На самом дне

[Файл: 18.12.2025_ запись_26.txt] Я снова полез в телефон Чжинри. Я искал что-нибудь про поставки, про лабораторию, про Хюн Су. Вместо этого нашёл совсем другое. Чжинри и Сонхо. Я перечитываю сообщения снова и снова, и каждый раз мне становится хуже. Не потому, что там что-то криминальное. Там… обычные любовные сообщения. Тошнит. Они встречались. Она и брат Чонхо. Как я это пропустил? Я же копался в её телефоне. Сразу, когда мне его дали. Я просмотрел сообщения, контакты, фотографии, историю звонков. Но я искал связи с Хюн Су. Я искал то, что могло бы нам помочь. Чонхо, прости меня. Если бы я тогда остановился и задумался. Если бы я спросил себя… почему дочь одного из ключевых фигур в этой схеме переписывается с твоим братом? Если бы я копнул глубже, показал это тебе, может быть, мы бы поняли что-то раньше. Может быть, мы бы увидели, что Сонхо был ближе к этому делу, чем казался. Может быть, я бы смог тебя предупредить. Но я был слишком занят своей ролью полезного хакера. Я нашёл то, что искал, и пошёл дальше. А Чжинри и Сонхо остались просто строчками в логах, которые я проигнорировал. Идиот. Теперь я читаю эти сообщения и пытаюсь понять. Они правда любили друг друга? Или это была игра? Твой брат строил отношения с дочкой богатого бизнесмена. С человеком, который работал на Хюн Су, который участвовал во всём этом дерьме. Или он не знал, кем она была на самом деле? Или знал, и ему было всё равно, потому что ему было нужно только одно: связи, деньги, влияние? Может быть, любил. Может быть, нет. Сейчас, когда Чжинри мертва, а он остался один и уже успел прийти на твои похороны с фальшивой скорбью, мне кажется, что ему было наплевать на неё так же, как и на тебя. Он хотел только денег. Твоих, её, неважно чьих. Он остался без неё, а он жив. И у него теперь всё твоё наследство. Удобно, правда? И самое ужасное, что я мог бы найти это раньше. Может быть, я бы понял, что твой брат был связан с ней. Может быть, я бы догадался, что он замешан во всём этом. Мои пальцы чешутся начать копать. Найти всё, что можно, про него. Про его счета, про его связи. Мне кажется, я снова что-то упускаю. Какая-то деталь, которая всё объяснит. Она где-то рядом, но я не могу её нащупать. Я должен был быть внимательнее. Должен был посмотреть на эту переписку другими глазами. Должен был понять, что за любезностями может скрываться что-то большее. Я не оставлю это просто так. Я не знаю, что именно я найду. Может быть, ничего. Может быть, это просто совпадение. Но что-то мне подсказывает, что совпадений не бывает. Не в нашей жизни. Я продолжу копать. Я взломаю его телефон, если понадобится. Я найду всё, что смогу найти. И если окажется, что твой брат был как-то причастен к тому, что случилось, если он знал, что Ли Донхен шел к тебе, если он хоть как-то помог этому случиться… Я не знаю, что я сделаю. файл не сохранен хотите сохранить изменения? [да] [нет] [да] Файл сохранен.

***

Пальцы поднесли стаканчик к макушке Хонджуна, туда, где рыжие волосы торчали в разные стороны особенно нелепо. Тёплое донышко коснулось головы. Тот сморщил нос во сне, будто почувствовав что-то неладное. Его брови нахмурились, и он шумно вздохнул и, не открывая глаз, перевернулся на другой бок. Стаканчик качнулся, но Сонхва удержал его пальцами сверху, не давая упасть. Ким же, совершив этот поворот, уткнулся лицом не в холодный плед, а во что-то тёплое и плотное. Его нос ткнулся в ткань брюк на чужом бедре. Его веки дрогнули и с трудом разлепились. Глаза сфокусировались на чём-то черном и длинном перед ним. Он поднял взгляд выше и уткнулся в спокойное лицо Сонхва, который смотрел на него сверху вниз с нечитаемым выражением. Он приподнял руку и нащупал пальцами картонный стаканчик. Хонджун посмотрел на него с недовольным лицом, но руку убрал. Он потёр глаза, морщась. Потом, не меняя позы, просто переместил голову чуть удобнее прямо на ногу Пака, устроившись по-хозяйски. — Чего так рано подорвался? — буркнул он в складку брюк. — Я купил всем кофе и перекусить, — Сонхва убрал стаканчик с головы. — Мне нужно ехать на работу. Тот что-то неразборчиво мыкнул, выражая крайнюю степень неодобрения. — А кто с документами помогать будет? — спросил он, чуть поворачивая голову, чтобы говорить было удобнее. — Там этих бумаг немерено. — Я заеду домой после работы, — терпеливо ответил он. — Приведу себя в порядок, переоденусь и вечером вернусь сюда. Ещё одно мычание, на этот раз утвердительное. Хонджун, кажется, принял этот план к сведению и не видел в нём особых возражений. Сонхва поднял свободную руку и указательным пальцем легонько ткнул его в острый нос. — Ты тоже, — сказал он тихо. — Съезди домой. Помойся и приведи себя в порядок. Ким открыл глаза. В них мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее удивление. Кто вообще смеет давать ему указания с утра пораньше? Не меняя позы, он просто приоткрыл рот и впился зубами в чужое бедро прямо сквозь ткань брюк. Укус был несильным, но зубы сомкнулись на мягкой ткани и коже под ней, и Пак вздрогнул всем телом. Его рука, держащая стаканчик, дрогнула, но он успел перехватить его поудобнее, не дав пролиться. Вторая рука рефлекторно взлетела и шлёпнула того по макушке. — С ума сошёл? Кофе прольёшь. Сонхва вздохнул, ставя стаканчик на пол рядом с собой. Он начал подниматься, и голова Хонджуна, лишившись опоры, стукнулась о плед. Тот даже не поморщился, только мрачно приподнялся на локтях, провожая взглядом фигуру, которая уже направлялась к выходу со склада. — Вы как-нибудь переживите несколько часов без меня, — бросил Пак через плечо, открывая дверь. — Смотри, чтобы дверью на выходе не прихлопнуло, — донеслось в ответ. Хонджун остался один. Он посидел так несколько секунд, глядя на закрытую дверь. Потом тяжело вздохнул и запустил обе руки в свои растрёпанные, торчащие в разные стороны волосы. Взгляд его медленно обвёл помещение склада. Стеллажи, заваленные коробками и хламом. Плед, на котором он сидел. И рядом одинокий стаканчик с кофе, оставленный Сонхва. Он опустил взгляд на себя. Мятая рубашка, брюки, в которых он проспал всю ночь на полу. Босые ноги в носках, обувь, кажется, осталась там, в мастерской.

