко, как схватил. Отступил на шаг и поправил перчатку. — Зачем ты несколько дней торчишь у него дома? — спросил он, переходя на неформальность. — Раз смысла скрывать больше нет, — Сонхва выпрямился, поправил съехавшее с плеча пальто, — то скажу прямо. Мы работаем вместе. Минги помогает мне с делом, которое касается Хюн Су. — Чего? — Брови сошлись к переносице, в глазах мелькнуло недоверие. — Мы объединили усилия. Чон прищурился. — Чонхо, — выдохнул он, и это имя прозвучало как спусковой крючок. — Ты работаешь с ним? Вы там все, значит, сплотились в одну команду? Чей ты прихвостень? — А мы теперь перешли на «ты»? — Он стряхнул грязь с плеча. — Я ничей не прихвостень, Юнхо. А с Чонхо мы сотрудничаем. Он единственный, кто реально может обеспечить нам защиту, пока мы копаем под вашего отца и Хюн Су. Юнхо слушал, и его лицо становилось все более каменным. — Мой отец, — начал он, — настроен к Чонхо крайне негативно. — Твой отец может быть настроен к нему как угодно, — сказал он ровно. — Это ничего не меняет. Чонхо мертв. Чон впал в ступор. Он смотрел на Сонхва, и впервые за весь разговор на его лице отразилось нечто, похожее на растерянность. Брови сошлись к переносице, глаза расширились на долю миллиметра. — Что? — переспросил он. — С какого перепугу Чонхо мертв? — Он умер вчера, — произнес Пак. — Просто весть еще не разошлась. Думаю, твой отец узнает об этом сегодня к вечеру. Может, завтра утром. Но факт остается фактом. Чхве Чонхо больше нет. Юнхо молчал. Его рука, все еще сжимавшая предплечье, медленно разжалась и упала. Чонхо — фигура, которую его отец считал одной из главных головных болей, человек, который координировал операции Минги, просто… перестал существовать. Получается, нет смысла больше охотиться на Минги? Ведь так? Его взгляд снова упал на Сонхва. Тот стоял и терпеливо смотрел на него с тем спокойным, выжидательным выражением, которое, как Юнхо начинал понимать, было его маской. В его глазах появилась неловкая, отчаянная просьба. Он не умел просить. Он вообще не помнил, когда делал это в последний раз. Но сейчас, глядя на этого человека, который знал Минги и работал с ним, хотелось отбросить свою гордость. — Выполните мою просьбу. Пожалуйста, — он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, но на этот раз в его движении не было угрозы. Была какая-то скованная, неуклюжая решимость.

***

Хонджун сидел на холодном полу, привалившись спиной к дивану и закинув локоть на стол. Это было, в общем-то, привычное для него положение, он вообще редко пользовался стульями, если мог просто сползти по стене или с дивана на пол. Бумаги были разложены перед ним веером, страницы, испещрённые колонками цифр, химическими формулами и юридическими оборотами, от которых у него уже через пять минут начинала пульсировать боль в висках. Он тупо смотрел в один из листов, пытаясь понять, что означают эти бесконечные формулы и прочая латынь, которую Сонхва, наверное, проглатывал на завтрак вместо кофе. Ручка в его пальцах нервно подрагивала, и он машинально ткнул колпачком себе в губу, прямо в кольцо. Нет, серьёзно. Вот эти закорючки и эти проценты — понять, что здесь, блять, имеют в виду, было выше его сил. — Да ебаный же… — выдохнул он, отбрасывая лист. Мысли о Сонхва пришли сами, без приглашения, и Хонджун не стал их прогонять. Он всё равно ничего не понимал в этих бумажках, так почему бы не подумать о чём-то более приятном? Или раздражающем. С Сонхва это всегда было одновременно. Пластинка Portishead. Он поморщился, вспоминая, как тот стоял у стеллажа. Как психотерапевт смотрел на эту обложку не просто с интересом, а с какой-то… ностальгией, что ли? Ким тогда не подал виду. Сделал вид, что ему плевать. Но краем глаза зацепил этот взгляд и запомнил. Он знал этот альбом. Мрачный, тягучий, женский вокал, который хотелось слушать наедине со своими чувствами. Это была не та музыка, которую он ожидал от Сонхва. А чего он вообще ожидал? Классику? Что-то академическое, под стать его безупречным манерам и выглаженным рубашкам? Моцарта там, или Вивальди? Он снова ткнул себя ручкой в губу, теперь задумчиво. Сонхва говорил, что любит белое вино, потому что оно легкое и с фруктовой кислинкой. А красное для него слишком терпкое, тяжёлое. Хонджун тогда не придал значения, а сейчас всплыло. И ткань. Он заметил, что вся одежда Пака мягкая. Даже его дурацкий медицинский халат, даже рубашки — всё из тканей, которые приятно трогать. Кашемир, мягкий хлопок, тонкая шерсть. Дома у него, кажется, тоже всё было мягким — плед, полотенца, даже тапочки. Что ещё? Кофе. Сонхва не пьет горький кофе. Он заметил это ещё в первую их встречу в клинике, мозгоправ везде таскал с собой либо термокружку, либо стаканчики из кофейни, и однажды, когда он заглянул в стаканчик, непонятно с какой целью, внутри оказалось что-то бежевое, почти молочное. Пак всегда пьет либо чай, либо кофе с большим количеством молока. Сонхва всю жизнь что-то смягчал. Разбавлял молоком горечь кофе. Выбирал белое вино вместо терпкого красного. Окружал себя мягкими тканями. Любовался тюльпанами вместо колючих роз. Потому что внутри у него было слишком много горечи, терпкости и жёсткости, чтобы выносить это ещё и снаружи? Всё складывалось в образ кого-то… нежного. Утончённого. Почти аристократичного в своих предпочтениях. А потом картинка в голове резко сменилась. Совсем другая. Глаза, закатившиеся от удовольствия. Чёртовы длинные пальцы, вцепившиеся в его запястье не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать сильнее. И тело, выгнувшееся навстречу, когда воздух перекрыли на несколько секунд. Мягкий образ рассыпался в прах. Хонджун замер, ручка застыла у губ. Резкая вибрация на столе разорвала тишину. Телефон дёргался, скользя по поверхности, и издавал противный настойчивый звук. Он моргнул, возвращаясь в реальность, и непонимающе уставился на экран. Он приложил телефон к уху, всё ещё не до конца вынырнув из своих мыслей. — Чего? В трубке зазвучал голос Сонхва. Его взгляд медленно поднялся и упёрся прямо в Минги. Тот лежал на диване в паре метров от стола, расслабленно развалившись, и лениво листал ленту инстаграма. Большой палец скроллил картинки. Минги почувствовал взгляд и поднял голову от телефона, моргнул, встретившись с глазами Хонджуна, и замер. Палец перестал скроллить. — Че? — спросил он одними губами. Ким не ответил. Он просто смотрел на него, прижимая телефон к уху, и угукал в телефон. — Ты сейчас серьёзно? — прошипел он в трубку, прикрывая микрофон ладонью. Краем глаза он видел, как Минги отложил телефон и теперь с любопытством наблюдал за ним, приподняв бровь. — Да иди ты в жопу, — буркнул он и сбросил трубку. — Чего он хотел? — Сон подал голос с дивана. — Ничего. Мозг, как обычно, ебет. Минги растерянно кивнул, принимая информацию, и снова уткнулся в телефон. Хонджун ещё несколько секунд смотрел на него, прокручивая в голове только что полученную инструкцию. Он отлепился от пола и поднялся на ноги. Сделал несколько шагов к дивану, остановился, делая вид, что разминает затёкшую шею. — Слушай, а у тебя баллончики с краской есть? — Зачем тебе? — он оторвал взгляд от экрана. — Хочу на стенах порисовать. Лицо Минги озарилось неподдельным интересом. Он перекатился на живот, подтянул ноги и теперь болтал ими в воздухе, как ребёнок. — Ты умеешь граффити рисовать? — спросил он с таким энтузиазмом, что Хонджун даже немного опешил. — Умею, — кивнул он мрачно. — Мне нужны разные цвета. Но идти в магазин… лень. — Да ладно! — он всплеснул руками и тут же спрыгнул с дивана с неожиданной для его комплекции лёгкостью. — Я тоже умею! Не просто надписи там всякие типа «бум» или ругательства на стене, а реально крутые пацанские штуки! — Он уже шёл к двери, ведущей в его склад. — У меня там целый ящик баллончиков, с прошлого года ещё остались, когда я бампер машины хотел перекрасить, но потом забил. Он вытащил связку и открыл склад. Ключи приземлились на верстак, стоящий у входа. — Щас, погоди, я там покопаюсь… Хонджун медленно подошёл к двери. Остановился на пороге, опираясь плечом о косяк. Изнутри доносился шорох, грохот падающих коробок, приглушённые ругательства. Склад был небольшим, заставленным стеллажами, коробками, какими-то ящиками и инструментами. Минги уже рылся на одной из полок и шарил руками по коробкам. — Тебе какой цвет нужен? У меня есть красный, синий, чёрный, зелёный, ещё какой-то кислотно-жёлтый, я его даже не открывал… Ким смотрел на ключи, оставленные на верстаке. — Джун? Ты чего молчишь? — Думаю, — буркнул он, не двигаясь с места. — У тебя есть картонка какая-нибудь, чтобы цвет проверить? Он скрестил руки на груди и наблюдал за этой возней с непроницаемым лицом. Только глаза чуть прищурились, когда Минги, увлёкшись, залез поглубже и теперь напоминал большого пса, роющего яму в поисках закопанной кости. — Ага! — он торжествующе выпрямился, сжимая в руке баллончик с выцветшей этикеткой. Он вытащил кусок картона, который извлёк неизвестно откуда, то ли из-под груды тряпья, то ли из-за ближайшего стеллажа. — Смотри, это классика, — он чиркнул баллончиком по картону, — цвет называется «мокрый асфальт». Представляешь? Мокрый асфальт, бля! Кто вообще такие названия придумывает? — Есть что-то типа серебряного? Или золотого? Минги завис, не донеся очередной баллончик до импровизированной выставочной зоны. Его брови поползли вверх, собирая кожу лба в гармошку. — Ну, вообще… — Он почесал затылок рукой. — Я такое не использую. Это ж для понтов, для выпендрежа. Он уже начал отворачиваться обратно к коробкам, но на полпути замер. Губы шевелились беззвучно, будто он перебирал в уме содержимое своих закромов. — Хотя… — протянул он неуверенно. — Погоди-ка, был вроде один. Я его ещё когда покупал, думал, может, пригодится для каких-нибудь бликов. — Он с энтузиазмом нырнул обратно в недра склада, теперь уже целенаправленно шаря по самым дальним полкам. — Он где-то здесь должен быть, в углу валялся… Хонджун медленно повернул голову, скользнув взглядом по входу в мастерскую. Он бросил быстрый взгляд внутрь склада. Слышно было, как Минги перебирает содержимое, бормочет что-то под нос, чертыхается, когда острый угол очередной коробки впивается в бок. — Слушай, а может, вместе что-нибудь забацаем? У меня стена во дворе есть длинная. Давно хочу её разрисовать, да всё лень. А вдвоём веселее! — Ты там долго ещё дрочиться будешь? — Ща-ща! — донеслось из глубин. — Точно был здесь, я помню, что не выкидывал! Минги наконец выпрямился. В руке он держал баллончик с выцветшей, но всё ещё различимой серебристой этикеткой. Его лицо сияло победной улыбкой. — Нашёл! Говорил же! — Он развернулся с добычей, готовый торжественно вручить её Хонджуну… И застыл. Потому что Хонджун уже не стоял в дверях. Вместо него в проёме склада, загородив выход, стоял Чон Юнхо. Сон смотрел на него несколько секунд, не в силах осмыслить увиденное. Баллончик в его руке дрогнул. Улыбка сползла с лица, сменившись недоумением. А сзади, за спиной Юнхо, раздался звук. Короткий, резкий лязг металла. Ким, воспользовавшись замешательством, перехватил связку ключей с верстака, вышел из склада и, не мешкая ни секунды, запер их. — Развлекайтесь, — голос донёсся из-за двери приглушённо, но отчётливо. Минги смотрел на дверь. Потом перевёл взгляд на Юнхо, который стоял, глядя на него с той же растерянностью. Чон открыл рот, чтобы что-то сказать, но тот уже не слушал. Он резко, со всей силы, швырнул баллончик в ближайшую коробку. Сон рванул к двери, по пути с силой толкнув Юнхо плечом так, что тот вжался спиной в стеллаж. Кулаки с тяжелым грохотом обрушились на дверь. — Хонджун! — заорал он, и его голос эхом заметался по тесному складу. — Ты, ебаный шизоид, открой дверь немедленно! Удары посыпались градом. Металл гудел и вибрировал под его кулаками. — Я тебе все ребра пересчитаю! Сука! Открой! Он замер, прижавшись лбом к холодному металлу. — Да твою же мать… — выдохнул он обречённо и с размаху пнул дверь ногой. Звук удара разнёсся по складу, но за дверью по-прежнему было тихо. Юнхо наблюдал за этим и чувствовал себя нелепо. Вся эта затея — цветы, просьба к Сонхва, этот план с заточением. Он стоял здесь, запертый в пыльном складе с человеком, который, судя по всему, готов был разорвать его голыми руками, и понятия не имел, что делать дальше. Единственное, что грело где-то глубоко внутри, что его не выгнали. Пока не выгнали. Минги резко развернулся от двери. Глаза его горели