***

Свет в холле реабилитационного центра был таким же ярким, как и в день его первого визита. Сонхва сидел на низком диване у стеклянного столика, закинув ногу на ногу, и сосредоточенно водил ручкой по бумаге, закрепленной на планшете. — Сонхва, вы как всегда рано, — раздался знакомый голос. Ким Дживон подошла к столику, держа в руках стаканчик с кофе. Ее волосы сегодня были уложены в аккуратную прическу. — Решил изучить кадровые вопросы, пока есть свободная минута, — он поднял на нее взгляд и едва заметно кивнул. Она присела в кресло, изящно скрестив лодыжки. Девушка сделала глоток кофе и кивнула на планшет в его руках. — Я помогу, если есть вопросы. — Как раз хотел уточнить, — Пак пробежался глазами по списку. — Я вижу, у нас утверждены два психиатра, три психолога и пять медсестер для стационара. Этого достаточно на первое время? — Более чем, — Дживон кивнула. — У нас пока не такой большой поток. Хюн Су хочет запуститься тихо, без лишнего шума. Постепенно наберем обороты. — А кто еще в процессе собеседования? — спросил он, делая пометку на полях. — Социальный работник нужен, — она загибала пальцы. — И еще один ассистент в лабораторию. Мы уже почти утвердили кандидата, но документы пока не подписали. — Понял, — он поднял глаза от планшета. — Я составлю список рекомендаций по адаптации новых сотрудников к нашей специфике работы. — Это было бы замечательно, — улыбнулась Дживон. — Кстати, Хюн Су запланировал общее собрание на послезавтра. Говорит, хочет сообщить что-то важное. Сонхва замер на долю секунды, но его лицо осталось бесстрастным. Он лишь чуть склонил голову, принимая информацию к сведению. — Хорошо, буду иметь в виду. Дживон отпила еще кофе, и вдруг ее ноздри слегка дрогнули. Она чуть подалась вперед, ближе к нему, и на ее губах появилась легкая улыбка. — Сонхва, — начала она негромко. — Я, наверное, нарушаю какие-то границы, но… От вас всегда так вкусно пахнет. — Правда? — спросил он ровно. — Да, — она чуть склонила голову к плечу. — Эти духи… Они очень знакомые. Кажется, это женский аромат. — Она сделала паузу, будто проверяя его реакцию. — Обычно мужчины таким не пользуются, предпочитают что-то более тяжелое и древесное. А у вас очень нежный, тонкий запах. Сонхва медленно опустил взгляд на свою руку, все еще державшую ручку. Затем, будто в задумчивости, он поднес запястье к лицу, вдыхая собственный запах. Неужели от него действительно так сильно пахнет, что это замечают не только Хонджун, но и теперь коллеги по работе? Он вспомнил ночь на складе, утро, когда Хонджун уткнулся носом в его запястье и пробормотал про запах. Он опустил руку и посмотрел на девушку с легкой, чуть отстраненной улыбкой. — Вы правы, это женский аромат, — сказал он спокойно. — Но я не придерживаюсь гендерной нормативности в таких вопросах. Против стереотипов. Дживон усмехнулась, и в ее глазах мелькнуло что-то почти одобрительное. — Я ничего против не имела, честно говоря, — она сделала еще глоток кофе. — Мне, наоборот, нравится этот запах. Просто я редко встречаю мужчин с такими ароматами. Обычно вокруг все в тяжелых одеколонах, от которых голова болит. А ваш — очень приятный. Пак кивнул, принимая комплимент с легкой отстраненностью, которая так хорошо ему удавалась. — Рад, что вам нравится. Дживон задержала взгляд на его лице на секунду дольше, чем того требовали приличия, а потом отвела глаза, сделав вид, что поправляет несуществующую складку на юбке. — Я уже, наверное, года три не могу найти свой аромат. Перепробовала всё. И каждый раз одно и то же: первые полчаса вроде нравится, а потом… — она поморщилась, — …начинает тошнить. Голова кружится, настроение падает. Я уже десяток флаконов раздарила подругам. Она замолчала, глядя куда-то в сторону, на идеально белые стены холла. — А у вас такой спокойный запах. Я сижу рядом и чувствую себя… уютно, что ли. Даже не верится, что такие ароматы вообще существуют. Сонхва слушал её внимательно, отмечая про себя каждую интонацию. Это было не просто замечание. Дживон открывала перед ним маленькую, личную часть себя, ту, что обычно прячут за профессиональными улыбками и деловыми отчётами. — Видимо, он успел выветриться, — мягко сказал он, опуская взгляд на своё запястье. — Я не ощущаю его уже несколько часов. Ким посмотрела на него с новым интересом, смешанным с лёгкой завистью. Она закусила губу, и в её глазах мелькнула какая-то мысль, которую она, видимо, обдумывала несколько секунд, прежде чем решиться озвучить. — Слушайте, — она подалась вперёд. — А не могли бы вы оказать мне маленькую услугу? Тут неподалёку, через дорогу, есть магазинчик. Может быть, вы сходите со мной? Подскажете, что искать? А то я уже отчаялась. Идти куда-то с ней, тратить на это время, которое можно было бы провести с документами. Не хотелось. Совсем. Хотелось быстрее закончить дела, уехать домой, а потом вернуться в мастерскую. Но. Дживон доверяла ему настолько, что делилась личными проблемами. Сблизиться с ней ещё немного, укрепить это доверие, стать не просто новым коллегой, а другом, которому можно рассказать чуть больше, чем положено… Это было стратегически верно. — Хорошо, — сказал он. — Пойдёмте. Тем более что разговор о работе мы как раз можем продолжить по пути. Она всплеснула руками и захлопала в ладоши. — Отлично! — воскликнула она, и в её глазах засияла неподдельная радость. — Вот прямо сейчас и пойдём. Она уже поднималась с кресла, поправляя халат и подхватывая свою сумку. Сонхва неторопливо встал следом, убирая планшет в портфель. Они двинулись через холл к гардеробной, и их шаги синхронно отбивали ритм по гладкому мраморному полу. Сонхва шёл чуть позади, наблюдая, как ее белый халат развевается при каждом шаге. У дверей гардероба она остановилась первой, ловко расстегнула пуговицы на халате и, стянув его с плеч, аккуратно повесила на вешалку. Под халатом оказался мягкий светлый свитер. Она провела рукой по волосам, проверяя, на месте ли прическа, и только потом повернулась к вешалке с верхней одеждой. Сонхва тем временем неторопливо снял свой халат. Он аккуратно расправил складки на плечиках, прежде чем повесить, и потянулся за своим длинным пальто. Он накинул его на плечи одним движением. Дживон, уже облачённая в своё пальто, классическое, бежевое, длиной чуть ниже колена, наблюдала за ним краем глаза. Когда он повернулся к ней, готовый идти, она чуть заметно улыбнулась и первой направилась к выходу. Стеклянные двери разъехались перед ними, выпуская в прохладу утра. Он вышел первым, и холодный ветер тут же взъерошил его волосы, отбросив светлую прядь на лоб. Он поправил, ожидая, пока девушка поравняется с ним. Они пошли по широкой дорожке, ведущей от центра к главной улице. В воздухе пахло близким дождём. Дживон шла рядом, её каблуки цокали чуть быстрее его размеренных шагов, но она легко подстраивалась под его темп. — Вы были уже на наших корпоративах? — спросил Пак, чуть поворачивая к ней голову. Она усмехнулась, поправляя ремешок сумки на плече. — Пока нет, — ответила она. — Первый корпоратив я пропустила, как раз оформлялась, переезжала, было не до того. Да и я здесь не так давно, чтобы уже войти в тусовку. — Понимаю, — кивнул Сонхва. — А вообще, нравится вам здесь работать? Не считая, конечно, первых недель стажировки. Дживон задумалась на мгновение, глядя прямо перед собой на дорогу. Её лицо в профиль было спокойным, но Сонхва, привыкший читать микровыражения, заметил лёгкое движение губ, будто она взвешивала слова. — В принципе, нормально, — сказала она наконец. — Работа как работа. Главное, что зарплата вполне приемлемая, и начальство неплохое. Хюн Су, конечно, жёсткий, но справедливый. По крайней мере, пока что. Он чуть вздёрнул бровь, услышав эту характеристику. Интересный выбор слов для человека, который, по сути, руководит схемой по производству и распространению наркотиков, использующей слабых людей как подопытных кроликов. — Это ценно, — сказал он. — Когда начальство не мешает работать. — Да! — она оживилась, явно радуясь возможности поговорить о наболевшем. — Вы не представляете, что иногда творится в других местах. Я до этого работала в одном институте, так там начальник отдела каждую пятницу устраивал разнос, просто чтобы, как он говорил, «держать коллектив в тонусе». Мы к субботе уже никакие были. — Знакомая история, — мягко поддакивал Сонхва. Они пересекли небольшую улочку и вышли на главный проспект. Справа, через дорогу, виднелась вывеска магазинчика. Дживон указала на неё рукой. — Вон там. Я туда иногда забегаю после работы, просто посмотреть косметику. Продавщицы уже знают меня и каждый раз вздыхают, когда я ухожу с пустыми руками. Она рассмеялась искренне. Сонхва позволил себе лёгкую улыбку в ответ. — А коллеги? — спросил он, когда они остановились у светофора, ожидая зелёного сигнала. — Успели с кем-то сблизиться? — Пока не особо. С ассистентами из лаборатории мы, конечно, общаемся, но это больше по работе. А чтобы вот так, по-дружески… — она замялась. — Знаете, в нашей среде это редкость. Все слишком увлечены своей работой, чтобы тратить время на дружеские беседы. — Это правда. Загорелся зелёный. Они ступили на пешеходный переход, и Дживон вдруг спросила: — А вы? У вас есть тут друзья? Вопрос был неожиданным. Он лишь чуть склонил голову, будто обдумывая ответ. — Я вообще человек не слишком компанейский, — сказал он с самоироничной усмешкой. — Так что для меня нормально держаться немного в стороне. — Понимаю, — Дживон кивнула с сочувствием. — У вас, психотерапевтов, наверное, работа высасывает все силы для общения. Весь день слушать чужие проблемы, а вечером уже и на свои не остаётся. — Примерно так. Они подошли к магазинчику. Девушка потянула дверь на себя, и в лицо ударил воздух, пропитанный десятками ароматов: цветочных, древесных, пряных, сладких. — Заходите, — сказала она, жестом приглашая Сонхва внутрь. Он переступил порог, и его сразу же окружил этот плотный запах. Дживон прошла вглубь, к стойке с тестерами, и обернулась к нему с почти детским нетерпением. — Ну, доктор Пак, — сказала она, — включайте своё экспертное мнение. С чего начнём? Он остановился у длинной стойки, уставленной рядами флаконов, от скромных, минималистичных до вычурных, в тяжелом стекле. Его взгляд скользнул по ним, выхватывая знакомые названия брендов, которые его пациентки иногда упоминали на сеансах. Он взял со стойки несколько узких бумажных полосок. Повертел их в пальцах, привыкая к новому занятию. — Что вы обычно предпочитаете? — спросил он. Дживон уже стояла у соседней витрины, рассматривая флаконы. Услышав вопрос, она обернулась, и на её губах появилась задумчивая улыбка. — Фруктовое, наверное, — сказала она, чуть склонив голову к плечу. — Но не такое приторное, от чего зубы сводит. Чтобы свежесть была, как будто только что разрезала персик или грушу, но без этой липкой сладости. Он поднёс первый попавшийся флакон к полоске, нажал на распылитель. Тонкое облачко аромата осело на бумаге. Он поднёс её к носу, деликатно вдохнул. — Цитрусы. Бергамот, кажется, и что-то цветочное. Слишком резко для начала, — он протянул полоску ей. Она взяла, понюхала и сразу поморщилась. — Это прямо химоза какая-то. Нет, такое не хочу. Сонхва отложил полоску в сторону и взял следующий флакон. — Груша и белая фрезия. — Новый пробник отправился к носу Сонхва. — Легкий. Груша действительно чувствуется, но она зелёная, чуть терпкая. Не приторно. Он протянул полоску Дживон. Та взяла, поднесла к носу и… расцвела. Её лицо осветилось искренней, почти детской радостью. — О! — воскликнула она. — Это уже гораздо лучше! Правда, очень легкий и свежий. Но… Она замялась, всё ещё нюхая полоску. — Мне кажется, чего-то не хватает. Какой-то глубины, что ли. Он слишком… простой? Дживон уже увлеклась. Она схватила другой флакон, сама прыснула на полоску и сунула её под нос Сонхва с такой непосредственностью, что он едва успел отшатнуться. — А этот? — спросила она с азартом. Он вдохнул, чуть нахмурился. — Красное сочное яблоко. И карамель. Слишком сладко, вам не понравится. — Точно, — она понюхала сама и скривилась. — Фу, приторно до тошноты. Кто это вообще носит? — Те, кто любит чувствовать себя десертом, — сухо заметил Сонхва, и она рассмеялась. — А вы, оказывается, шутить умеете! А я думала, вы только диагнозы ставить можете. — Иногда позволяю себе отклоняться от работы, — уголок его губ дрогнул. Они переместились к другой витрине. Девушка уже просто хватала флаконы, прыскала на полоски и протягивала, требуя его оценки. Он покорно нюхал, комментировал, критиковал слишком резкие, слишком сладкие, слишком простые. — Вот, — он протянул ей очередной пробник. — Чёрная смородина, мандарин и немного мускуса. Должно быть интересно. — О! Это уже ближе! — она снова вдохнула. — Тут есть эта… кислинка смородины, но она не бьёт в нос, а мандарин даёт сладость, но не приторную. И этот мускус… Он как будто всё это держит. — База, — кивнул Сонхва. — Вы прямо сомелье парфюмерии, — восхищённо сказала Дживон, всё ещё принюхиваясь к полоске. — Как вы так хорошо разбираетесь? — Приходится анализировать всё, что попадает в поле восприятия, — ответил он ровно. — Профдеформация. Она посмотрела на него с интересом, но тут же отвлеклась на следующий флакон, который привлёк её внимание оформлением. — Персик и жасмин. Очень легкий, почти невесомый. Зеленый чай только в самом конце, едва уловимо. — Он протянул полоску ей. Дживон взяла, вдохнула и замерла. — Вот оно, — выдохнула она тихо. Пак наблюдал за её лицом, как губы сами собой складываются в мягкую, мечтательную улыбку. Как она прикрывает глаза, вдыхая снова и снова, будто пытаясь запомнить этот запах навсегда. — Тот самый? — Тот самый, — выдохнула Дживон, не открывая глаз. — Именно то, что я искала. Персик, но не приторный. Она открыла глаза и посмотрела на Сонхва с таким выражением, будто он только что совершил чудо. — Вы волшебник. — Скорее, просто внимательный слушатель, — поправил он мягко. — Вы сказали, чего хотите. Осталось только найти это среди тысяч вариантов. — Спасибо вам огромное, — сказала она искренне. — Я уже и не надеялась найти. А вы за десять минут справились. Он кивнул, принимая благодарность, но его взгляд уже скользнул дальше, вглубь магазина, туда, где на отдельном стеллаже темнели строгие флаконы мужской парфюмерии. Он задержался на них на секунду дольше, чем требовалось. Дживон, всё ещё держа в руке заветный пробник, проследила за его взглядом. На её лице появилась понимающая улыбка. — Хотите и себе что-то присмотреть? — спросила она легко. — Мы можем заодно и мужскую линейку понюхать. — Почему бы и нет, — пожал он плечом. — Раз уж мы здесь. Они переместились к другому стеллажу. Дживон с азартом схватила первый попавшийся флакон с красивым минималистичным дизайном. Пшикнула на полоску, поднесла к носу и тут же сморщилась, отодвигая руку подальше. — Ужас… — вырвалось у неё. — Пахнет как-то… спиртяжно. Сонхва усмехнулся почти беззвучно. Он взял инициативу в свои руки, потянувшись к флакону, который привлёк его внимание формой, напоминающей старую бутылку для коньяка. Тёмное стекло, лаконичная этикетка. Он прыснул на чистую полоску, поднёс к носу и прикрыл глаза, вслушиваясь в аромат. Сухой лист табака, с лёгкой горчинкой и дымком. К нему примешивалось что-то смолистое, похожее на ваниль, но без приторности. И едва уловимая, колючая свежесть, которая не давала аромату стать слишком тяжёлым. — Интересный, — прокомментировал он, протягивая полоску ей. — Табак, ваниль и что-то хвойное, можжевельник, кажется. — Глубокий такой. Наверное, на мужчине определённого возраста и статуса звучал бы шикарно. Но вам… — она окинула его оценивающим взглядом, — …вам, наверное, что-то более тонкое нужно. — Возможно, — согласился он, возвращая флакон на место. Она уже увлечённо перебирала другие варианты, прыскала, нюхала, морщилась или одобрительно мычала, изредка привлекая его к оценке. Сонхва отвечал односложно, потому что его мысли ушли совсем в другую сторону. Он перебирал в памяти запах Хонджуна. Тот редко пах парфюмом, во всяком случае, он нечасто замечал на нём то, что можно было бы принять за парфюм. Возможно, тот просто не пользовался ими, или аромат был настолько лёгким, что выветривался за час, оставляя только то, что шло от самого тела и одежды. Но были другие запахи, которые преследовали Пака постоянно, вплетаясь в воспоминания о нём. Мятная жвачка. Тот жевал её постоянно, особенно когда нервничал или злился, и после сигарет. Этот холодный, свежий запах всегда предшествовал его появлению, смешиваясь с резковатым ароматом чёрного кофе, который он пил литрами, судя по пустым стаканам дома. И табак. Горьковатый дым сигарет с ароматом ванили и карамели, которым пропахла его куртка. Мята, кофе, табак. Простая, грубая, но до одури притягательная комбинация. Она была частью Хонджуна, такой же неотъемлемой, как его колючий взгляд. Его взгляд скользнул по стеллажам и наткнулся на другой отдел — уходовая косметика. Крема, лосьоны, бальзамы. Он задержался на нём, и в голове вдруг чётко сформировалась мысль. Он тогда сказал Хонджуну про крем в шутку, но сейчас эта шутка вдруг обернулась вполне конкретным желанием. Он представил, как тот будет морщиться и отбрыкиваться, но потом, оставшись один, может быть, всё-таки воспользуется. Просто потому, что руки действительно сохнут. — Сонхва? — голос Дживон вырвал его из задумчивости. Она стояла рядом с охапкой пробников и смотрела на него с любопытством. — Нашли что-то интересное? — У меня крем для рук закончился. Стоит взять новый. Он шагнул к витрине с уходовой косметикой. Его взгляд пробежал по баночкам и тюбикам, выхватывая знакомые бренды. Он выбрал небольшую коробочку с кремом, в составе которого был пантенол. Без резкого запаха, почти нейтральный. Дживон, наблюдавшая за тем, как он внимательно изучает состав на коробочке, вдруг рассмеялась. — Честное слово, мне ещё ни с кем не было так увлекательно ходить по магазинам, как с вами сегодня. Вы замечаете такие детали, о которых я бы даже не подумала. И при этом не навязываете своё мнение. Я с подругами хожу, они или ноют, что устали, или тащат меня и требуют честного мнения, а потом обижаются, если я говорю не то, что они хотели услышать. Сонхва слушал её с лёгкой, вежливой улыбкой, но внутри отметил, как легко и естественно она раскрывается. — Это приятно слышать, — сказал он мягко. Она вдруг хитро прищурилась и, наклонив голову к плечу, спросила с лукавой улыбкой: — Слушайте, а не хотите стать моей подружкой? Тот замер на долю секунды, и его брови дрогнули в искреннем удивлении. — Простите? — Ну, в смысле, — она уже смеялась, прикрывая рот ладошкой. — Подружкой для шопинга! Потому что с подругами у меня как-то не складывается. Она развела руками, изображая полную беспомощность, но глаза её смеялись. — Так что скажете? Беру вас в подружки? Обещаю не нагружать своими проблемами чаще раза в неделю. — Боюсь, из меня вышла бы неважная подружка, — ответил он с улыбкой. — Я слишком много работаю и слишком мало сплетничаю. — А кто сказал, что подружки должны сплетничать? — парировала она. — Подружки должны слушать и понимать. А с этим у вас, кажется, полный порядок. Она сделала паузу и добавила уже серьёзнее. — Я правда очень рада, что мы сегодня сходили. Спасибо вам. Вы даже не представляете, как мне этого не хватало. Просто поговорить с кем-то. — Взаимно. Дживон, всё ещё с счастливой улыбкой, которая делала её моложе, взяла с витрины заветную коробочку с флаконом. Она решительно направилась к кассе, и Сонхва последовал за ней, держа в руке крем. Его шаги были бесшумными, она цокала каблучками чуть быстрее, но когда они подошли к кассе, она инстинктивно притормозила, пропуская его вперёд. — Идите, идите, — махнула она рукой. — Я пока ещё раз полюбуюсь на своё сокровище. Тот не стал спорить. Он положил коробочку с кремом на ленту. Кассирша ловко смахнула её и приняла оплату. Он отошёл в сторону, уступая место коллеге, и убрал коробочку в карман пальто. — Кстати, в следующий раз пойдём выбирать мне помаду. Там ещё веселее! Предупреждаю заранее. Сонхва шёл за ней, позволяя себе эту редкую роскошь — просто существовать, не играть, не манипулировать. Хотя бы несколько минут.