бешенством, грудная клетка ходила ходуном. Его рука метнулась к ближайшей пустой картонной коробке, валявшейся у стены. — А ты! — заорал он, хватая коробку и с размаху запуская её в Юнхо. — Ты! Докатился! С моими же друзьями снюхался! Замануху устроил, как крыса последняя! Коробка пролетела мимо головы и врезалась в стеллаж. — Я ничего не подстраивал, — он отлепился от стеллажа ровно настолько, чтобы увернуться от следующего снаряда. — Это была не моя идея. — А чья?! — Минги уже нашарил запылившуюся канистру. — Вы там все сговорились, да?! Канистра с грохотом покатилась по полу, Юнхо ловко перешагнул через неё. — Я просил дать мне шанс поговорить с тобой. — Шанс?! — он расхохотался, но смех вышел истеричным. — Запереть меня в собственном складе с тобой?! Он схватил первое, что попалось под руку, какой-то ржавый железный уголок. Чону пришлось пригнуться, металл со звоном врезался в стену за его спиной. — Минги, успокойся. — Не указывай мне! Очередной предмет просвистел в воздухе. Юнхо даже не шелохнулся, пластиковая бутылка просто ударилась ему в плечо и отскочила. — Я успокоюсь только тогда, когда вышибу из тебя всё дерьмо, которым тебя напичкали! — Я не уйду, пока ты не выслушаешь, — тихо сказал он, не отводя от него взгляда. За дверью, в мастерской, Сонхва прислушивался к грохоту, доносящемуся из-за двери. Глухие удары, звон, мат — всё смешалось. — Они там друг друга не поубивают? — спросил он, глядя на Хонджуна. Ким лениво крутил связку ключей на указательном пальце. Ключи позвякивали в такт вращению. Он даже бровью не повёл в сторону склада. — Похуй вообще, — равнодушно бросил он, продолжая накручивать круги. — Ты серьёзно? — Ага, — он поймал ключи в кулак и сунул их в карман. — Минги, если захочет, этого хлюпика одной левой уделает. На кого ставку сделаешь? Сонхва задумчиво склонил голову к плечу. Его глаза скользнули по двери, будто пытаясь разглядеть, что происходит внутри. — На Юнхо, — сказал он уверенно. — Чего? — Хонджун скрестил руки на груди, всем видом выражая скепсис. — Ты Минги слышал? Он там сейчас все, что не приколочено, в этого Юнхо покидает. — Юнхо умный, он будет ждать, пока Минги выдохнется. А потом скажет то, что нужно, — Пак наконец повернулся к нему. В его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Я ставлю на то, что Минги продолжит его ненавидеть и в конце концов прикончит. Или хотя бы пару ребер сломает. Ким склонил голову к плечу, и на его губах расцвела та самая ехидная улыбка, от которой у Пака всегда что-то странное происходило где-то в районе солнечного сплетения. — На что спорим, доктор? Тот задумался. Он перевёл взгляд на Хонджуна, на его нахальную улыбку, на кольцо в губе, на глаза, в которых горел азартный огонёк. — Если выигрываю я, — сказал он медленно, — ты проходишь полное медицинское обследование и приносишь мне справку. Хонджун застыл. Его улыбка сползла с лица, сменившись сначала недоумением, потом чем-то, отдалённо напоминающим ужас. — Че? — Медицинское обследование, — терпеливо повторил он. — И справку. С печатью. Ким открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Если выигрываю я, ты отсасываешь мне. — Хорошо, — сказал Сонхва. — По рукам. Хонджун, ожидавший чего угодно: возмущения, смущения, хотя бы лёгкого колебания, просто завис. — Что-то ты уж быстро согласился. Из-за двери донёсся особо громкий мат Минги и звук падения чего-то тяжёлого. Хонджун лишь закатил глаза. Тем временем на складе Сон, обессиленный, наконец прекратил метать предметы. Он стоял, уперев руки в колени, и тяжело дышал, глядя в пол. Коробки валялись на боку, по полу были разбросаны какие-то железяки, банки, тряпки. Юнхо стоял посреди этого разгрома, невозмутимо отряхивая пыль. — Всё? — спросил он спокойно. — Нет, не всё, — Минги медленно выпрямился и посмотрел на него. — Я виноват, — решил попробовать он. — Я должен был сказать тебе с самого начала. Когда понял, что это ты… Когда увидел твоё лицо. — И не сказал. — Не сказал. — А продолжал охотиться. Юнхо молчал несколько секунд. — Да. Минги дёрнулся, будто собираясь снова что-то швырнуть, но рука его нащупала только пустоту. Он сжал кулак и с силой опустил его вдоль бедра. — Ты тоже не святой, Минги. Ты тоже охотился на меня. Ты хотел меня убить, не зная, что это я, но хотел. Разве не так? Сон рванул к нему через груду разбросанных вещей. Его лицо оказалось в сантиметре от чужого лица, дыхание тяжёлое, злое. — Я не знал, что это ты, придурок! — рявкнул он. — Я думал, это какой-то наёмник, ублюдок, который за мной охотится! Я защищался! А ты знал! Ты знал, что это я! — его голос сорвался на крик. — И ты всё равно это делал! Ты целился в мою голову, Юнхо! Он схватил его за грудки, пальцы вцепились в ткань чёрного пальто с такой силой, что, казалось, вот-вот порвут её. Он дёрнул, прижимая Юнхо к стеллажу, и металлический каркас жалобно скрипнул. — Я никогда не хотел причинить тебе вреда, — тихо сказал Чон. Его лицо было спокойным, но в глазах, в этих глазах, которые Минги всегда считал ледяными, сейчас было что-то, отчего внутри всё переворачивалось. — Ни разу. Я знал, что не выстрелю. Знал, что ты сильнее, что увернёшься, что… — Откуда мне это знать?! — он тряхнул его, припечатывая к стеллажу сильнее. — Откуда мне, блять, знать, что у тебя в голове?! Ты врал мне каждый день! Мне теперь спасибо тебе сказать за то, что не пристрелил? — А ты? — Юнхо не отводил взгляда. — Ты говорил мне правду? Ты рассказывал, что работаешь на Чонхо? Что охотишься на людей? Что твоя мастерская — это прикрытие? Сон замер. Его пальцы, всё ещё сжимавшие воротник пальто, дрогнули. — Ты вешал мне лапшу на уши, — продолжил Юнхо. — Про то, как живёшь, про работу, про всё. Так чем я хуже? — Ты не понимаешь! — выкрикнул он ему в лицо. И его голос вдруг потерял всю ярость, оставив только горечь. — Ты не понимаешь, как мне было хреново без тебя. Чон смотрел на него. На это лицо, такое близкое, такое родное, такое измученное. — Ты даже представить себе не можешь, как мне было больно! Как мне было тоскливо! Несколько лет, Юнхо! Несколько гребанных лет без тебя! Я думал, может, ты просто забыл меня… — Он сжал ткань пальто сильнее. — Я каждый день думал, что с тобой случилось. Куда ты пропал. Почему не отвечаешь. Я искал тебя! Обзванивал всех, кого мог! Твои родители посылали меня нахуй, говорили, что ты уехал учиться и не хочешь ни с кем общаться. А когда я увидел тебя в твоей ебанной ювелирке… Я так обрадовался, что чуть не разревелся, как баба. Юнхо не дышал. — Я был счастлив, понимаешь? Даже при том, что ты забыл меня! Даже при том, что ты смотрел на меня как на пустое место! Я был готов на всё, лишь бы вернуть тебя хоть как-то! — голос Минги дрожал. — А ты… Ты оказался тем самым ублюдком с крыши. Тем, кто гонял меня по городу и целился в голову. — Минги… — Ты думаешь, мне насрать, какой я мудак? Думаешь, я не знаю, что я тоже пиздел и лапшу на уши вешал? Знаю! Прекрасно знаю! — перебил его он. — Но я даже не догадывался, что с тобой сделали твои родители. Я не знал, что они настолько тебя… — Он замолчал. — Что они заставили тебя стать… этим. Чон смотрел на него. На этого большого, шумного, нелепого человека, который сейчас стоял перед ним и говорил такие вещи, от которых внутри всё обрывалось. — Я не хотел становиться этим, — тихо сказал он. — У меня не было выбора. — Ты просто слабак! Он отпустил его пальто и отступил на шаг. Провел обеими ладонями по лицу, с силой надавив на глаза. — Я не знаю, что мне теперь делать, — сказал он устало. — Я злюсь на тебя. Очень злюсь. — Ты можешь злиться на меня сколько хочешь, — сказал Юнхо. — Но я не хотел бы, чтобы ты меня ненавидел. Минги убрал руки от лица. Он нервно запустил пальцы в светлые волосы, зачесал их назад, обнажая высокий лоб. Длинные пряди упали обратно, но он оставил ладонь на затылке, сжимая её. — Я бы тебя ещё обматерил, да вот словарного запаса, блять, не хватит. Да и не поможет это, — он махнул свободной рукой куда-то в сторону, обозначая всю нелепость ситуации. — Орать на тебя, как об стену горохом. Юнхо растерянно посмотрел на него. В этом взгляде, лишённом привычной твердости, мелькнула неуверенность. — Я работаю исключительно на отца, — сказал он. — Убиваю непригодных людей. Тех, кто мешает его друзьям или ему самому. Или просто путается под ногами. Сон слушал, не перебивая. Его пальцы всё ещё сжимали затылок, будто он боялся, что голова развалится, если он их уберёт. — Отец поручил мне убить Чонхо и тебя, — продолжил он ровно. — Но мне сказали, что Чонхо мёртв. Так что смысла в охоте за тобой, наверное, теперь нет. Минги смотрел на него несколько секунд. Потом его ноги подкосились, и он тяжело, всем телом, рухнул на пол. Сел прямо среди разбросанных железяк и тряпок. — Твою мать, Юнхо… — донёсся обречённый голос. — Ты вообще понимаешь, какой хуйней занимаешься? Какой хуйней мы все занимаемся? Чон не ответил, опустился на корточки и сел на пол прямо рядом с Минги, у его колен. Так, чтобы видеть лицо, спрятанное в ладонях. — Что вы сделали с Ли Чжинри? Тот оторвал одну ладонь от лица и посмотрел на него. Взгляд его был тяжёлым, уставшим, почти безразличным. — В бетон закатали, — фыркнул он. — В прямом смысле. В бочку и на дно залива. — Ясно, — выдохнул он. Юнхо сидел у его ног, не решаясь коснуться, не смея отодвинуться. Просто сидел, позволяя тишине заполнять пространство между ними. — Ты не против, если я приду на похороны Чонхо? — Мне вообще плевать. — Он помолчал и добавил с горькой усмешкой: — Правда, твой папочка тебя за это по головке не погладит. — Отец, наверное, и сам бы пришёл, — задумчиво сказал он, глядя в одну точку на противоположной стене. — Для поддержания имиджа перед партнёрами Чонхо. — Твой батя — просто эталон лицемерия. Совести вообще нет. — Совести нет. Ни у него, ни у матери. — Ты зачем всё это мне рассказываешь? — спросил Минги тихо. — Я же теперь знаю, кто ты. Ты не боишься, что я… — Что ты что? — Юнхо поднял на него взгляд. — Сдашь меня? Убьёшь сам? Перестанешь считать другом? Минги притих. — Я уже всё потерял, — сказал Чон. — Семью — никогда не имел. А если отец узнает, что я провалил задание и сдал его планы, возможно, за мной придут. Остался только ты. И если ты отвернёшься… то зачем мне всё остальное? Сон слушал эту тихую, почти безжизненную речь, и каждое слово отзывалось в груди тупой, ноющей болью. Он смотрел на этого человека, сидящего на корточках у его ног, как провинившийся пес, и чувствовал, как внутри закипает обида. — Ты придурок, — выдохнул он хрипло. — Ты просто невменяемый, конченый придурок, Юнхо. Ты слышишь себя вообще? Он мотнул головой, запуская пальцы в волосы и с силой дергая их у корней. — До меня ты как-то жил! Дышал! Работал! Украшения свои клепал, по крышам бегал! Без всяких там воспоминаний о нашем детстве! И ничего, справлялся, как я погляжу. А теперь что, я должен стать единственным смыслом твоего существования? Слишком жирно для тебя будет! Он говорил это зло, резко, почти выплёвывая слова. Но в глазах его, когда он смотрел на Юнхо, не было ненависти. Была растерянность, боль и какое-то отчаянное, почти детское недоумение. Ну как же так? Как они дошли до жизни такой? Чон плавно сместился, перестав сидеть на корточках у его ног. Он опустился и сел рядом, плечом к плечу. Прислонился спиной к тому же холодному металлическому стеллажу, что и Минги, и уставился куда-то. — Я не жил. Я существовал. Делал вид, что меня устраивает моя жизнь. С появлением тебя я уже не смогу быть таким, как раньше. Я начал что-то чувствовать впервые за много лет. — Он сделал паузу. — Я даже вспоминать начал. Понемногу, кусочками. Минги резко повернул к нему голову. В его глазах вспыхнул живой, почти детский огонёк надежды. — Правда? — выдохнул он. — Ты правда что-то вспоминаешь? — Да. Когда мы смотрели фотографии у твоей мамы. — Он на мгновение прикрыл глаза, словно вглядываясь вглубь себя. — Я смотрел на них, и в голове… проигрывались картинки. Нечёткие, размытые, как старая плёнка. Сон сидел, привалившись спиной к стеллажу, и смотрел на него. На этого человека, который только что признался в убийствах, в работе на отца, в предательстве. — Я не могу тебя ненавидеть, понимаешь? Не могу, и всё тут! Ты мне всю душу вывернул наизнанку… — он замолчал, сглотнув ком в горле. — Я очень хочу тебя простить. Потому что без тебя… тоскливо. Потому что я по тебе скучал все эти годы, как ненормальный. Потому что вижу, как тебе