***

Пак припарковался у своего дома, заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Он уже взялся за ручку двери, собираясь выйти, когда взгляд скользнул по зеркалу заднего вида и упёрся в ярко освещённую круглосуточную аптеку через дорогу. Неоновая вывеска горела назойливо. Он завис, прикидывая. Сонхва потратил все свои лейкопластыри на Сана. Бинты закончились на Хонджуне. Аптечка в его ванной, всегда такая аккуратная и полная, сейчас, должно быть, была обанкрочена. Он вышел из машины, хлопнул дверью и, сунув руки в карманы пальто, быстрым шагом направился к переходу. Светофор мигал зелёным, и он почти побежал, длинное пальто развевалось на ходу. В аптеке было тепло и пахло лекарствами, тем любимым запахом, который Сонхва знал до мельчайших нюансов. Он двинулся вглубь, к знакомым полкам с перевязочными материалами. Его пальцы уверенно скользили по коробкам. Бинты — широкие и узкие, на всякий случай. Рулон лейкопластыря на тканевой основе, он дышит лучше. Антисептик. Пара упаковок пластырей. Он собрал всё это в небольшую корзинку, которую взял у входа, и уже собирался повернуть к кассе, когда его взгляд упал на соседний стенд. Ровные ряды коробочек. Презервативы. Лубриканты. Всё разложено по размерам и по брендам. Он смотрел на этот стенд и чувствовал, как где-то в затылке начинает пульсировать мысль, которую он пытался игнорировать последние несколько дней. О том, что тот презерватив был, мягко говоря, неидеального размера. В голове проносились обрывки мыслей, которые он пытался выстроить в логическую цепочку. Зачем ему это? Сейчас? Просто так, на всякий случай? Вдруг пригодится? Он думал о том, что у него никогда не было в этом необходимости. Ни разу. Все эти годы — учёба, работа, пациенты, одиночество. Ему это было просто… не нужно. А теперь, глядя на стенд, он вдруг физически ощутил, что это «не нужно» больше не работает. Пальцы сами потянулись к полке с лубрикантами. Он взял нейтральный, покрутил в руках, изучая состав, будто это был очередной препарат. Сонхва взял пачку презервативов среднего размера и положил в корзинку. Он уже собрался развернуться, сделать шаг к кассе и покончить с этим занятием. И не смог. Он стоял, глядя в корзинку на пачку. Он снова повернулся к стенду, и его пальцы легли на коробку с размером побольше. Пачка отправилась в корзинку вслед за первой. Он глубоко вздохнул, поправил пальто и твёрдым шагом направился к кассе. Мужчина с усталыми глазами скользнул равнодушным взглядом по содержимому его корзинки. Сонхва выложил всё на прилавок с невозмутимым лицом человека, который покупает бинты и лейкопластыри, а заодно прихватывает пару-тройку интимных принадлежностей просто потому, что они попались на глаза. Он расплатился картой, сложил покупки в небольшой пакет и вышел из аптеки. Воздух был свежим, холодным, и Сонхва позволил себе на мгновение задержаться под козырьком, глядя на небо. Пальцы сжимали ручку пакета. Он не знал, будет ли следующий раз. Не знал, захочет ли Хонджун снова. Но, наверное, это было неважно. Он уже собрался выйти из-под козырька аптеки, когда в кармане пальто требовательно завибрировал телефон. Он вытащил его, глянул на экран. Одно непрочитанное сообщение от Хонджуна. «Ты долго там?». Пак остановился прямо на тротуаре, глядя на эти слова. Просто вопрос, но почему-то от него внутри разлилось что-то тёплое, вопреки холодному ветру. Он набрал ответ: «Я иду домой. Нужно привести себя в порядок, потом приеду». Отправил и сунул телефон обратно в карман. Пересёк дорогу быстрым шагом, нырнул в подъезд. В лифте он позволил себе на мгновение прикрыть глаза, прислонившись спиной к холодной зеркальной стене. Усталость накатывала волнами, от недосыпа, от эмоций последних дней, от бесконечного напряжения, в котором он жил уже несколько недель. Дверь квартиры щёлкнула, впуская его в тишину. Сонхва шагнул через порог, разулся, аккуратно поставил ботинки на полку и сразу снял пальто. Пакет из аптеки он занёс на кухню, поставил на стул у стола. Даже не взглянул на него. Мысли были уже не здесь. Он вышел из кухни и направился в ванную, по дороге расстёгивая пуговицы рубашки. Пальцы двигались быстро, привычно, одна за другой, и ткань распахнулась, обнажая кожу груди. Рубашка сползла с плеч, и он бросил её на стиральную машину. Пак включил воду, подождал пару секунд, пока она нагреется, и шагнул под тугую струю. Горячая вода обожгла кожу, смывая усталость, запахи этого длинного дня. Он запрокинул голову, позволяя воде стекать по лицу, по шее, по груди. Он намылился быстро, без обычной своей неспешности. Смыл пену, выключил воду. Вышел, замотав полотенце вокруг пояса. В спальне было прохладно. Сонхва прошёл к шкафу, открыл дверцу. Взгляд скользнул по аккуратным рядам одежды, по полкам с идеально сложенными вещами. Он потянулся к вешалке с чёрной кофтой и достал джинсы. Оделся быстро, но аккуратно. Кофта приятно обняла тело, ещё хранящее тепло душа. Джинсы сели как влитые. Он провёл ладонями по лицу, растирая усталость. Пальцы нажали на переносицу. Он вышел из спальни и побрёл на кухню. Пакет на стуле так и стоял нетронутым. Сонхва подошёл к столешнице, нажал на кнопку чайника, и тот послушно загудел, начиная греть воду. В голове было пусто и хорошо. Просто постоять, дождаться, пока закипит, заварить чай. Стук в дверь разорвал тишину. Он вздрогнул и резко повернул голову к входу. Быстрыми шагами прошёл в прихожую и прильнул к глазку. Пак моргнул. Удостоверившись, что галлюцинации его не посещают, он отодвинул задвижку и открыл дверь. Хонджун стоял на пороге, привалившись плечом к косяку. Переодетый в бесформенную черную футболку и потёртые джинсы. — Ты, я смотрю, не торопишься, — сказал он вместо приветствия. Сонхва посторонился, пропуская его внутрь, и закрыл дверь. — Что-то случилось? — спросил он, глядя, как тот топчется в прихожей, оглядываясь. — Ничего не случилось. Пак задержал на нём взгляд на секунду дольше, чем требовалось. Потом развернулся и пошёл на кухню. — Как остальные? — спросил он через плечо, заходя на кухню и подходя к чайнику, который уже щёлкнул, вскипев. — Проснулись? Как себя чувствуют? Хонджун прошёл за ним, остановился на пороге кухни, прислонившись к стене. Скрестил руки на груди. — Есан с утра пораньше свалил куда-то, — сказал он, глядя, как тот достаёт кружку. — Никому ничего не сказал. Кружка застыла в его руке. Потом он опустил её на столешницу и потянулся к заварке. — Остальные уже вовсю обсуждают расследование. Сидели, уткнувшись в бумаги, и строили теории. Юнхо этот… Влился, видимо. Сонхва слушал, кивая. Он положил заварку в кружку и залил кипятком. Пар поднялся лёгким облачком. Он потянулся к кружке, собираясь сделать первый глоток, и в этот момент что-то белое легло на столешницу рядом с ней, почти касаясь его пальцев. Лист бумаги. С отчётливо видной круглой печатью. Пак застыл, его рука так и зависла над кружкой. Он медленно перевёл взгляд с листка на Хонджуна. Тот стоял рядом, скрестив руки на груди, всем своим видом выражая глубочайшую степень недовольства. Он медленно опустил взгляд обратно на листок. Печать. Крупная, синяя, с гербом и названием медицинского учреждения. Печати от врачей и подписи. И текст, заполненный от руки: результаты анализов, заключения специалистов, отметка о прохождении полного медицинского обследования. Сонхва смотрел на этот листок, и в его голове медленно прокручивались события последних дней. Вся эта суета, стресс, похороны, Чонхо и Есан… И где-то на задворках памяти, почти забытый, остался их спор. Тот самый, на который он согласился с такой лёгкостью, зная, что выиграет. — Шутишь, что ли? — Он поднял взгляд на Хонджуна. — А выглядит как шутка? — огрызнулся тот. — Ты же хотел справку. Получай. Пак всё ещё держал листок в руках, пробегая глазами по строчкам. Всё чисто. Абсолютно. — Я забыл про это, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Честно. Совсем вылетело из головы. — Ты знаешь, что я пережил? Врач пихнул мне палку в член. Самую настоящую палку. Тонкую, длинную, блять, палку. Сонхва поморщился, но не от отвращения, а скорее от сочувствия. Он прекрасно знал эту процедуру. — Это называется уретральный соскоб, — поправил он машинально. — Мне плевать, как это называется! — взорвался Хонджун, размахивая руками. — Я чуть не умер там! Пак не выдержал. Усмешка вырвалась сама собой — короткая, тихая, но от этого не менее заметная. Он быстро прикрыл рот ладонью. — Ты че ржешь? — Я действительно забыл, — повторил Сонхва. — А ты… молодец. Впечатляет. — Молодец? — Хонджун выхватил листок у него из пальцев, комкая края. — Мои нервы, моя психика, моё мужское достоинство — всё пострадало. Не говоря уже об уретре, куда мне эту палку засовывали. — А что ты хочешь, чтобы я сказал? — Я хочу компенсацию за мои потраченные нервы. — Какую именно? Ким дернул его за воротник черной кофты, притягивая к себе. Пак качнулся вперед, упираясь свободной рукой в столешницу, и оказался в опасной близости от его лица. — Хочу воспользоваться своей сранной справкой, — выдохнул он ему в губы. — О том, что я не блохастый и не спидозный. Могу теперь трахаться без резинки, если захочу. Сонхва моргнул. Уголок его губ дрогнул, и он позволил себе легкую улыбку. — И вообще, ты меня бесишь. Неимоверно, — заключил Хонджун. Он потянулся вперед и легонько укусил психотерапевта за нижнюю губу, оттягивая ее, прежде чем отпустить. Зубы скользнули по чувствительной коже, кольцо царапнуло. Руки Сонхва опустились с поверхности стола и легли на талию Хонджуна, пальцы сомкнулись на ткани футболки. Он смотрел в эти нахальные глаза всего в нескольких сантиметрах и не мог отвести взгляд. Губы встретились в мокром поцелуе. Языки сплелись, дыхание смешалось, и Ким, не прекращая, запустил ладони под его кофту. Пальцы скользнули по голой коже поясницы, по напряженным мышцам спины, впиваясь. Сонхва выдохнул ему в рот и опустил лицо, утыкаясь носом в изгиб чужой шеи. Вдохнул глубоко, почти жадно, и замер. Запах геля для душа. Свежий, чистый, с легкой горчинкой цитруса. — Ты все-таки послушался совета, — пробормотал он ему в шею, губами касаясь горячей кожи. — Заехал домой. Хонджун дернулся, но не чтобы отстраниться, а скорее от неловкости. Его пальцы сильнее вцепились в чужую спину. — А то ты бы меня заебал, — сказал он. — Сидел бы тут и ныл, что я грязный. Он отступал назад, увлекая Сонхва за собой, пока его ягодицы не уперлись в край стола. — Нытье твое я бы не выдержал. Лучше уж сразу помыться, чем слушать твои лекции. Губы Пака прижались к шее, сначала пробуя на вкус, а потом он позволил себе приоткрыть рот и провести языком по бьющейся жилке. Рука Кима взметнулась вверх и зарылась в светлые волосы. Пальцы сжали пряди у корней, приятно потягивая, привлекая внимание. Сонхва смотрел на него затуманенным взглядом. Хонджун задержал на нём взгляд на секунду, и его собственное лицо исказило странное выражение. — Слушай сюда, — сказал он. — Я тут подумал. Раз уж ты у нас нецелованный и вообще весь из себя неопытный… Он запнулся, скользнул взглядом куда-то в сторону, на чайник, на кружку с остывающим чаем. Куда угодно, лишь бы не смотреть в эти огромные глаза, которые сейчас изучали его с особой внимательностью. — Короче, — выдохнул он решительно. — Я готов уступить. — В каком смысле уступить? — брови Пака медленно поползли вверх. — В прямом, — огрызнулся Хонджун. — Можешь попробовать побыть сверху. Сонхва смотрел на него, не моргая. В его глазах сейчас читалось искреннее удивление. Он даже рот приоткрыл, собираясь что-то сказать, но Хонджун перебил его, резко стягивая с себя куртку. — Только не воображай себе ничего, — прошипел он, глядя на него исподлобья. — Я, вообще-то, никому не даю себя в принимающей роли. Мне это не нравится, понял? Быть снизу — не моё. Так что считай, что тебе охуеть как повезло. Пак медленно поднял руки и положил ладони на столешницу по обе стороны от чужих бёдер, заключая его в клетку своих рук. Наклонился ближе, почти касаясь губами его щеки. — С чего ради такие перемены? Тот дёрнулся, пытаясь отстраниться, но места не было. Сзади стол, спереди Сонхва. — Заебался как собака. Не хочу сегодня напрягаться. — Тогда нам стоит дойти до кровати, — прошептал он, вдавливаясь губами в разгоряченную кожу. — Там комфортнее. Но Хонджун вместо ответа резко развернулся к нему спиной. Сонхва завис, но тут же почувствовал, как чужая спина прижимается к его груди, как ягодицы упираются в его пах. Пальцы Хонджуна тем временем уже возились с пряжкой собственного ремня, расстёгивая джинсы. — Однотипный секс — это скучный секс, — он бросил это через плечо, даже не глядя. Пальцы его тем временем справились с пряжкой, и ремень со звоном выскользнул из шлевок. Его руки так и застыли на талии Кима, не решаясь двинуться дальше. Он смотрел на чужой затылок, на рыжие пряди. — А трахаться, — продолжил тот, и в его голосе явственно прорезалась та самая ехидная усмешка, — можно где угодно. Хоть на потолке. Он повел плечами, будто стряхивая напряжение, и его лопатки под тонкой тканью футболки на мгновение прижались к груди Сонхва. Сонхва выдохнул почти беззвучно. Его руки скользнули вверх по чужому торсу, обхватывая поперек груди, прижимая его к себе крепче. Он уткнулся носом в его волосы. — Теперь я понимаю, — прошептал он куда-то в макушку, — почему у тебя постоянно болит спина. — Зато я креативный, не то что некоторые, — огрызнулся Хонджун, но беззлобно, скорее для порядка, но сам в этот момент сильнее прогнулся в пояснице, вытягиваясь на столе и складывая руки под щеку. И только потом с ленивой грацией повернул голову, глядя на Сонхва через плечо. Взгляд его был прищуренным. Ягодицы его при этом плотно прижимались к Сонхва почти издевательски. Пак прижался к нему всем телом, чуть наклоняясь. Его пальцы скользнули вниз, нащупывая торчащие шлевки джинсов, уже расстегнутых, но все еще держащихся на бедрах. Он взялся за них, потянул вниз, и ткань послушно поползла, открывая взгляду гладкую кожу поясницы, ямочки над копчиком. — Должен ли я тогда показать тебе свою справку? — Да пошёл ты со своей справкой, — язвительно ответил он. — Ты слишком чистоплотный, чтобы подцепить какую-нибудь заразу. — Ты уверен, что хочешь без презерватива? — Перестань пиздеть, — голос Хонджуна сочился ядом. — Настроение все убьёшь, и я пойду дрочить в одиночестве. Пальцы Сонхва скользнули вниз по пояснице, цепляясь за край боксеров. Он стянул их медленно, позволяя ткани соскользнуть по ногам и упасть куда-то на пол, к джинсам. Его ладони легли на обнажившиеся ягодицы. Он провёл ими по коже, разминая. — Руки не распускай, — буркнул тот в столешницу. — И пальцами меня растягивать не надо. Сонхва снова завис. Его брови дрогнули и поползли вверх. — Прости? — Ты глухой? — огрызнулся он. — Я сказал, не надо меня растягивать. Я сам всё сделал. Пак смотрел на линию позвоночника, уходящую вниз, к пояснице, к ягодицам, которые только что касались его ладоней. И до него с лёгким скрипом доходил смысл сказанных слов. Уголок его губ дрогнул в усмешке. — Ты, видимо, действительно очень устал, — сказал Сонхва. — Приятно знать, что ты так… заинтересован. — Я заинтересован только в том, чтобы ты поторопился и перестал уже базарить. — Я заходил в аптеку. — Он чуть мотнул головой в сторону, указывая на пакет, всё ещё стоящий на стуле у стены. — Купил лубрикант. Хонджун резко приподнялся на локтях и снова обернулся. В его глазах плескалось неподдельное удивление, смешанное с подозрением. — С хера ли? — И презервативы, — добавил он ровно. — На всякий случай. — С чего ты взял, что мы будем продолжать трахаться? С того, что я дал тебе один раз перепихнуться, ты сразу решил, что теперь у нас будет регулярный секс? — Я тебе не нравлюсь как секс-партнёр? Хонджун открыл рот и сразу же закрыл. Он не знал, что ответить. Сказать «нет» — соврать, причём настолько очевидно, что даже самому противно. Сказать «да» — признать то, что он упорно пытался отрицать все эти дни. Что Сонхва ему нравится. Во всех смыслах. Даже