хреново. — Прости меня, — Юнхо наклонил голову и опустил её на плечо Минги. Его висок прижался к ключице, тёмные волосы коснулись чужой щеки. Руки бессильно лежали на собственных коленях, вся его обычно безупречная осанка исчезла, сменившись сломленной покорностью. Тот дёрнулся, когда тёмная макушка коснулась его плеча. Его собственное тело, только что готовое к новой вспышке гнева, вдруг обмякло. Он смотрел прямо перед собой, на груду хлама у стены, чувствуя тяжесть чужой головы на своём плече, и внутри у него всё переворачивалось. — Не клейся ко мне, — он слабо дёрнул плечом. — Я подумаю ещё… Не знаю я ничего. — Я готов ждать сколько угодно, — тихо ответил он, не поднимая головы. — Охренеть просто. — Я хотел бы присоединиться к вам, — сказал Юнхо, по-прежнему уткнувшись носом ему в плечо. — К тому, что вы делаете. Я могу помочь. Минги нахмурился, его брови сошлись к переносице. Он резко дёрнул плечом, на этот раз сильнее, заставляя того отстраниться, и повернул к нему голову. Взгляд его был тяжёлым, испытующим. — Ты берега попутал? — спросил он с явным неодобрением. — Твой батя тебя за это своими руками придушит, если узнает. Короче, я против чтобы ты рисковал собой. Чон, услышав это, на мгновение замер. А потом уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. — Мы оба наемные работники. Так почему я не могу рисковать, а ты можешь? — Потому что я, блять, не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, понял? — выпалил он зло. — И вообще, не я решаю, кто с нами работает. Там Сонхва и Хонджун. Это их война, я просто… помогаю. Он замолчал, уставившись в стену, и вдруг резко, всем корпусом дёрнулся. Его руки упёрлись в пол, и он начал тяжело, с кряхтением, подниматься. — Всё, заебало тут сидеть, — проворчал он, отряхивая джинсы от пыли. Он доковылял до двери и с размаху врезал по ней кулаком. Тяжёлый звук разнёсся по складу. — Эй! — заорал Минги, прижимаясь лбом к холодному металлу. — Открывайте! Рыжий, сука, я знаю, что ты там! Открывай давай! Тишина. Он обернулся к Юнхо, и на его лице отразилась паника. — Да ебаный в рот… Они ушли, что ли? — в его голосе прозвучало столько неподдельного ужаса, что даже Чон, несмотря на всю серьезность момента, почувствовал, как в груди шевельнулось что-то похожее на смех. Минги снова забарабанил по двери, теперь уже обеими кулаками. — Хонджун, открой! Ну сколько можно?! Мы уже всё обсудили! Мир, дружба, жвачка! Открывай, гнида! За дверью послышалось какое-то шевеление, а затем ленивый, протяжный голос Хонджуна. — Чет вы быстро. Я думал, вы там друг друга хоть немного покалечите. А вы уже и обсудили всё. — Джун, блять! — заорал он, пиная дверь ногой. — Открывай, или я тут всё разнесу нахуй! Я серьёзно! За дверью склада Сонхва стоял, прислонившись плечом к косяку, и слушал, как Минги сначала колотил кулаками, а теперь уже просто орал, перемежая угрозы с требованиями открыть дверь. — Скучно с вами, — лениво отозвался Ким, не повышая голоса, но так, чтобы его точно услышали. — Готовь справку, — Пак повернул голову и посмотрел на него. В его темных глазах, обращенных к нему, плясали смешинки. Это было так редко — видеть его улыбающимся. Не той дежурной, профессиональной улыбкой, а настоящей. — Ты проиграл. — С чего это я проиграл? — Хонджун нахмурился. — Они ещё там. Может, он его через пять минут придушит. — Не придушит. — Он скрестил руки на груди, наблюдая, как на чужом лице борются недоумение и раздражение. — Да с чего ты взял? — он шагнул к нему. — Ты даже не слышал, о чём они говорят. — Минги перестал кричать и швыряться предметами. Значит, они разговаривают. А если они разговаривают, значит, Юнхо уже сказал то, что нужно. — Сонхва чуть склонил голову к плечу. — Я ставлю на то, что они выйдут отсюда если не друзьями, то как минимум не врагами. Хонджун открыл рот, чтобы выдать очередной аргумент, но с лестницы, ведущей на второй этаж, донёсся звук. Сначала скрип ступеньки. Потом ещё один. Медленные, тяжёлые шаги, будто человек с трудом переставлял ноги, преодолевая сопротивление. Оба обернулись одновременно. Есан спускался. Он был одет во всё чёрное. Мешковатые штаны, бесформенная толстовка с огромным капюшоном, натянутым так глубоко, что лица было почти не разглядеть, только бледный кончик носа и сжатые в нитку губы, и только куртка была белая. Рюкзак висел на одном плече, болтаясь при каждом шаге, готовый вот-вот соскользнуть. Он смотрел прямо перед собой, в одну точку. Не на Хонджуна, не на Сонхва, не на дверь склада, откуда всё ещё доносились приглушённые голоса. — Есан, — окликнул его Сонхва. Кан не повернулся. Он спустился с последней ступеньки, не меняя траектории, направился к выходу. Рюкзак на его плече качнулся, чуть не слетел, но он даже не поправил его, просто шёл, глядя перед собой невидящим взглядом. — Куда он намылился? — вырвалось у Хонджуна. — Есан, — повторил Пак громче. Тишина. Рука Есана уже легла на ручку двери. — Останься здесь, — сказал он негромко. — Побудь с ними. — А ты? — приподнял бровь Ким. — Я схожу за ним. Хонджун смотрел на него несколько секунд. Потом его взгляд скользнул на дверь, за которой только что скрылась чёрная фигура Есана, потом обратно на лицо Сонхва. Он шумно выдохнул, но спорить не стал. Он лишь махнул рукой в сторону двери и сунул свободную руку в карман джинсов. Ключи в другой руке всё ещё позвякивали, но теперь как-то без прежнего азарта. Пак шагнул к выходу. У самой двери он на мгновение задержался, обернувшись через плечо. — Если Юнхо спросит, скажи, что я скоро вернусь. — Ага, — буркнул он. — Буду я тут ещё секретаршей работать. Уголок губ Сонхва дрогнул в едва уловимой улыбке, которая уже успела за сегодня изрядно подпортить Хонджуну настроение. Дверь открылась и закрылась, выпустив его на улицу. Есан стоял в нескольких метрах от входа, уткнувшись в телефон. Серая зимняя пустота обступала его со всех сторон — голые деревья, мокрая брусчатка, низкое небо, давящее свинцовой тяжестью. Он не шевелился, только пальцы быстро двигались по экрану, вызывая такси. Сонхва подошёл и встал рядом. Тот даже не поднял головы. — Куда ты? — На стрельбище, — голос был безжизненным. Психотерапевт на мгновение замер, всматриваясь в его профиль. Он смотрел на него и не знал, что читается в этом лице, скрытом за опущенными веками и капюшоном. Пустота? Решимость? Желание причинить себе боль? Или кому-то другому? — Ты знаешь, как туда ехать? Есан кивнул. — Хочешь, я тебя отвезу? Есан наконец оторвал взгляд от телефона и посмотрел на него. Впервые за всё время. Глаза у него были… никакие. Просто пустые. Как два куска льда, за которыми ничего нет. Ещё один кивок. Сонхва выдохнул. Не то чтобы с облегчением, какое там облегчение, когда человек, только что переживший потерю, собирается на стрельбище. Но хотя бы не пойдёт один, не сядет в такси к незнакомому водителю. Он, раздумывая, легонько коснулся его плеча, разворачивая в сторону парковки, где оставил машину. — Пойдём. Я там припарковался. Есан послушно шагнул в указанном направлении. — Ты есть хочешь? — Нет. — Минги волнуется, — сказал он, косясь на него. Он нажал на брелок, и фары моргнули, приветственно щёлкнув замками. — Мы все волнуемся. Кан молчал. Его взгляд был прикован к мокрому асфальту под ногами. Он шёл автоматически, переставляя ноги ровно настолько, чтобы не отставать, но не прилагая к этому никаких усилий. — Ты как? — спросил он, хотя вопрос был совершенно бессмысленным. — Нормально. Сонхва не стал настаивать. Они дошли до машины в полном молчании, нарушаемом только шорохом шин по мокрому асфальту да редкими криками птиц где-то далеко. Есан сам открыл дверцу, сел на пассажирское сиденье, пристегнулся. Рюкзак он оставил на коленях, обхватив его руками. Пак сел за руль, повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал, наполняя салон теплом и привычным гулом. Кан молча потянулся вперёд, его пальцы коснулись сенсорного экрана. Он вводил адрес быстро, почти не глядя на клавиатуру — пальцы сами знали, куда нажимать. На карте всплыла точка на окраине города. Водитель скосил глаза на появившийся маршрут. Бровь чуть приподнялась. — Частный тир? — уточнил он, выруливая с парковки. — Штаб Чонхо. Стрельбище внутри. Он учил меня стрелять там. Машина выехала на основную дорогу, влилась в поток. Сонхва думал. Он слишком хорошо знал, как работает человеческая психика в состоянии острого горя. Он просто надеялся, что таким способом Есан пытался отвлечься. — Ты хорошо стреляешь? — спросил он нейтрально, не отрывая глаз от дороги. — Не очень. — Чонхо учил, значит, должно быть неплохо. Есан промолчал. Его пальцы на рюкзаке дрогнули, но он не ответил. — Я подумал, — продолжил он, когда светофор переключился на зелёный и машина снова тронулась, — после стрельбища можем заехать куда-нибудь перекусить. Ты должен поесть. — В горло ничего не лезет. — Тогда просто посидим где-нибудь, — сказал он мирно. — Выпьешь хотя бы чая или кофе. Если захочешь. Кан смотрел в окно на проплывающие мимо дома, деревья, машины. Мир продолжал существовать — равнодушный, огромный, совершенно безразличный к тому, что внутри этого человека только что умерла часть души. Сонхва слегка прибавил газу, встраиваясь в левый ряд. Навигатор монотонно отсчитывал километры до цели. До места, где Чонхо учил Есана стрелять. Интересно, о чём он думал тогда? Когда ставил этого хрупкого парня, вкладывал ему в руки пистолет, поправлял стойку. Думал ли он, что однажды Есан приедет туда один, с пустотой в груди и желанием продырявить хоть что-то, если не получается продырявить собственную боль? Сонхва сжал руль чуть крепче. Серые кварталы сменились многочисленными деревьями. Пошли длинные заборы, охраняемые въезды, склады с рекламой стройматериалов и оптовых продуктов. — Сюда, — Есан впервые за долгое время показал рукой, указывая на неприметный поворот. Пак свернул. Дорога стала хуже — асфальт сменился гравием. Машину тряхнуло на стыке. — Дальше там. Пак притормозил. Кан, не дожидаясь вопросов, вылез из машины и подошёл к штабу. Что-то нажал, ввёл код. Дверь пиликнула. Сонхва выдохнул и пошёл следом. Всё выглядело заброшенным, но он знал, что это обманчивое впечатление. Дверь за ними закрылась. Внутри было не очень светло, пахло бетоном и металлом. Коридор уходил вперёд прямой линией, подсвеченный редкими лампами под потолком. Часть из них не работала, отчего свет ложился полосами, выхватывая из темноты то кусок бетонной стены, то металлическую дверь с номером, то старую масляную лужу на полу. Сонхва шёл за Есаном, не успевая осматриваться. Шаги гулко отдавались в пустоте, разносясь эхом по бесконечным ответвлениям. Кан двигался к одной-единственной цели, и его ноги сами знали дорогу. Они остановились у неприметной металлической двери, ничем не отличающейся от десятка других. Он толкнул её. Внутри было просторно. Сонхва перешагнул порог и замер, окидывая взглядом помещение. Слева — стеллажи до самого верха, заставленные коробками, ящиками, мишенями. Сейфы, тяжёлые и стальные, с электронными замками и механическими колёсами, как у банковских хранилищ. Вдоль всей стены тянулись держатели для мишеней. На некоторых ещё висели бумажные листы с десятками пробоин, превративших силуэты в решето. Другие, картонные, в полный рост, стояли у дальней стены, прислонённые друг к другу, с чёрными дырами в головах и грудях. Есан молча стянул с себя белую куртку, не глядя бросил её на ближайший стул вместе с рюкзаком. В одной чёрной толстовке он прошёл к столу у стены. Пак следил за ним. Не двигаясь с места и не вмешиваясь. Тот подобрал со стола наушники и повертел их в руках, проверяя, и повернулся к Сонхва. Он подошёл почти вплотную. Его лицо было всё таким же пустым, но руки двигались уверенно, когда он поднял наушники и надел их на голову психотерапевта, аккуратно, стараясь не сбить волосы. Сонхва смотрел на него и молчал. Просто ждал, пока тот соизволит сделать первый шаг. Есан щёлкнул кнопкой на его наушниках. Затем он отошёл, взял вторую пару, надел и точно так же щёлкнул своей кнопкой. Теперь они были вдвоём в безмолвном пузыре. Только вибрация шагов по бетону напоминала, что мир снаружи не исчез. — Чонхо, — голос в наушниках прозвучал неестественно близко, будто тот стоял у самого уха, — обещал научить меня стрелять, когда психотерапия пойдёт мне на пользу. Он отвернулся. Прошёл к сейфам, опустился на колено перед центральным. Его пальцы замелькали по клавиатуре, набирая код. Тяжёлая