слишком. — Щас кто-то допиздится, я встану, надену штаны и уйду. И будешь ты тогда со своим лубрикантом и презервативами сам развлекаться. — Я не выпущу тебя из моей квартиры. И прежде чем Хонджун успел возразить, флакон тихо чпокнул, открываясь, и Сонхва щедро выдавил прозрачную смазку себе на пальцы. — Я бы твою квартиру разне… Он не договорил. Потому что прохладные пальцы Сонхва коснулись его сзади и, не встречая сопротивления, мягко скользнули внутрь. Хонджун вздохнул со свистом, и его тело само прогнулось в пояснице. Голова упала на сложенные руки, лоб прижался к предплечьям. — Я же сказал, — выдавил он сквозь зубы, — что я растянутый. Пальцы застыли внутри, не двигаясь. Пак смотрел на его спину, на то, как напряглись мышцы, как тот вцепился пальцами в собственные предплечья. — Мне кажется… тесновато, — задумчиво произнёс он, осторожно двигая ими внутри, ощупывая стенки. Свободная ладонь Сонхва легла ему на талию, пальцы впились в кожу, фиксируя, не давая дёрнуться или уйти. И в тот же миг другой палец осторожно присоединился к остальным, проникая глубже. Хонджун прикусил губу, вдавливаясь лбом в собственные руки. Зубы сжались так, что кольцо впилось в плоть, но он сдержал рвущийся наружу звук. Он чувствовал это каждой клеткой — разницу. Ту самую, о которой даже не думал, когда предлагал Сонхва этот долбанный спор. Его собственные пальцы, короткие, привыкшие к карандашам и кистям, сейчас казались себе смешными по сравнению с этими длинными, прохладными, которые погружались в него с пугающей уверенностью. — Нормально? — голос психотерапевта раздался над самым ухом, и Ким почувствовал, как тот склонился ниже, почти касаясь губами уха. Нос Сонхва ткнулся в хрящ уха, туда, где в сережка тускло блестела, и тот вздрогнул от неожиданного прикосновения. — Не тяни резину, — выдавил он. — Хватит уже… Пак не ответил. Вместо этого он чуть согнул пальцы внутри, ровно настолько, чтобы подушечки зацепили тот самый бугорок, который знал каждый студент-медик. Хонджун не успел среагировать. Не успел зажать рот, не успел превратить этот звук в ругательство или стон, прикрытый матом. Из его горла вырвалось нечто, чего он сам от себя не ожидал, — тихий, задавленный, почти жалобный всхлип, который он тут же попытался задушить, вжавшись лицом в предплечья. Сонхва хотел услышать это снова. Он наклонился ниже. Его зубы сомкнулись на металлическом кольце в хряще уха. Пальцы внутри при этом снова надавили на простату, выбивая из того ещё один сдавленный звук. Ким дёрнулся, но тело предательски выгнулось навстречу, принимая давление глубже. — Прекрати, блять, туда давить… — Почему? — прошептал Пак. — Тебе же нравится. — Идиота кусок… Я же так быстро кончу, — выдохнул он сквозь зубы. Пак неохотно разжал зубы, отпуская ухо. Но пальцы не убрал, замер внутри, давая тому перевести дух. — Ты просил не медлить. — Просил трахнуть, а не на простату давить, как проктолог. Пальцы задумчиво поглаживали чувствительную точку, пока Сонхва наблюдал за реакцией Хонджуна. Тот лежал, уткнувшись лицом в сгиб локтя, его дыхание было тяжёлым и рваным. — Может, повернёшься ко мне? — спросил психотерапевт. — Иди к чёрту. — Почему? — Потому что! — отрезал Хонджун. — Я и так уже иду на охуеть какие уступки. Сонхва не стал настаивать, вместо этого он начал вынимать пальцы. Ким почувствовал это движение, пустоту, которая образовывалась внутри, когда последняя фаланга покидала его тело. Он завис, невольно прислушиваясь к своим ощущениям, и в этой тишине, заполненной лишь их дыханием, услышал, как тот возится сзади. Шорох ткани. Звук расстегиваемой ширинки. Ким сглотнул, вцепившись пальцами в стол. Он уже начинал жалеть, что ввязался в эту авантюру. Но где-то в самом потаённом уголке сознания, которое он никогда бы не признал вслух, жила мысль, что он думал об этом. Представлял. И не раз. Тёплое и влажное прикосновение к ягодицам заставило его вздрогнуть. Член Сонхва скользнул по ложбинке, и Хонджун непроизвольно прогнулся сильнее, подставляясь. Пак одной рукой придерживал себя за основание, направляя, а другой продолжал гладить чужую поясницу, разминая напряжённые мышцы. Он бесконечно медленно начал давить. Головка коснулась, раздвигая тугое кольцо мышц. Хонджун выругался в стол. Пак вошёл ровно настолько, насколько позволяло сопротивление. Его брови сошлись к переносице, дыхание перехватило от этого ощущения. Он прикрыл глаза на мгновение, позволяя себе привыкнуть, чувствуя, как Хонджун под ним пытается дышать ровно. Сонхва подался вперёд, погружаясь ещё на несколько сантиметров. Теснота была невероятной. Ладонь на пояснице скользнула выше, по позвоночнику, между лопаток, и замерла. — Блять, — выдохнул Ким. — Давай уже… не томи… Он и правда не торопился. Вместо того чтобы рвануть вперёд, как того требовало всё его тело, Сонхва неторопливо начал погружаться глубже. Он вошёл до конца, и все его тело схватило напряжением от желания двигаться, но он стоял неподвижно, чувствуя, как внутри мышцы то сжимаются, то расслабляются. Он обхватил Хонджуна поперёк живота, прижимая его спину к своей груди. Одна рука легла на напряжённый пресс, пальцы скользнули по коже, поглаживая. Вторая скользнула вверх, к груди, придерживая. Психотерапевт уронил голову в изгиб чужой шеи. — Ты как? — прошептал он. — Лучше всех. Сонхва улыбнулся и чуть приподнял голову, заглядывая через плечо Хонджуна, пытаясь увидеть его лицо. Он совсем чуть-чуть качнул бёдрами, проверяя. Ким дёрнулся, и из его горла вырвался короткий писк. Усмешка вырвалась сама собой, и он уткнулся носом в его шею, пряча эту улыбку, но плечи его дрогнули. — Ты издаешь забавные звуки, — прошептал он ему в самое ухо, и в его голосе явственно слышалась улыбка. Рука Хонджуна, до этого вцепившаяся в край стола, вдруг взметнулась вверх. Пальцы впились в волосы Сонхва на затылке, сжали пряди у корней, притягивая его голову ближе к себе. — Ещё одно слово, — прошипел он, задыхаясь, — и я тебе яйца оторву. Понял? — Понял, — он смотрел на это разгорячённое, злое, прекрасное лицо. — Двигайся быстрее, — приказал он, всё ещё сжимая его волосы. — Или я сам сделаю всё как надо. — Как скажешь, — выдохнул он и, перехватив его за талию поудобнее. Сонхва сдвинулся назад и снова погрузился плавным, глубоким движением, впечатываясь бедрами в упругую плоть ягодиц. Пальцы скользнули по груди дальше. Вторая рука крепче сжала талию, фиксируя и прижимая к себе. Он прикрыл глаза, выдыхая прямо на ткань задранной футболки на спине. Хонджун рвано вздохнул. Его пальцы, до этого вцепившиеся в волосы, разжались и безвольно скользнули вниз, находя опору на гладкой поверхности стола. Он уронил голову, пряча лицо. Пак двигался не размашисто, но с глубиной, от которой у того разъезжались локти. Его пальцы нашли край задранной футболки Кима и потянули её выше, оголяя спину, обнажая линию позвоночника. Он наклонился, прижимаясь губами к ямке между лопатками. Ким прогнулся в спине сильнее, потягиваясь. Сонхва слегка отстранился, ровно настолько, чтобы увидеть изгиб. Его взгляд скользнул от плеч, сужающихся к талии, по ложбинке позвоночника, уходящей вниз. Его ладонь, только что гладившая грудь, медленно поползла по спине, пальцы прошлись по каждому позвонку, ощупывая. Он нахмурился, и задумчивая складка легла меж его бровей. В следующее мгновение он подался с силой вперёд, вбиваясь, заставляя Хонджуна сдавленно всхлипнуть. Сонхва снова склонился, продолжая двигаться, задумчиво провёл пальцами по позвоночнику ещё раз, от копчика до самой шеи, отмечая отклонение от оси. — У тебя искривление позвоночника, — выдохнул он куда-то между лопаток. Голос был ровным, но сбивающееся дыхание выдавало его с головой. — Второй степени, судя по всему. — Ты решил сейчас мне об этом сообщить? — Ким тяжело вздохнул, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. — Я заметил еще в прошлый раз. Твоя асимметрия плеч заметна. — И что ты предлагаешь? — прошипел он. — Прямо сейчас курс массажа? Пальцы Сонхва, скользившие по его позвоночнику, вдруг надавили под лопатками целенаправленно, сильно, туда, где обычно концентрировалась боль. — Я переживаю, — сказал он. — Ты начал жаловаться на боли в спине. В голове не укладывалось. Этот человек сейчас буквально вбивался в него сзади и при этом переживал? О его гребаной спине? О том, что он жалуется? Сонхва лишь сильнее сжал пальцы на его талии и двинулся глубже, проезжаясь по простате с такой точностью, будто всю жизнь только этим и занимался. Хонджун протяжно промычал, вжимаясь лицом в собственные руки. Он упёрся лбом в столешницу, чувствуя, как по позвоночнику разбегаются мурашки, как плавится где-то внизу живота тугой узел. Быть снизу… Наверное, не так уж и плохо. Если честно, совсем не плохо. Даже охренеть как хорошо. Но бесило, что Сонхва даже в таком положении умудрялся думать о нём. Бесило, что он замечает эти сранные искривления и боли в спине, когда сам Хонджун старался не придавать им значения. Бесило, что он переживает. Кто его просил переживать? Зачем ему это? Какая разница, болит у него спина или нет? Зачем Сонхва, с его идеальной квартирой, идеальными манерами, идеальным характером, Хонджун, с больной спиной, с тараканами в голове и с членом в заднице, который сейчас двигался в нём так, что хотелось выть? Но вместе с ненавистью и бешенством в голове пульсировало другое, то, что он никогда не скажет вслух. Хорошо. Ему было хорошо. Очень. Несмотря на дурацкие разговоры, несмотря на эту ненужную заботу, которая раздражала больше всего на свете. Сонхва был везде. Внутри него. В запахе, который пропитал его футболку. В голосе, который шептал что-то про сколиоз прямо ему в спину. И Хонджун с ужасом понимал, что смирился с этой его дотошностью. Каждое движение глубокое, медленное, дьявольски точное проталкивало его всё ближе к краю, но этого было недостаточно. Слишком размеренно. — Давай… шустрее, — он с усилием повернул голову, насколько позволяла поза, и его взгляд через плечо встретился с глазами Сонхва. Тёмными, бездонными, расширенными от возбуждения, но по-прежнему внимательными. Тот не ответил. Только уголок его губ дрогнул в мягкой улыбке. И темп ускорился, толчки стали резче, вколачивая его в столешницу. Ким задержал дыхание, вцепившись пальцами, чувствуя, как по позвоночнику разбегаются искры. И тут ладонь Пака скользнула вниз по его животу, пальцы обхватили его член. Хонджун дёрнулся, и из горла вырвался звук, который он точно не планировал издавать. Ноги подкосились сами собой. Он согнул локти, погружая пальцы в собственные волосы, хватаясь за что угодно. Тело подавалось назад навстречу, таз сам двигался в такт движениям чужой ладони. Он чувствовал себя… растекающимся. По столу, по этой проклятой кухне, по рукам Сонхва, которые держали его везде. Щека вжалась в поверхность, рот приоткрылся, ломая выдохи. Брови сошлись к переносице, сведённые от удовольствия, которое нарастало где-то внизу живота. — Нравится? — голос раздался над самым ухом, низкий, чуть сбившийся, но по-прежнему с этой его спокойной интонацией. — Ещё бы не нравилось, — выдохнул он хмуро. — Когда мой член дрочит кто-то другой, я обычно не жалуюсь. Усмешка Сонхва стала шире. Совсем чуть-чуть, но Хонджун, приоткрыв глаза, заметил. Этот засранец наслаждался. Его рука двигалась в том же ритме, по длине члена, сжимаясь у головки, поглаживая, дразня. — А в целом? — Пак чуть замедлил движения, но не остановился совсем, медленно скользя внутри и ладонью. Ким прикрыл глаза, пряча в веках то, что сейчас, наверное, читалось на его лице слишком откровенно. — Тоже… недурно, — выдавил он сквозь зубы. — Но если ты сейчас не перестанешь задавать вопросы и не доведёшь дело до конца, я лично прослежу, чтобы твой диплом психотерапевта аннулировали за профнепригодность. Сонхва не смог ничего ответить, только сдавленно промычал куда-то в затылок. Большой палец скользил по влажной головке, поглаживая, сжимаясь ровно настолько, чтобы Ким забыл, как дышать, и издавал тот самый звук — придушенный, почти жалобный, который Пак уже успел полюбить больше, чем следовало. Хонджун всхлипнул, не в силах сдержаться, когда простата снова оказалась под ударом, а пальцы на головке сжались в кольцо. Всё тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в столешницу так, что, казалось, отломают кусок. Тёплая влага залила чужую ладонь, тонкими струйками стекая на пол. Он замер на мгновение, ловя ртом воздух. Внутри него всё пульсировало, сжималось вокруг члена Сонхва, и каждый спазм отдавался дрожью в позвоночнике. Пак, словно через силу, разжал пальцы и упёрся свободной ладонью в стол рядом с его рукой. Его лоб коснулся чужого плеча, дыхание было тяжёлым, рваным. — Подожди… — выдохнул он куда-то в ткань, голос его был срывающимся. — Ещё немного. Пожалуйста. Он двинулся, стараясь не задевать тот самый бугорок, который только что довёл Хонджуна до исступления. Но даже так каждое движение отзывалось в теле дрожью. Ким сжимал зубы и терпел чувствительность. Сонхва чувствовал, как напряжение собирается где-то внизу позвоночника, как мышцы живота сводит от усилия сдерживаться. Он уткнулся лбом в спину, прямо между лопаток, и зажмурился. Он выгнулся, прижимаясь к нему так сильно, будто хотел слиться в одно целое. И выдохнул протяжно, с тихим стоном, который, наверное, Хонджун будет помнить ещё долго. Он постарался вовремя вынуть. Влага растеклась по чужой пояснице и скользнула вниз, к копчику, смешиваясь с потом и смазкой. Пак стоял так несколько секунд, не двигаясь, тяжело дыша ему в спину. Его руки медленно разжались, отпуская талию, и безвольно скользнули вниз, к бёдрам. Ким лежал щекой на столе, глядя в одну точку на стене, и пытался вспомнить, как дышать. Внутри всё пульсировало, ноги дрожали, и если бы не стол, удерживающий его на весу, он бы, наверное, сполз на пол. Сонхва прижался носом к влажному затылку. Пыхтение Хонджуна было неровным, с хрипотцой. — По ногам пиздец неприятно стекает, — проворчал тот в столешницу, не поднимая головы. — Сейчас вытру. Он выпрямился и, не отходя далеко, дотянулся до подставки на столешнице, где лежали обычные кухонные салфетки. Первым делом он провёл салфеткой по пояснице Хонджуна, стирая влажные следы. Потом опустился ниже, аккуратно промокая кожу на ягодицах и внутренней стороне бёдер, откуда всё ещё тонкими струйками стекало. Тот вздрагивал от каждого прикосновения, но молчал, только сильнее вжимался щекой в столешницу. Закончив с ним, Сонхва привёл в порядок себя. Быстро стёр остатки смазки и собственной влаги с живота и бёдер, скомкал использованные салфетки и отложил их в сторону. Надо будет потом выбросить. Он посмотрел на Кима. Тот так и стоял, не поднимаясь, уткнувшись лицом в стол, с закрытыми глазами. Пак шагнул ближе и, просунув руки под его подмышки, обхватил его за грудь. Прижал к себе, медленно поднимая из согнутого положения. Тот позволил себя приподнять. Ноги дрожали, в спине приятно ныло, и он без сил откинул голову назад, на плечо Сонхва. Затылок уютно устроился в ложбинке между ключицей и плечом. — Палка в члене… того стоила, — пробормотал он, не открывая глаз. — Если честно. Сонхва усмехнулся. Его руки скользнули вниз по груди Хонджуна, по животу, к паху. Ладони легли на бёдра, а потом одна из них мягко обхватила его член, всё ещё чувствительный. Салфетка в пальцах промокнула остатки влаги. — Не трожь, — тот дёрнулся всем телом. — Я осторожно, — прошептал Пак ему в висок, продолжая своё дело, но Ким всё равно вздрагивал при каждом движении. Закончив, он отбросил салфетку и снова обхватил его поперёк груди, прижимая к себе крепче. Он уткнулся носом в висок, вдыхая его запах. — Мне очень понравилось, — сказал он тихо, почти шёпотом. Хонджун нахмурился. Даже с закрытыми глазами было видно, как сдвинулись его брови, означая глубочайшую степень недовольства собой, тем, как ему на самом деле хорошо и как трудно это скрывать. Он стоял, прижимаясь спиной к его груди, чувствуя, как чужие руки обхватывают его поперек, и пытался игнорировать