дверца со щелчком отъехала в сторону. Сонхва следил за тем, как тот достал пистолет. За тем, как проверил магазин, передёрнул затвор, убеждаясь, что патронник пуст. За тем, как вытащил коробку с патронами, поставил на пол рядом с собой. — Ты мне уже тогда помогал. Мне становилось легче после наших разговоров. Он поднялся. В руках у него была пачка новых нераспечатанных мишеней. Он положил их на стол, рядом с пистолетом. — Но Чонхо спешил. — Есан наконец повернул голову, посмотрел на Сонхва через плечо. — Он торопился научить меня обороняться. Будто знал. Пауза. Тишина в наушниках давила на барабанные перепонки. — Будто знал, что рядом он всегда не может быть. Кан отвернулся. Разорвал упаковку мишеней, достал один лист — стандартный силуэт с кругами. Закрепил его на держателе, нажал кнопку, отправляя мишень на дальний конец. — Я тогда не понимал, — голос звучал ровно. — Думал, он просто перестраховывается. Как всегда. Он взял пистолет. Вставил магазин. Дослал патрон в патронник. Всё чётко, отточенно, без лишних движений. — А он знал. Есан поднял оружие. Встал в стойку и развернул корпус. — Знал, что умрёт. Выстрел. Грохот в наушниках превратился в приглушённый хлопок, но Сонхва всё равно почувствовал вибрацию в груди. Пуля вошла в центр, выбив облачко картона. Есан не опустил руки. Он стоял, глядя на мишень, и Сонхва видел, как напряглись мышцы его спины под тканью толстовки. Он был психотерапевтом. Он знал, как работать с горем, с посттравматическим расстройством, с суицидальными наклонностями. У него были свои техники и слова, которые нужно говорить. Паузы, которые нужно выдерживать. Вопросы, которые нужно задавать. Но сейчас, глядя на прямую спину Есана, на пистолет в его руках, на мишень с дырой точно в центре, он понимал: всё, чему его учили, здесь бесполезно. Потому что это не пациент. А его друг. И любое профессиональное слово сейчас прозвучит как насилие над ним. Кан опустил пистолет. — Не нужно меня лечить, — сказал он в тишину. — Не нужно снотворное. Не нужны успокоительные. Не нужны антидепрессанты. Он перевел дыхание. — Терапия мне, наверное, тоже не поможет. Выстрел. — У меня просто украли жизнь. Он опустил пистолет, посмотрел на мишень. Потом медленно повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Я не буду настаивать, — сказал Сонхва наконец. — Ни на чём. Пока это не вредит твоему здоровью. Но я могу побыть просто слушателем, если тебе нужно выговориться. Ты можешь молчать. Или стрелять в мишени, пока руки не отвалятся. Я просто побуду рядом. Есан медленно поднял пистолет. Снова встал в стойку — ноги на ширине плеч, корпус развернут, рука вытянута. Идеально, как учил Чонхо. Он замер на секунду, целясь. — Ты хороший психотерапевт, хен, — сказал он, не оборачиваясь. — Лучший, наверное. Но даже ты не сможешь вылечить мёртвого. Выстрел. Пуля вошла чуть левее центра, разрывая картон. — Ты говорил, что плохо стреляешь, — заметил Сонхва. — Я врал. — Зачем? — Чтобы Чонхо продолжал меня учить. Пак усмехнулся. — Он знал? — Не знаю. — Есан опустил пистолет. — Но ему нравилось учить. А мне нравилось, когда он ко мне прикасался, поправляя стойку.

***

Зал прощания был выдержан в строгих тонах. Белые хризантемы, черные ленты, траурные венки вдоль стен. Фотография Чонхо в тяжелой деревянной раме стояла в центре, утопая в цветах. Умерший смотрел с фотографии спокойно, чуть отстранённо, как смотрел при жизни. Слишком молодой, чтобы уходить. Слишком живой, чтобы смотреть на него вот так сквозь боль. Они сидели в черных костюмах на полу вокруг низкого поминального стола. На столе стояли традиционные блюда и соджу. Много соджу. Минги пил из своей стопку, обеспокоенно поглядывая на спину Есана. Есан сидел отдельно от них в комнатке. На коленях, прямо перед фотографией Чонхо. Он нашел свой старый черный костюм, в котором выступал в консерватории, на нем он сидел мешковато — слишком широкие плечи пиджака, слишком длинные рукава, из которых едва виднелись побелевшие костяшки пальцев, сжимающих палочки для благовоний. Тонкая струйка дыма поднималась от тлеющей палочки, завивалась в воздухе и таяла. — Где этот мудак Сонхо? — вдруг резко спросил Сон. — Родной брат, а даже на похороны опаздывает. Хонджун, сидевший рядом с Сонхва, молча тыкал палочками в кимчи, наматывая острый лист и отправляя в рот. Он жевал без особого аппетита, больше для вида. — Ну и говнюк братец, — сказал он равнодушно, глядя в тарелку. — Главное — наследство не упустить. — Страшно подумать, что этот упырь теперь будет делать с этим наследством, — Минги налил себе еще соджу и залпом выпил, даже не поморщившись. — Чонхо полжизни на это угробил, а достанется какому-то… Он не договорил. Просто махнул рукой и потянулся за новой порцией. Юнхо, сидевший рядом, оглядел зал. Взгляд его скользнул по венкам, по фотографии в комнатке, по фигурам в черном, стоящим вдоль стен. Телохранители Чонхо — несколько человек в строгих костюмах, с непроницаемыми лицами. Персонал — те, кто работал в доме, в офисе, водители. Все пришли отдать дань уважения. — Кроме нас и прислуги с охраной, — тихо сказал Чон, — ни одного родственника. Совсем. — А ты ждал? — Минги хмыкнул, откладывая стопку. — У него только брат и был. А этот брат, судя по всему, даже на похороны не торопится. Остальные… Ну, может, партнеры по бизнесу придут попозже. Поплакать в камеры, показать, как они скорбят. Взгляд Хонджуна дернулся куда-то за спину Минги. Сонхва проследил за его взглядом и увидел их. Уен и Сан стояли у входа, растерянно оглядываясь, словно не решаясь войти дальше. Оба в черных костюмах. Даже в глазах Сана застыла та же растерянность, что и у его спутника. Они не знали, куда идти, что делать, как положено вести себя на похоронах человека, которого едва знали. — О, — Сон обернулся и замер с рюмкой в руке. Пак поднялся с пола и пошел к ним, оставляя остальных за столом. Ким проводил его взглядом. — Как вы? — он подошел к ним и остановился в полуметре. Его лицо, как всегда, было спокойным, но в глазах читалось беспокойство. Он поднял руки и положил ладони на плечи им обоим. — Это правда, что Чонхо… — начал Уен и осекся. Сонхва ничего не сказал, только кивнул едва заметно. Уену на миг показалось, будто он сейчас разрыдается прямо здесь, у входа в зал прощания. Он сглотнул, с силой сжал челюсть и кивнул в ответ. — Пойдемте, — тихо сказал Пак. — Посидите с нами. Он развернулся и пошел обратно к столу, Уен и Сан послушно двинулись за ним, как привязанные. Хонджун, увидев их приближение, сдвинулся к краю, освобождая место. Он подвинулся так резко, что чуть не опрокинул чью-то стопку, и в итоге оказался прижат к боку севшего рядом Сонхва. — Твою ж… — выдохнул он сквозь зубы, но замолчал, потому что Пак уже усаживал двоих пришедших. Чон сел рядом с Паком, Сан опустился на пол рядом с ним. Они оба смотрелись здесь чужими. — Что случилось? — спросил он, обводя взглядом собравшихся. — Я ничего не понимаю. Мы не виделись с прошлого раза, а теперь… — Он запнулся, глянул в сторону комнатки, где на коленях перед портретом застыла фигура в пиджаке. — А теперь это. — Много чего случилось, — Минги шумно выдохнул, потер ладонью макушку, взъерошивая и без того растрепанные светлые волосы. — Столько, что за раз и не расскажешь. Взгляд Уена скользнул дальше, мимо Минги, и на долю секунды замер на Юнхо. Тот сидел, выпрямив спину, в идеально сидящем черном костюме, с лицом, лишенным всякого выражения. Незнакомец. Он никогда не видел его раньше. Он ничего не спросил. Просто отвел глаза, проглотив вопрос. Юнхо, в свою очередь, смотрел на Сана. Тот сидел, уставившись в столешницу перед собой. Широкий в плечах, скуластый, молчаливый. Он рассматривал его с холодным любопытством, пытаясь понять, кто этот человек. Двери сзади распахнулись с таким грохотом, что вздрогнули даже невозмутимые охранники у стен. Чхве Сонхо вошел в зал так, будто делал одолжение самим своим присутствием. Дорогой черный костюм сидел на нем безупречно, галстук завязан идеальным узлом, волосы уложены — ни следа спешки или горя. На лице застыло выражение, которое должно было изображать скорбь, но выглядело как плохая актерская игра. Охранники Чонхо, увидев его, синхронно склонили головы в почтительном поклоне. Персонал последовал их примеру. Сонхо принимал это как должное — едва заметным кивком, даже не замедляя шага. Минги дернулся, собираясь встать. Его кулак сжался на колене. — Сиди, — жестко сказал Хонджун, не глядя на него. Тот застыл, глядя на Сонхо, который уже подходил к открытой комнатке, где на коленях сидел Есан. Челюсть сжалась так, что желваки заходили ходуном, но он остался на месте. Сонхо перешагнул порог и остановился в метре от Есана, глядя на него сверху вниз. На его лице мелькнуло брезгливое любопытство, смешанное с плохо скрываемым раздражением. Тот не обернулся. Он сидел неподвижно, глядя на фотографию. — Какая трагедия, — сказал он в тишину. Он сделал шаг вперед, садясь рядом с Каном. Взял со столика палочку благовоний, зажег ее от общей свечи и воткнул в миску с рисом. — А я, признаться, думал, — начал он вкрадчиво, — что брат оставит тебе хоть какое-то приданое. Ну, знаешь, как любовничкам по заслугам полагается. Есан даже не моргнул. Его взгляд был прикован к Чонхо, к этим тёмным глазам, которые смотрели на него с вечности. Внутри что-то мертво сжалось. — Но, видимо, не так уж ты и ценен для него был, — он усмехнулся собственным словам, поправляя идеально завязанный галстук. — Ни строчки в завещании. Ни воны. Пальцы Кана, сжимавшие догоревшую палочку, медленно разжались. Он взял новую, зажёг её от общей свечи и так же аккуратно водрузил в миску с рисом. Будто не слышал ни слова. Сонхо наблюдал за этим ритуалом с кривой усмешкой. Молчание парня, казалось, забавляло его. — У меня, знаешь, есть для тебя подарок. Он запустил руку во внутренний карман пиджака, вытащил оттуда платок, развернул его и положил на пол у чужих коленей. Есан опустил взгляд. На белой ткани лежало кольцо. Простое, из белого золота, с едва заметным узором по ободу. Парное к тому, что сейчас холодило кожу на его собственной руке. Внутри всё оборвалось и стремительно, головокружительно полетело вниз, на самое дно. Медленно, как тяжелый камень, падающий в тёмную воду. — Это так глупо, правда? — голос Сонхо доносился будто сквозь толщу воды. — Обмениваться кольцами между мужчинами. Но мой брат, видимо, был неисправимым романтиком. Он хмыкнул, с интересом наблюдая, как застыли черты Есана. — А я-то, дурак, думал, что ты для него одноразовое развлечение. А он, оказывается, всерьёз. — Он фальшиво вздохнул, покачивая головой. — Кто бы мог подумать, а? Он похлопал его по плечу снисходительно. От этого прикосновения сквозь онемение прошило током. Не страх. Не боль. Что-то другое. То, чего Есан никогда в жизни не испытывал. Оно поднималось изнутри, обжигая горло, сжимая кулаки. — Ты это… не грусти сильно, — Сонхо поднимался с колен, отряхивая брюки. — Если что, приходи на работу ко мне в компанию. — Он улыбнулся. — Тебя там встретят с распростёртыми объятиями. Он развернулся и, не оглядываясь, вышел из комнатки. Кан сидел неподвижно. Только грудь тяжело вздымалась, выдавая рваное, неглубокое дыхание. Он смотрел на кольцо на платке. Потом перевёл взгляд на свою руку, где на безымянном пальце поблёскивало второе, такое же. Внутри него что-то умирало окончательно. То последнее, что ещё теплилось, что пыталось держаться за надежду, оно сворачивалось, чернело, превращалось в пепел. И из этого пепла поднималось нечто новое. Ненависть. Она жгла глаза, сушила горло, превращала пальцы в каменные клешни. Ему хотелось схватить тяжёлую поминальную миску с фруктами и со всей силы запустить ею в удаляющуюся спину этого ублюдка. Хотелось вскочить, догнать, вцепиться в горло, душить, пока не погаснет этот наглый, фальшивый свет в его глазах. Хотелось взять палочку благовоний и воткнуть её Сонхо прямо в ногу. В руку. В глаз. Чтобы он знал. Чтобы почувствовал хоть миллионную долю той боли, что разрывала сейчас Есана изнутри. Он сжал в кулаке кольцо Чонхо так, что ногти впились в ладонь до крови. Внутри всё умирало. Но убивать хотелось тоже. Уен перешагнул порог комнатки и на секунду замер, глядя на прямую спину Есана. Тот сидел всё так же неподвижно, уронив руки на колени, сжимая в одной из них что-то маленькое, блестящее. Кольцо. Чон не знал, что это за кольцо, но что-то подсказывало, что оно очень важное. Он бесшумно опустился на пол рядом. Сначала просто сидел, глядя на фотографию Чонхо. Потом, не поворачивая головы, тихо сказал: — Мне так жаль, Есан. Тот продолжал неотрывно смотреть вперёд. Уен смотрел на фотографию и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое, давящее на грудь изнутри. Он почти не знал этого человека. Видел пару раз. Чонхо был для него чужим, почти абстрактным. Но ему почему-то так хотелось выть. — Не знаю, что говорить. Мне правда очень жаль, что так вышло… — Он запнулся, сглатывая ком в горле. Он замолчал. Стиснул зубы, пытаясь удержать рвущееся наружу. Не вышло. Всхлип вырвался сам собой — короткий, сдавленный, почти неслышный. Уен уткнулся взглядом в пол, в стык плит, и сжал кулаки на коленях. Плечи его начали мелко вздрагивать. Слёзы капали на чёрные брюки, оставляя тёмные пятна. Он не знал, почему плачет. Правда не знал. Может, потому что горе заразительно. Может, потому что смерть всегда слишком близко, даже когда думаешь, что она где-то далеко. Всхлипы становились громче. Он закусил губу, пытаясь заткнуться, пытаясь взять себя в руки, но тело не слушалось. Оно выплакивало то, что словами было не выразить. Есан сначала подумал, что ему показалось. Звук был таким неожиданным в этой мёртвой тишине, таким… несчастным. Он медленно повернул голову. Чон сидел рядом, сжавшись в комок, и плакал. Его плечи тряслись, и спина вздрагивала. Уен — этот вечно взбудораженный, громкий, эмоциональный до невозможности парень, который мог рассмеяться в голос над глупой шуткой и тут же начать спорить, — сейчас сидел и плакал. Для Есана это было ровно то же самое, как если бы он увидел сейчас плачущим Минги. Неукладывающееся в голове. — Уен… — голос Кана прозвучал обеспокоенно. — Ты чего? Тот дёрнулся, услышав своё имя. Поднял на него мокрое, раскрасневшееся лицо, шмыгнул носом и попытался улыбнуться. — Я… не знаю, — выдавил он сквозь всхлипы, вытирая щёки тыльной стороной ладони, как ребёнок. — Правда не знаю. Он для меня почти чужой. — Он сглотнул, и новая порция слёз покатилась по щекам. — Но тебе же больно… И мне от этого… тоже. Есан смотрел на него. Тот лёд, который сковал его сердце, он дал трещину. Маленькую, едва заметную, но она пошла, расходясь паутинкой от груди к горлу, к глазам. Его рука сама поднялась и легла на вздрагивающую спину Уена. Ладонь чувствовала, как под тонкой тканью пиджака ходят лопатки, как напряжены мышцы, как всё тело сотрясают судороги плача. Тот застыл на секунду от этого прикосновения. А потом резко, порывисто, всем корпусом развернулся к нему. Его руки обхватили Есана, прижали к себе, вжимаясь лицом куда-то в район плеча. Есан завис. Он медленно поднял свои руки, а потом обхватил Уена в ответ. Так же крепко. Так же отчаянно. Где-то там, в зале, Сонхва видел, как вздрагивает спина Уена. Видел, как они обнимаются. Он знал Уена слишком хорошо. Знал, как он глубоко впитывает в себя чужие эмоции, как пропускает через себя чужую боль. Уен мог плакать из-за смерти малознакомого человека, потому что рядом кому-то было больно. Потому что чужое горе становилось его горем. Потому что он был таким, слишком эмпатичным, слишком живым, слишком открытым для этого мира. Хонджун сидел, поджав одну ногу под себя, и лениво ковырял палочками рисовый колобок, даже не пытаясь донести его до рта. Краем глаза он наблюдал за Сонхва. Тот сидел рядом с прямой спиной, перед ним стояла полная стопка, к которой он даже не притронулся. — Ты чего не пьешь? — спросил он вполголоса, наклоняясь чуть ближе. От него самого уже ощутимо пахло алкоголем, но говорил он по-прежнему четко. — Я же за рулем. Он замер на секунду, переваривая эту информацию. А потом выразительно закатил глаза. — Вызвал бы такси. — Он хмыкнул и добавил с ехидцей. — Но вижу, шофером тебе очень нравится быть. Возить всех на своём горбу, как заботливый папаша. Сонхва выдержал его взгляд без тени смущения. Уголок его губ дрогнул в легкой улыбке. — Мне нравится быть уверенным, что мы все доберёмся до дома в целости, — поправил он. — Особенно учитывая, что некоторые здесь уже набрались. Он выразительно посмотрел на стопку в руке Минги, который как раз опрокидывал в себя очередную порцию соджу. — Ага, — протянул Ким, отодвигаясь от стола. Движение вышло неловким, ноги затекли от долгого сидения на полу, и ему пришлось опереться рукой о колено Сонхва, чтобы сохранить равновесие. — Тогда последи за детишками, папаша. А то Минги уже на четвёртую бутылку нацелился, а Юнхо, кажется, вообще как дышать забыл. Он с кряхтеньем выбрался из-за стола, разгибаясь и тут же морщась. Рука сама потянулась к пояснице, пальцы вдавились в ноющую мышцу. — Спина, — буркнул он в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. — Болит неимоверно. Пак проводил его взглядом. Только глаза скользнули по напряжённой спине, по руке, всё ещё прижимающейся к пояснице, по тому, как тот чуть прихрамывал на правую ногу — видимо, действительно затекло. Хонджун подполз к сидящему Сану и остановился прямо перед ним, загораживая свет. Сан медленно поднял голову, и в его глазах мелькнуло недоумение. — Уделишь минутку? — спросил он вполголоса. Чхве смотрел на него несколько секунд, не меняясь в лице. Потом медленно, с какой-то тяжёлой грацией, поднялся на ноги. Возвысился над ним, но Ким даже бровью не повёл. — Выйдем, — он кивнул в сторону дверей, ведущих из поминального зала в коридор больницы. Больница здесь была совмещена с траурным комплексом. Они вышли в длинный белый коридор. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса персонала, но здесь, в этой части коридора, было пусто. Хонджун отошёл от двери на несколько шагов и остановился, прислонившись плечом к стене. — Как ты себя чувствуешь? Слова прозвучали сухо. Хонджун и сам это услышал и мысленно поморщился. Он хотел спросить иначе, человечнее, что ли… Но другой интонации в его голосе просто не нашлось. Сан медленно перевёл на него взгляд. В тёмных глазах не было удивления, только всё та же пустота и настороженность. Он смотрел на него, будто пытался понять, зачем тот его позвал и чего на самом деле добивается этим вопросом. — Нормально, — ответил он. — Ты выглядишь хреново, — прямо сказал Ким, не видя смысла смягчать. — Если хочешь знать. Он замолчал, чувствуя, как внутри закипает знакомое раздражение на себя, на неловкость момента, на собственную неспособность говорить нормально, по-человечески. Он хотел спросить. Очень хотел. Вопросы жгли язык, вертелись на кончике, готовые сорваться в любой момент. Кого он там увидел? Кто этот врач? Тот самый? Из приюта? Хотел деталей. Хотел знать имя, лицо, всё, чтобы потом… что? Найти его? Прибить? Сам не знал. Но он видел, в каком состоянии сейчас Сан. Видел эту бледность, эту пустоту в глазах. Задавать такие вопросы сейчас было бы не просто бестактно, это могло раздавить его окончательно. Хонджун стиснул челюсть. — Слушай, — начал он, чуть поморщившись, подбирая слова. — Ты сейчас чем-нибудь занимаешься? В смысле, работаешь где-то? Сан медленно моргнул. — Нет, не работаю. — Понятно, — он потер переносицу. — Ищешь что-то? — Хотел бы найти, — голос звучал глухо. — Не хочу сидеть на шее у Уена. — А Уен что говорит? — Сказал, чтобы я искал, когда все поспокойнее будет. Когда все уляжется. — Разумно, — Хонджун кивнул, соглашаясь. — А сам-то кем хотел бы работать? Есть мысли? — Не знаю. У меня нет навыков. — Сан снова покачал головой. — Любого человека можно пристроить куда угодно. Главное, чтобы башка варила и было желание учиться. Остальное дело наживное. Он испытующе посмотрел на Сана, прищурившись. — У тебя какое образование? Школа? — Да, — он кивнул. — Я даже не доучился. А если бы доучился, то стал бы священнослужителем. Хонджун завис. Его брови медленно поползли вверх, а потом он коротко, беззвучно рассмеялся с горьким пониманием. — Ну, — протянул он, — могу с уверенностью предположить, что священником ты теперь точно не хочешь быть. Сан посмотрел на него мельком и снова уставился в стену. Он слабо кивнул. — Ладно, — он почесал затылок, взъерошивая и без того растрепанные рыжие волосы. Зачем он вообще завел этот разговор? — А если пойти в офис? Бумажки перебирать, отчёты составлять. Скучно, но стабильно. — Я… не очень с цифрами. — Да это всё хрень полная, — он махнул рукой, отмахиваясь от проблемы. — Сонхва или я — научим, подтянем. Если голова на плечах есть, разберешься. Сан молчал, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение, не в своих способностях, а в самой возможности. Хонджун задумался, глядя куда-то в потолок. Потом его взгляд снова упал на Сана, и он оживился. — Слушай, а может, тебе на госслужбу? В полицию, например? Или в какие-нибудь органы, где нужно преступников ловить. Тот медленно поднял на него глаза. В их темной глубине мелькнуло что-то похожее на надежду, но почти сразу он опустил взгляд, уставившись в пол. — У меня прошлое запятнано, — тихо сказал он. — Для такой работы не подойду. Ким смотрел на него несколько секунд. На то, как сжалась челюсть Сана, как напряглись плечи под черным пиджаком. Он шагнул вперед, сокращая расстояние до полушага. Поднял руку и взъерошил чужие волосы. Короткие черные пряди встали торчком, и жест вышел совсем не в духе Хонджуна. — Прошлое, — фыркнул он, убирая руку и отворачиваясь, будто ничего особенного не произошло. — У всех нас прошлое, как выгребная яма. Ты главное смотри, чтоб оно твоим будущим не стало. А работу… найдем. Куда она денется. — А ты кем работаешь? Хонджун ожидал чего угодно, но этого вопроса точно нет. — Я? — переспросил он, на всякий случай оглядываясь. — Полной фигнёй занимаюсь, если честно. Шью одежду иногда, рисую, музыку пишу. Он помолчал, глядя куда-то в сторону, на табличку с номером палаты. — Но зарабатываю исключительно на музыке и рисовании. Шитьё — так, баловство. — Уен тоже иногда рисует, — вдруг сказал Сан. Ким упёрся взглядом в Сана, потом скользнул выше, задержавшись на торчащих прядях. Он склонил голову к плечу, рассматривая этот беспорядок, который сам же и устроил. — Что рисует? — спросил он, и в его голосе мелькнуло любопытство. — Моделей иногда, — он говорил медленно, будто выуживал слова из глубины памяти. — И какие-то схемы на бумажках. Говорит, чтобы не забыть идею для съёмки. — А, — Хонджун понимающе кивнул. — Раскадровки, наверное. У художников и фотографов так — пришла мысль, надо сразу зарисовать, иначе улетит. Он шагнул ближе. Его рука снова потянулась к голове Сана, давая время отстраниться, если тот захочет. Пальцы коснулись взъерошенных прядей и начали приглаживать их. — Закончил он со своим дипломом? — спросил он, продолжая укладывать торчащие волосы. Сан стоял неподвижно, казалось, он даже не замечал, что кто-то прикасается к его голове, или замечал, но это не вызывало привычной реакции отторжения. — Нет, — ответил он глухо. — Говорит, что-то не может дописать в конце. Ким убрал руку, отступил на шаг, оглядывая результат своих трудов. Волосы Сана теперь лежали более-менее прилично. — Бывает, — сказал он. Хонджун сунул руки обратно в карманы и отвернулся к окну в конце коридора. За стеклом было серо, начинало темнеть. Сан стоял рядом и терпеливо ждал. Он не понимал, зачем его позвали, но и уходить не торопился. Воздух в коридоре был прохладнее, и дышалось здесь чуть легче. — Слушай, — наконец выдохнул он, не оборачиваясь. — Ты точно нормально себя чувствуешь? Не врёшь мне сейчас? — Не вру. — Я серьёзно спрашиваю. Если тебе плохо, если что-то не так — говори. Сонхва рядом и может помочь. Сан смотрел на него долго, изучающе. — Мне то холодно, — тихо сказал он, наконец находя слова. — То жарко. Сны снятся плохие. Просыпаюсь, и дышать тяжело. Хонджун слушал, не перебивая, только сжал челюсть. — Но Уен рядом, — сказал он. — Он помогает, сидит со мной, готовит еду, не отходит. Он смотрел на это едва заметное движение губ, на то, как смягчились обычно каменные черты, и внутри что-то кольнуло. Хорошая, тёплая зависть. Беззлобная. — Уен хороший человек, — сказал он и сам удивился, как мягко прозвучал его голос. — Он очень хорошо обо мне заботится, — закивал Сан. Хонджун выдохнул, отступая на шаг. В горле запершило, то ли от духоты, то ли от чего-то ещё. Он снова сунул руки в карманы и кивнул куда-то в сторону зала. — Пойдём назад, а то нас искать будут. Сан послушно двинулся следом. На пороге Ким задержался, пропуская его вперёд, и бросил быстрый взгляд на его спину. — Только не пей слишком много, — буркнул он вполголоса.

***

Воздух на кладбище был холодным и неподвижным, каким он бывает только зимой, когда земля уже промерзла. Серые гранитные плиты, голые ветви деревьев, мир словно выцвел, потерял все краски, оставив только оттенки траура. Есан шел по дорожке, сжимая урну в руках. Он шел один. Остальные остались у входа. Колумбарий встретил его тишиной. Он прошел мимо рядов ячеек, мимо фотографий, с которых смотрели незнакомые лица, мимо табличек с датами. Он остановился у нужной секции. За стеклом две фотографии. Женщина с удивительно мягкими чертами лица и тёплыми глазами, в которых угадывалась та самая нежность, о которой Чонхо говорил так редко и так бережно. Мужчина с прямым взглядом, в котором читалась та же сталь, что жила в его сыне. Рядом с фотографиями стояли небольшие урны, вазочки с цветами, поминальные таблички. Родители Чонхо. Есан смотрел на них, и в груди что-то надламывалось. Они ушли так давно. Они не узнали, каким вырос их сын. Не увидели, как он стал тем, кем стал. И сейчас Есан привел его к ним. Он перевел взгляд на свободную ячейку рядом. Маленькое пустое пространство, которое ждало своего хозяина. Пальцы дрожали, когда он потянулся к дверце ячейки. Металлическая рамка со стеклом открылась легко, без сопротивления. Он поставил фотографию в рамке, которую выбрал сам. Чонхо в своем любимом теплом пальто, с чуть растрёпанными волосами и той редкой, почти неуловимой улыбкой, которую Есан так любил. Глаза на фотографии смотрели тепло, чуть насмешливо. — Прости, что выбрал неофициальную, — прошептал он. — Ты здесь так хорошо получился. Он поставил урну рядом с фотографией. Пальцы задержались на холодной бронзе на мгновение дольше, чем нужно было. Потом он достал маленькую веточку белой хризантемы и положил её перед урной. Стеклянная дверца закрылась с тихим щелчком. И Чонхо остался там, по ту сторону стекла. Кан стоял, глядя на его фотографию. Потом медленно повернулся к соседним ячейкам. Он склонил голову перед родителями Чонхо. Пряди светлых волос упали на лоб, и он не убирал их, застыв в этом поклоне. — Здравствуйте, — сказал он тихо. — Меня зовут Кан Есан. Он выпрямился, всматриваясь в лица на фотографиях. Женщина смотрела на него с той самой мягкостью, которая заставляла сердце сжиматься от тоски. — Наверное, вы ожидали увидеть красивую девушку. Невестку, которая подарила бы вам внуков. А получилось… вот так. Простите. Он перевел взгляд на фотографию Чонхо за стеклом. Потом снова на его родителей. — Я очень любил вашего сына. Слова упали в тишину колумбария. — Вы воспитали самого нежного человека, которого я когда-либо встречал, — голос крепчал. — Он был внимательным до каждой мелочи. Он замечал, когда я не ел, когда не спал, когда просто смотрел в одну точку слишком долго. Он помнил, что я люблю, что ненавижу, чего боюсь. Он помнил всё. Есан не позволил себе остановиться. — Он никогда не рассказывал о вас много, — продолжил он тише. — Но он сказал, что вы… — он посмотрел на женщину за стеклом, — …очень красивая. Вы и правда красивая. У Чонхо ваши глаза. Наверное, от вас он научился этой нежности. Этой способности любить так, что сердце разрывается. Он перевёл взгляд на отца. Мужчина смотрел строго, но в глубине его глаз угадывалось то самое выражение, которое Кан так часто видел у его возлюбленного. — А вы… — он запнулся, подбирая слова. — Чонхо говорил, что похож на вас характером и привычками. Я вижу, вы очень похожи. Он всмотрелся в фотографию отца, потом перевёл взгляд на Чонхо за стеклом. — Вообще, он похож внешне на вас обоих, — тихо сказал он. — А внутри… — он снова посмотрел на мать, — …внутри он был такой же мягкий и тёплый. Он не показывал это почти никому, кроме меня. Уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться. — Иногда он засыпал, положив голову мне на колени, — продолжал он, глядя куда-то сквозь стекло, в свои воспоминания. — И во сне его лицо становилось совсем другим. Не тем неприступным, каким его знал весь мир. Таким, каким он, наверное, был в детстве, когда вы были рядом. Спасибо вам за это. За то, что дали ему это детство. За то, что сделали его тем, кем он стал. За то, что воспитали человека, который спас меня. Голос сорвался на последнем слове. Есан замолчал, чувствуя, как в горле сохнет. Он снова повернулся к ячейке, где за стеклом теперь была и фотография Чонхо. — Через три дня я приду снова, — сказал он. — И обязательно найду для тебя камелии. Я обыщу весь город. Он отошёл на шаг и поклонился. Низко, в пояс, как кланяются старшим, как кланяются тем, кого уважают и любят. Снаружи воздух был таким же неподвижным, как внутри колумбария. Серое небо низко нависало над кладбищем, и где-то там, за этой ватной пеленой, угадывалось солнце, которое никак не могло пробиться. Сонхва стоял чуть в стороне от главной дорожки, там, где редкие деревья не закрывали обзора. Его пальто было застегнуто на все пуговицы, воротник поднят, но холод всё равно пробирался под ткань. Он смотрел на здание колумбария, на его строгие, геометричные линии, на тёмный прямоугольник входа, за которым скрылся Есан. Он не пытался представить, что сейчас происходит там внутри. Он знал эту боль слишком хорошо, не по книгам и не по рассказам пациентов. Знал, как тяжело держать в руках урну с тем, что осталось от человека, которого любил. Знал, как трудно поставить её на вечное хранение и уйти, оставив часть себя за стеклом. Рядом раздался шорох. Хонджун переминался с ноги на ногу, его туфли скребли по гравию дорожки. Он засунул руки глубоко в карманы куртки, втянул голову в плечи. — Я прогуляюсь пока, — буркнул он, не глядя на Сонхва. Тот медленно перевёл взгляд с колумбария на него. — Далеко не уходи. Чтобы потом не искать друг друга. Ким только рукой махнул и, развернувшись, зашагал прочь от главной дорожки. Его куртка быстро затерялась среди серых стволов деревьев, среди одинаковых рядов надгробий. Он шёл, не разбирая дороги. Просто ставил ноги одну за другой, механически, почти не глядя вперед. Ряды могил тянулись в обе стороны — бесконечные, одинаковые, как солдаты в строю. Хонджун скользил по ним взглядом, не задерживаясь. Чужие имена, чужие даты. Мир, который ушёл, оставив после себя только эти камни и редкие пожухлые цветы. Он шёл так минут пять, пока его ноги сами не привели его в нужное место. Он остановился. Перед ним было надгробие, которое он видел раз сто за несколько лет своей жизни. Простой серый камень, без излишеств. И короткая жизнь, уложившаяся в несколько цифр. Хеншик. Он вытащил из кармана куртки помятую пачку сигарет. Он поднёс её к губам, зубы привычно ухватили фильтр, вытягивая сигарету из пачки. Зажигалка чиркнула, маленький огонёк на секунду осветил его лицо, и он затянулся, глубоко, почти жадно, позволяя горькому дыму заполнить лёгкие. Все так же не глядя, он вытащил из внутреннего кармана куртки вторую запечатанную пачку. И положил её на плиту. Хонджун опустился на корточки. Локоть лёг на колено, сигарета застыла в пальцах, дым тонкой струйкой поднимался в небо. Он уставился на могилу, на этот простой камень, под которым лежал тот, кто должен был быть рядом всегда. — Зараза ты, — выдохнул он в тишину. — Подсадил меня на эти грёбаные сигареты. Теперь даже бросить не могу. Рука его опустилась, пальцы коснулись холодной земли у подножия надгробья. Он провёл по ней, сгрёб в горсть сухие комочки, пропустил сквозь пальцы. Потом потрогал искусственные цветы, поставленные явно не вчера и не неделю назад. Пора бы уже сменить. — Как у тебя дела? — спросил он, глядя на камень. — Надеюсь, получше, чем у меня. Он усмехнулся своим словам, но усмешка вышла кривой. Он оперся ладонью о собственное колено, собираясь встать, и в этот момент поясница отозвалась ноющей болью. Позвоночник хрустнул с таким отчётливым звуком, что Хонджун поморщился и выругался сквозь зубы. — Сука, — прошипел он, медленно выпрямляясь. — Мечтал бы я вернуться в прошлое, когда спина ещё не разваливалась, а ты был жив… Он отряхнул пальцы сначала друг о друга, сбивая прилипшую землю, потом машинально провёл ладонями по брюкам, стирая остатки. Теперь он стоял, глядя на надгробье, и молчал, выпуская дым. В голове было пусто или слишком много всего сразу, что не складывалось в слова. Шаги по гравию раздались сбоку. Медленные, ровные, неторопливые, с шелестом длинного пальто. Хонджун узнал бы эту поступь из тысячи. Сонхва остановился рядом. Он не приближался вплотную, сохраняя дистанцию, но достаточную, чтобы тот чувствовал его присутствие. Его взгляд был устремлён на то же надгробье. — Познакомишь нас? — спросил Пак мягко. Ким повернул к нему голову. Его глаза, секунду назад пустые и отсутствующие, вдруг вспыхнули знакомым раздражением. — Ещё чего, — буркнул он, отворачиваясь обратно к могиле. — Он тебя и так видит. Сам разберётся. Сонхва сместился, сокращая расстояние между ними. Теперь они стояли совсем рядом, плечо к плечу. Ткань его пальто мягко касалась рукава куртки. Он не смотрел на него, его взгляд был устремлён на серый камень надгробья, на имя, выбитое на нём. — Самое ужасное время года, — тихо сказал он. — Зима никого не щадит. Хонджун повернул к нему голову. Сигарета застыла в его пальцах, дым вился тонкой спиралью, тут же разрываемой лёгким ветром. Он прищурился, всматриваясь в профиль Сонхва, в его спокойное, почти отстранённое лицо. — В каком смысле? — спросил он, затягиваясь. Взгляд психотерапевта медленно скользнул по надгробьям, по серому небу, по редким фигурам людей, застывшим у других могил. Потом остановился на той самой точке, откуда они пришли, — на здании колумбария, где сейчас был Есан. — Мы только что похоронили Чонхо, — сказал он ровно, без интонаций. — А совсем скоро годовщина моей сестры. Ким застыл, и сигарета в его пальцах дрогнула. Пепел слетел вниз, бесследно исчезнув в мёрзлой земле. — Мне тоже придётся ехать в колумбарий. В другой город. — Пак опустил взгляд. — Отец Уена тоже умер где-то в начале зимы. Он до сих пор тяжело переносит это время. Хонджун смотрел на его невозмутимое лицо, на тёмные глаза, устремлённые куда-то вдаль, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он не знал, что сказать. Пак посмотрел на плиту, туда, где лежала запечатанная пачка сигарет. Уголки его губ дрогнули в меланхоличной улыбке. — Подношения у тебя замечательные. Хонджун проследил за его взглядом. Он отвернулся, уставившись куда-то в сторону, на голые ветви дерева, склонившегося над соседней могилой. Он резко выдохнул, убрал сигарету от губ и, не глядя, начал шарить по карманам в поисках чего-то, куда можно было бы затолкать окурок. Не в землю же его закапывать, не под ноги бросать. Рядом с могилой это было бы немыслимо. Пальцы наткнулись на смятый чек из круглосуточного магазина. Хонджун вытащил его, развернул и прямо в эту бумажку вмял тлеющий кончик. Огонь погас с тихим шипением, прожигая бумагу и оставляя на ней коричневое пятно. Он скомкал чек и сунул обратно в карман куртки. Сонхва наблюдал за этими движениями молча. А когда рука Хонджуна, уже свободная, безвольно опустилась вдоль тела, его собственная скользнула вниз. Он не спрашивал разрешения. Просто накрыл чужую ладонь своей, длинные пальцы легли поверх и сомкнулись, мягко обхватывая. — У тебя руки замерзли, — сказал он тихо, глядя прямо перед собой на надгробье. — Так кожа быстрее сохнет и трескается. Ким фыркнул, но руку не выдернул. — У тебя не лучше, — буркнул он, глядя куда-то в сторону. — Всегда как у трупа. — Я хотя бы кремами пользуюсь, — Сонхва чуть повернул голову. — А ты, судя по состоянию костяшек, нет. — Я даже таблетки вовремя жрать забываю, а ты мне про крема затираешь. — Для таблеток существуют таблетницы, — ровно ответил тот. — По дням и по часам. Я могу напоминать, если хочешь. — Ты мне ещё будильник поставь на каждый приём, — прошипел он. — Мамочка нашлась. — Я просто предлагаю варианты, — уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. — Может, крем для рук тебе подарить? Его пальцы сжали ладонь Сонхва с силой. Брови сошлись к переносице, образуя глубокую вертикальную складку. — Пошёл ты со своим кремом, — процедил он сквозь зубы. Пак, несмотря на хватку, которая должна была причинять боль, даже не поморщился. — Тогда, может, пальто одолжить? — спросил он, глядя на съёжившегося Хонджуна. — На улице холодно, а ты даже не замечаешь, как замёрз. — А ты сам чем укрываться собрался? — он дёрнул подбородком в сторону пальто, длинного, тёплого, явно дорогого. — Снимешь — сам околеешь. Сонхва пожал плечами, тем особенным плавным движением, которое у него выходило невероятно элегантно. — Я привык. На практике приходилось подолгу находиться в холодильных комнатах для хранения трупов. Ким фыркнул, коротко и резко. Его губы растянулись в кривой усмешке, обнажив кольцо. — Ты, я смотрю, вообще лучше с трупами ладишь, чем с живыми, — сказал он едко. — Молчат себе и молчат, не спорят, не перечат. Тот склонил голову к плечу, и в его тёмных глазах мелькнула задумчивость. — Возможно, это правда, — сказал он спокойно. — С мёртвыми проще. — Ну, — начал он, пытаясь вернуть себе привычную язвительность, — я-то думал, что мой член был первым и единственным, который ты увидел вблизи вживую. А ты, оказывается, в морге насмотрелся на… упавшие. Сонхва медленно закатил глаза. Жест был настолько красноречивым, что Хонджун на мгновение почувствовал себя нашкодившим подростком. — Это мерзко, — сказал он без тени эмоций. — Да пошутил я. — Мерзко, — повторил он и развернулся, увлекая его за собой, прочь от могилы.

***

Машина Сонхва остановилась в знакомом переулке, заглушив двигатель. В салоне повисла тягучая тишина, нарушаемая только ровным дыханием Есана на заднем сиденье. Он всю дорогу молчал, уставившись в окно на проплывающие мимо серые огни города. Рядом, на пассажирском сиденье, Хонджун уже возился, расстёгивая ремень безопасности и с хрустом разминая затёкшую шею. Они вышли из машины почти одновременно. Холодный воздух ударил в лицо, заставил глубже засунуть руки в карманы. Ким, не дожидаясь остальных, первым толкнул дверь мастерской и шагнул внутрь. Внутри царил полумрак. Единственный светильник на середине стола разливал мягкий желтоватый свет, выхватывая из темноты очаги хаоса. Пустые бутылки соджу на полу, скомканные салфетки — всё говорило о том, что поминальный ритуал здесь продолжился и без них. — Ни хера себе, — Хонджун застыл на пороге, обводя взглядом это безобразие. Есан прошёл вперёд и остановился, глядя на открывшуюся картину. На одном из узких диванов, втиснувшись друг в друга, спали Минги и Юнхо. Сон раскинулся, занимая большую часть пространства, одна рука свесилась на пол, другая покоилась на груди. Чон, в своём безупречном чёрном пальто, которое теперь было безнадёжно мятым, прижимался к его плечу, уткнувшись носом куда-то в район чужой ключицы. А на полу обнаружилась вторая композиция. Сан сидел, прислонившись спиной к дивану, его голова была запрокинута, глаза закрыты, рот чуть приоткрыт в глубоком сне. А на его коленях, свернувшись калачиком, лежал Уен. Он уткнулся лицом в чужое бедро, спрятав руки где-то под себя, и тихо посапывал. — Это ты их так оставил, когда уезжал? — Хонджун повернулся к Сонхва. Пак снял пальто, аккуратно повесил его на крючок у входа и только потом обернулся. Его взгляд скользнул по спящим, по пустым бутылкам. — Понятия не имею, — ответил он ровно. — Когда мы уезжали, они были в более-менее адекватном состоянии. Видимо, нашли где взять добавку. Лицо Есана, лишённое эмоций, не выражало ни удивления, ни раздражения. Он смотрел на спящих так, будто они были частью декорации, не имеющей к нему никакого отношения. — Я пойду к себе, — сказал он тихо и направился к лестнице, ведущей на второй этаж. — Может, перекусишь хоть немного? — Сонхва шагнул за ним. — Не хочу, — ответил он и, не дожидаясь реакции, начал подниматься. Ступеньки скрипели под его ногами, отсчитывая каждое движение. Через несколько секунд наверху хлопнула дверь, и в мастерской снова стало тихо. Хонджун проводил взглядом лестницу, потом перевёл его на Сонхва. Тот стоял, глядя вверх, и в его тёмных глазах читалась усталость. — Надо попробовать раздвинуть диваны, — сказал Пак, возвращаясь к реальности. — Им всем нужно нормально лечь. Ким, уже успевший скинуть куртку и теперь стоявший посреди комнаты в костюме, недоумённо уставился на него. — Нахуя? — он скривился. — Пусть спят, как легли. — Кто-то может свалиться, — он подошёл к столу, взял светильник и аккуратно переставил его на пол, освобождая пространство. — Или утром у всех будут болеть шея и конечности. Особенно у тех, кто на полу. — И как ты собрался всех передвигать? — Хонджун потёр переносицу, массируя точку между бровями. Сонхва подошёл к столу, ухватился за его край обеими руками, примерился и плавным, сильным движением поднял столешницу. Он перенёс стол в угол, к стене, и так же аккуратно опустил. В комнате сразу стало просторнее. — Ты поможешь мне, — сказал он, разгибаясь и глядя на него. — С хера ли я должен помогать? — возмутился тот. — Я тоже устал. И вообще, не мои это проблемы, что они тут напились вдрабадан. Пак уже опустился на корточки рядом с Уеном. Не слушая возражений, он аккуратно завёл руки под спину спящего, приподнимая его. Он прижал его к себе, обхватив покрепче, и начал медленно подниматься, переводя Уена из горизонтального положения в вертикальное. Тот дёрнулся, что-то невнятно пробормотал во сне, но потом, почувствовав знакомый запах и тепло, прильнул щекой к плечу Сонхва. — Хен, — пробормотал он сонно, голос его был хриплым. — Ты уже вернулся. — Да, — тихо ответил Пак, поглаживая по спине. — Давай, Уен, надо немного походить. Тот послушно кивнул, всё ещё не открывая глаз до конца. Он позволил ему вести себя, переставляя ноги, как кукла. — Хонджун, — позвал он спокойно. — Подними Сана. Я не могу держать их двоих. Ким открыл рот для новой порции мата, но встретился с этим непроницаемым взглядом и сдулся. Чертыхнувшись сквозь зубы, он подошёл к спящему Сану. — Ну и как я его, по-твоему, подниму? Он же здоровый… — проворчал он, склоняясь над ним. — Эй, Сан. Он коснулся его руки, но тот не реагировал. Тогда он, копируя движение Сонхва, завёл руки за широкую спину, обхватил его, прижимая к себе. Сан издал низкое мычание, его веки дрогнули, и он, наконец, открыл глаза. Спросонья он смотрел мутно, не понимая, где находится и кто его держит. Но руки его сами, рефлекторно, вцепились в предплечья Хонджуна, ища опору. — Твою мать, — просипел Ким, чувствуя, как чужие пальцы впиваются в его руки. Тем временем Сонхва уже довёл почти проснувшегося Уена до пустого ящика у стены. Он аккуратно, стараясь не ударить, опустил его на него. — Посиди здесь немного, хорошо? Он осторожно отдалился от Уена, убедившись, что тот сидит устойчиво, и повернулся к Хонджуну. Тот всё ещё стоял, прижимая к себе Сана. Тот, кажется, снова начал проваливаться в сон, тяжело наваливаясь на своего спасителя. — Давай его сюда, — Пак шагнул к ним, намереваясь помочь. — Да иди ты, — прохрипел Хонджун, делая шаг, другой, волоча за собой почти бессознательное тело. — Сам… справлюсь… И в этот момент нога зацепилась за какую-то херню на полу. Он потерял равновесие. Он попытался удержаться, перехватить Сана поудобнее, но было поздно. Ноги подкосились, и они оба тяжело рухнули вниз. Падение вышло нелепым, почти комичным, если бы не усталость. Хонджун упал первым, спиной и затылком врезавшись в стену. Сан, лишившись опоры, грузно осел сверху, и в следующую секунду он почувствовал, как чужая голова тяжело опускается ему на бедра. Он выдохнул, запрокидывая голову и прижимаясь затылком к холодной стене. Где-то рядом зашуршало. Хонджун приоткрыл один глаз и увидел Сонхва. Тот подошел к свободному дивану и наклонился, ухватившись за нижний ярус. Он плавным движением потянул диван на себя, выдвигая его. Он смотрел на него несколько секунд, потом перевел взгляд вниз. Короткие черные волосы разметались по ткани брюк. Он медленно, почти неосознанно, поднял руку. Ладонь легла на чужую макушку, пальцы сами собой погрузились в пряди. Он гладил Сана по голове просто так, без задней мысли. Пак, закончив с диваном, выпрямился и обернулся. Его взгляд на мгновение задержался на них, на Хонджуне, прислонившемся к стене, на его руке, зарывшейся в волосы Сана, на лице, лишенном привычной колючести. — Давай помогу переложить его на диван, — тихо сказал он, наклоняясь. Вдвоем они приподняли Сана. Тот даже не проснулся, только тихо вздохнул во сне, когда его перекладывали на выдвинутый диван. Сонхва аккуратно уложил его поудобнее, поправил сбившуюся одежду, подложил под голову диванную подушку. Хонджун, освободившись от тяжести, просто сполз по стене и остался сидеть на полу. Ноги гудели, спина ныла. — Уена надо уложить, — напомнил Ким, кивая в сторону ящика, где сидел Уен. Сонхва подошел к нему. Уен, казалось, снова задремал, сидя на жестком ящике, его голова клонилась к плечу. Он мягко коснулся его щеки. — Уен, пойдем, — позвал он шепотом. — Ляжешь нормально. Чон открыл глаза и послушно позволил поднять себя. Пак довел его до дивана, где уже спали остальные, усадил, помог лечь, устроив поудобнее. Он тут же свернулся калачиком, подтянув колени к груди, и провалился обратно в сон. В мастерской стало тихо. И в этой тишине его взгляд сам собой отыскал Хонджуна. Тот так и сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Голова чуть запрокинута, веки тяжёлые, почти закрытые. Казалось, силы его покидают с каждой секундой. Свет от одинокого светильника на полу выхватывал из полумрака острые скулы, тёмные тени под глазами, расслабленные в полузабытьи губы с поблёскивающим кольцом. Мягко ступая, чтобы не разбудить спящих, Сонхва приблизился. Опустился на одно колено, оказавшись с ним почти на одном уровне. Тот, почувствовав движение, с трудом разлепил веки и уставился на него непонимающим взглядом. — Не спи тут, — тихо сказал он. — Спина будет болеть. Хонджун сфокусировал взгляд на его лице, и даже в полутьме было видно, как на это замечание привычно дёрнулся уголок его рта. Он сипло выдохнул не то смешок, не то ругательство. — Она у меня и без того болит, — буркнул он, запрокидывая голову обратно к стене и снова прикрывая глаза. Пак не удержался от лёгкой улыбки. Он опустил подбородок на собственную ладонь, продолжая смотреть на него. — Я могу сделать массаж, — предложил он так же тихо. Хонджун приоткрыл один глаз и смерил его этим взглядом. — Поди, без массажа как-нибудь проживу. Сдохнуть не успею, не бойся. Он снова закрыл глаза, и Сонхва позволил себе задержать на нём взгляд ещё на мгновение. Потом медленно поднял руку. Его пальцы, длинные и прохладные, коснулись чужого лба. Ким лишь чуть нахмурился, когда тот осторожно убрал с его лица нависшую прядь волос. Кончиками пальцев он отвёл её назад, заправляя за ухо. — Я попробую поискать что-то мягкое, — сказал он, убирая руку. — Посиди пока. Хонджун, не открывая глаз, лишь неосознанно хмыкнул в ответ, но Сонхва принял это за согласие. Он поднялся и бесшумно двинулся к двери склада. Внутри было темно и по-прежнему пахло пылью и металлом. Он нащупал выключатель, и под потолком зажглась тусклая лампочка, заливающая пространство жёлтым светом. Взгляд его скользнул по царящему здесь разгрому. Валяющиеся на полу баллончики с краской, рассыпанные железяки, коробки, сдвинутые с мест. Следы недавнего выяснения отношений. Пак, не тратя времени, принялся за работу. Он собрал баллончики, брошенные Минги во время его истерики, и убрал их обратно в ту самую коробку, откуда они, видимо, и были извлечены. Поднял с пола и расставил по местам всё, что валялось под ногами: какой-то металлический уголок, ржавую железяку, скомканные тряпки. Потом он принялся за коробки. Открывал одну за другой, заглядывая внутрь в поисках чего-то, что могло бы сгодиться в качестве спального места. В третьей коробке, заваленной сверху каким-то тряпьём, его пальцы наткнулись на мягкое. Он вытащил плед. Старый, клетчатый, с вылезающим местами ворсом, но на удивление чистый. Сонхва расстелил его на полу, в самом углу склада, подальше от всего хлама. Расправил складки, подоткнул края. Он вышел со склада, и его взгляд сразу же нашёл Хонджуна. Тот так и сидел, привалившись к стене, и, кажется, уже окончательно задремал. Голова свесилась на грудь. Он подошёл к вешалке у входа, снял с крючка своё длинное пальто. Перекинул через руку и скрылся обратно на складе, оставив дверь приоткрытой. Через минуту он снова стоял перед Кимом. Секунду помедлив, он наклонился. Его руки скользнули под согнутые колени, а другая ладонь легла на спину, поддерживая. Как только он приподнял его, Хонджун дёрнулся всем телом, мгновенно выныривая из дремоты. — Ты че творишь?.. — просипел он растерянно. — Совсем охуел?.. Поставь… — Тише, — выдохнул Сонхва ему в макушку, выпрямляясь во весь рост и беря вес на себя. Хонджун оказался неожиданно лёгким, или это адреналин и желание побыстрее уложить его придавали сил. — Ты всех разбудишь. Ким, всё ещё не до конца проснувшийся и оттого дезориентированный, инстинктивно обвил его шею. Он уткнулся лицом куда-то в сгиб шеи и плеча, прячась от этого унизительного, как ему казалось, положения. В нос ударил знакомый запах парфюма. Пак осторожно переступил порог склада, придерживая носком дверь. Сделал несколько шагов к расстеленному в углу пледу и там опустил Хонджуна на импровизированное ложе. — Вот, — сказал он тихо, выпрямляясь и глядя на него сверху вниз. — Здесь мягче. Хонджун, уже успевший зарыться носом в воротник чужого пальто, которое лежало рядом, лишь устало прикрыл глаза. — Спасибо, — выдохнул он едва слышно. Сонхва замер, не веря своим ушам. Он смотрел на него, на его расслабленное лицо, на то, как он инстинктивно подтянул колени к груди, устраиваясь поудобнее. И позволил себе улыбнуться. — Не за что. Он поднялся и бесшумно шагнул к выходу со склада. На пороге задержался, бросив взгляд на спящих в мастерской. Он мягко притворил дверь склада, оставляя их вдвоём в этом тесном пространстве. Свет единственной лампочки под потолком выхватывал из темноты только центр комнаты, оставляя углы в густой тени. Там, в самом дальнем углу, на расстеленном пледе, лежал Хонджун. Пак подошёл и опустился рядом. Вблизи было видно, как неудобно тот лежит — пиджак, всё ещё застёгнутый на одну пуговицу, стягивал плечи, воротник рубашки сбился, галстук давно ослаблен и съехал набок. Он сел на плед, вытянув длинные ноги, и его пальцы сами потянулись к собственному пиджаку. Расстегнул пуговицы, и пиджак соскользнул с плеч, и он, не вставая, вытянул руки из рукавов. Он сложил его аккуратно, в несколько движений, и свернул так, чтобы получился мягкий, ровный прямоугольник. — Подними голову, — тихо сказал он. Хонджун не открыл глаз, но послушался. Приподнял голову ровно настолько, чтобы Сонхва успел подсунуть сложенный пиджак под его щеку. И тут же снова обмяк, уткнувшись носом в мягкую ткань. — Тебе не дискомфортно? — спросил он, касаясь пальцами жёсткого края чужого воротника. — В пиджаке спать. — Если честно, — он шумно выдохнул через нос. Не открывая глаз, он поморщился, — заебался уже в этом костюме ходить. Пиджак спине дышать не даёт. Сонхва подался вперёд, усаживаясь удобнее, и его руки легли на плечи Хонджуна. Ладони скользнули под ткань пиджака. Тот вздрогнул от неожиданного прикосновения прохладных пальцев к тонкой рубашке, но глаз не открыл. Только брови чуть нахмурились, когда Пак начал аккуратно стягивать пиджак с его плеч, заставляя ткань сползать вниз. — Мне нравится, — тихо сказал Пак, продолжая своё дело, — когда ты надеваешь официальную одежду. — А мне комфортнее в оверсайзе, — он фыркнул. — Я заметил. Твои футболки и кофты выглядят так, будто ты в них утонуть хочешь. — Примерно так и есть. Пиджак сполз до локтей, но дальше не шёл. Сонхва чуть наклонился, заглядывая в лицо Хонджуна, и его пальцы легли на чужие ладони. — Надо руки высунуть, — сказал он. — Я помогу. Приподнимись немного. Он потянул за запястья, заставляя того приподняться. Тот подчинился с невнятным мычанием, и его голова тут же уткнулась куда-то в район плеча Сонхва, как только он оказался в вертикальном положении. Пак взялся за манжет пиджака. Ткань поддалась, рукав медленно сполз, обнажая запястье в измятой рубашке. — Меня никто ещё так заботливо не раздевал, — пробормотал он в его плечо. Психотерапевт замер на секунду, а потом аккуратно отложил пиджак в сторону, на тот же плед, подальше. Его руки снова вернулись к Хонджуну. — Я бы хотел быть последним человеком, кто так тебя раздевает. Хонджун подвис на мгновение, переваривая услышанное. Потом, уже ложась обратно на спину, без пиджака, в одной мятой рубашке, он задумчиво промычал что-то неразборчивое. — Это ты сейчас так… — он зевнул, прикрывая рот ладонью, — …намекаешь на то, чтоб я других вариантов даже не рассматривал? Сонхва бесшумно поднялся. Он подошёл к стене, нащупал выключатель. Темнота навалилась мгновенно, густая и плотная. Он постоял несколько секунд, давая глазам привыкнуть. Он двинулся на ощупь, осторожно переступая, стараясь не задеть ничего, что могло бы с грохотом обрушиться. Он опустился на плед рядом. — Ты неожиданно умный, — прошептал он. — Даже в таком состоянии. Даже в полной темноте он увидел, как на лице Хонджуна обозначилась хмурая складка между бровями, будто он даже во сне пытался понять, комплимент это или издевка. Пальцы Сонхва сами нашли в темноте чужое лицо. Он провёл подушечкой указательного пальца по переносице, останавливаясь на том самом месте между бровями. — Что? — Ничего, — выдохнул Пак. — Спи. Он уже собирался убрать руку, но его запястье перехватили тёплые пальцы. Ким не открыл глаз, просто притянул его ладонь к своему лицу и ткнулся носом в запястье, туда, где под тонкой кожей бился пульс. Губы его, чуть приоткрытые, касались выступающей косточки. — Что за парфюм? — спросил он в темноту. — От тебя всегда так вкусно пахнет. Сонхва замер, чувствуя, как чужое дыхание щекочет кожу. Сердце пропустило удар. — Груша и розовый перец, — ответил он так же тихо. — Ничего особенного. Хонджун слушал этот спокойный, ровный голос в темноте и чувствовал, как ускользают последние нити его сил. Пальцы его, сжимавшие чужое запястье, медленно разжались. Он не отпустил руку полностью, просто позволил своей ладони соскользнуть, тяжело упасть на плед, увлекая за собой ладонь Сонхва. Их пальцы переплелись где-то в пространстве между ними, но хватка была вялой. — Я теперь этот запах везде чую, — он повернул голову на пледе, устраиваясь поудобнее, и его нос на мгновение ткнулся в собственное плечо, будто он проверял, не прилип ли этот запах и к нему самому. — Мерещится уже, — выдохнул он едва слышно. — Как будто ты везде. Пак чувствовал, как внутри, в самой глубине грудной клетки, что-то дрогнуло и медленно, сладко потянулось. Он лежал неподвижно, боясь спугнуть этот момент, боясь, что Ким сейчас очнется, поймет, что сказал лишнего, и снова выставит свои колючки. Он осторожно опустился ниже. Прижался щекой к его плечу, к тонкой ткани рубашки, под которой угадывалась твёрдость мышц. Глаза закрыл, пряча в темноте то, что в них сейчас читалось. — Я хотел бы знать, — прошептал Пак, и его губы почти касались ткани, — что у тебя в голове, когда ты меня видишь. Хонджун не ответил. Он уже спал, провалившись в ту стадию усталости, когда слова перестают иметь значение, а тело берёт верх над сознанием. Темнота обволакивала их, прятала от всего мира. И в этой темноте, в этом тесном, заваленном хламом складе, Сонхва впервые за долгое время почувствовал, что он не один.

***

[Файл: 17.12.2025_ запись_25.txt] Сегодня я похоронил тебя. Странное слово. Оно не умещается в голове, потому что ты не можешь быть мёртвым. Ты слишком громкий в моей памяти. Но урна в моих руках была настоящей. Я поставил тебя рядом с твоими родителями. Я сказал им спасибо за то, что воспитали тебя. За то, что дали тебе детство, о котором ты почти не говорил. За то, что сделали тебя тем, кто однажды нашёл меня и не прошёл мимо. Я не знаю, слышат ли мёртвые. Наверное, нет. Но мне нужно было это сказать. Я приехал на твое стрельбище. Сонхва сидел рядом в наушниках и молчал. Хороший он, правда. Не лезет и не пытается залатать во мне пустоту, а просто присутствует поблизости. Ты удивишься, наверное, подумаешь, что я сошёл с ума. Может, так оно и есть. Но в тире дышать становится чуть легче. Когда я беру в руки пистолет, мир сужается до мишени. До спускового крючка под указательным пальцем. До удара в ладонь после выстрела. Я слышу только своё сердцебиение и запах пороха. Я не думаю о том, что тебя нет. Знаешь, что самое смешное? Ты учил меня стрелять, чтобы я мог защитить себя. Ты так боялся, что кто-то причинит мне боль. А вышло так, что пистолет — единственное, что сейчас помогает мне не разлететься на куски. Сегодня был твой брат в похоронном зале. Скажу только одно: он принёс мне твоё кольцо. Он положил его на платок у моих колен, как кость собаке. И сказал, что в завещании нет ни строчки обо мне. Что я для тебя ничего не значил. Знал бы он, что мне не нужны были твои деньги. Ты знаешь, я никогда никого не ненавидел. Я боялся, прятался, убегал. Но ненавидеть — не умел. Теперь умею. Спасибо твоему брату за это. Есть такая дурацкая поговорка: «Если хочешь повеселить судьбу — расскажи ей о своих планах». Мы сидели на веранде того кафе. Ты говорил о море и о маленьком домике у воды. О том, как мы будем просыпаться под крики чаек и засыпать под шум прибоя. Я слушал и верил. Впервые в жизни я позволил себе поверить, что у меня есть будущее. Судьба, наверное, очень веселилась в тот момент. Мне холодно, Чонхо. Не снаружи. Мне холодно внутри. Там, где раньше жило тепло от твоих рук, от твоего голоса, от твоего взгляда. Там теперь гуляет ветер. Ты действительно был моим сердцем, потому что без тебя оно бьётся ровно настолько, чтобы таскать кровь по организму, но не чувствует ничего. Ты был моей душой, потому что ты был всем тем хорошим, что во мне было. А теперь ты в урне. Рядом с мамой и папой. А я здесь. С кольцом на пальце, с пистолетом в руке и с такой ненавистью внутри, что ею можно отравить целый город. Ты перестал говорить спокойной ночи, и я перестал нормально спать. Каждую ночь я закрываю глаза и вижу пламя. Оно лижет стены, пожирает всё, к чему прикасается. И где-то там, в самом сердце этого огня, стоишь ты. Ты не кричишь. Ты просто смотришь на меня своими тёмными глазами, в которых нет страха. Только сожаление. Моя душа не может уснуть, Чонхо. Потому что половина её в урне за стеклом. А вторая половина мечется в этой пустой груди и не находит себе места. Я слышу твой голос, знаешь? Иногда среди ночи, когда тишина становится совсем невыносимой, мне кажется, что ты рядом. А потом я открываю глаза и вижу только пустую подушку рядом. Я очень по тебе скучаю. Уже потемнело, а тебя все еще нет. И завтра не будет. И через год не будет. И никогда. Я хочу домой, но я не знаю где он. файл не сохранен хотите сохранить изменения? [да] [нет] [да] Файл сохранен.