то, как приятно было вот так стоять в кольце этих длинных рук. — Сверху или снизу? — спросил он вдруг с ленивой интонацией. — И так, и так. Он ожидал чего угодно: что Сонхва скажет, что ему больше нравится сверху, потому что ему никогда не давали доминировать, или что ему комфортнее снизу, потому что нравится, когда берут над ним контроль. Но услышать, что ему нравится и то, и другое, было неожиданно. Хонджун открыл рот, собираясь выдать очередную колкость, и закрыл. Потому что, если честно, он и сам не знал, как ему нравилось больше. Он вообще редко кому позволял себя касаться, и уж тем более быть сверху. С Сонхва было по-другому. В прошлый раз, когда он был сверху, ему нравилось видеть этого засранца под собой. Видеть этого спокойного, собранного человека, ловить его сбитое дыхание, чувствовать, как он гнется под тобой, как пластилин, — это заводило неимоверно. Но сегодня… Было тоже очень хорошо. И в следующую секунду он резко повернул голову, насколько позволяла поза, и впился зубами в мочку уха Сонхва, где тускло блестела сережка. — Нихуя ты не невинный, — выдохнул он сквозь зубы, всё ещё сжимая мочку. — Пытал меня на столе, как какого-то подопытного кролика. Ещё и диагнозы ставил, пока трахал. У тебя совесть есть? По спине психотерапевта пробежали мурашки от этого укуса, от горячего дыхания, касающегося уха. Он прикрыл глаза, позволяя себе насладиться ощущением. — В минимальных количествах, — ответил он. — Но если бы я её совсем не имел, я бы не стал вытирать с тебя всё это. Хонджун фыркнул, отпуская его ухо. Он пошевелился в его руках, и это движение было совсем не похоже на попытку вырваться. Скорее, он просто устраивался поудобнее, хотя, казалось бы, куда уж удобнее. — Я очень хочу помыться, — сказал он в пространство перед собой. — И прилечь горизонтально. Желательно на что-то мягкое. Сонхва слушал этот поток усталого жалобного ворчания, и уголок его губ сам собой приподнимался. Его взгляд опустился вниз, и он заметил на полу, у ножки стола, прямо на идеально чистом светлом ламинате, была небольшая лужица. И несколько разрозненных капель вели от неё дорожку к тому месту, где они только что стояли. — Не хочешь протереть пол? — сказал он ровно. Ким дёрнулся в его руках, резко поворачивая голову. Его взгляд упал на лужу, на капли, на всё это безобразие. Брови взлетели к волосам, а затем медленно, угрожающе поползли вниз. — Чего? — переспросил он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Пол, — терпеливо повторил Сонхва, кивая на лужу. — Надо бы протереть, пока не засохло. — Это я должен вытирать? Это не по моей вине произошло! — он попытался развернуться к нему лицом, но в кольце его рук это было неудобно. — А по чьей же? — Пак наклонил голову, глядя на него с мягким недоумением. — По твоей! — выпалил он. — Если бы ты меня так не… Он запнулся, не договорив. Потому что продолжить фразу значило бы признать, что именно его реакция на действия Сонхва привела к такому. А признавать это вслух было выше его сил. — Инициатором сегодня был ты, — напомнил Сонхва. Ким отстранился, пытаясь найти достойный ответ, но вместо этого запутался ногой в собственных джинсах, которые всё ещё болтались где-то в районе щиколоток, прихватив с собой и боксеры. Он чертыхнулся, попытался удержать равновесие, схватился за Сонхва и, наконец, кое-как натянул всё это безобразие обратно на бедра. Джинсы сели криво, ширинка осталась расстёгнутой. — Ладно, — буркнул он. — Щас я тряпку найду и всё вытру. Он уже сделал шаг в сторону раковины, где висело полотенце, когда пальцы Пака сомкнулись на его запястье. — Я пошутил, — в его тёмных глазах танцевали смешинки, которые он даже не пытался скрыть. — Иди в ванную, я сам уберу. Хонджун замер, глядя на него с подозрением. — Ты че прикалываешься надо мной? — Немного. Хонджун открыл рот, собираясь выдать что-то язвительное, но вместо этого лишь фыркнул и закатил глаза. Он вышел в коридор, нашарил ручку двери в ванную и скрылся за ней, с силой хлопнув. Сонхва проводил его взглядом и только тогда позволил себе выдохнуть. Он быстро застегнул джинсы, подтянул ремень и первым делом подошёл к пакету из аптеки, который всё это время сиротливо стоял на стуле у стены. Вытащил влажные салфетки, которые пригодились, как оказалось, даже раньше, чем он думал. Он опустился на корточки перед лужей на полу. Она расползлась под столом причудливым пятном, затекла в стык между плитками ламината. Салфетки полетели в мусорное ведро под раковиной. Потом он взял свою кружку. Чай давно остыл, стал тёмным и неприглядным. Сонхва вылил его в раковину, тщательно сполоснул кружку под краном, поставил на сушку. Он опёрся ладонями о столешницу по обе стороны от раковины и замер, глядя прямо перед собой. Вода стекала тонкими струйками, собираясь в капли у сливного отверстия. Где-то за стеной шумела вода в душе, Хонджун мылся, ворчал там в одиночестве, наверняка проклинал всё на свете и его, в частности. А Сонхва стоял и думал. О том, как тот лежал на этом самом столе, уткнувшись лицом в сложенные руки, и позволял делать с собой всё, что угодно. Не просто позволял, а отвечал, двигался навстречу, выгибался, издавал те самые звуки, от которых у Пака внутри всё переворачивалось. Раньше, ещё до всего этого, он думал, что единственный способ касаться Хонджуна — это секс. Что только в порыве страсти, когда тот сам теряет голову, можно позволить себе эту роскошь — проводить пальцами по его спине, прижиматься губами к шее, обнимать и чувствовать ответное тепло. Что вне этого Хонджун будет отталкивать, огрызаться, уворачиваться от любой нежности, не привыкший к ласке. Он не был зависим от секса. Совсем. Если бы они никогда больше не занимались этим, Сонхва, наверное, пережил бы. Но мысль о том, что он больше никогда не сможет вот так просто обнять его, прижаться к нему, уткнуться носом в него, была невыносимой. Поэтому он прощупывал почву каждый раз. Хонджун всё ещё говорит, что не способен любить. Он всё ещё злится, огрызается, убегает от нежности. Но он остаётся. Он пришёл сам, без звонка, без приглашения. Он принёс эту справку, которую мог бы просто выкинуть и забыть. Он позволил сегодня то, чего, по его же словам, не позволял никому. Он привыкает. К его прикосновениям. К его присутствию. Он позволял себя обнимать. На диване в мастерской, когда Сонхва прижимался к его спине, Хонджун не сбежал, не вырвался, не послал его куда подальше. Он только бурчал что-то для своего же имиджа, но сам при этом зарывался носом в чужое запястье и дышал этим запахом, который, как оказалось, преследовал его везде. Он позволял себя поднимать, тащить, укладывать. Ворчал, огрызался, но позволял. И сейчас, стоя на кухне, слушая шум воды в ванной, Пак вдруг отчётливо понял: для Хонджуна, наверное, это не просто секс без обязательств. По крайней мере, ему хотелось так думать. Он опустил взгляд на свои руки, всё ещё сжимающие край столешницы. Пальцы были аккуратными, с ровно подстриженными ногтями, руки врача, привыкшие к прикосновениям, но редко получающие их в ответ просто так, без профессиональной необходимости. Интересно, думают ли они когда-нибудь друг о друге одновременно. Шум воды стих. Резкая тишина, повисшая за стеной, а через минуту щелчок дверной ручки и мягкие шаги босых ног по полу в коридоре. Сонхва медленно выпрямился и двинулся из кухни. В спальне горел только ночник на прикроватной тумбе, который он включил, когда вернулся. Этот свет сейчас выхватывал из полумрака край кровати, угол подушки и фигуру Кима. Тот лежал на животе, раскинувшись поперек постели, уткнувшись лицом в сгиб локтей. Влажные после душа рыжие волосы темнели у корней, тяжелыми прядями падали на лоб, закрывая глаза. Футболка сбилась на спине, открывая полоску бледной кожи. Ноги босые, одна чуть согнута в колене. Пак шагнул вперед. Кровать мягко прогнулась под его весом, когда он опустился на край рядом с чужими бедрами, поджав одну ногу. Тот даже не пошевелился, только носом чуть повел, утыкаясь глубже в сгиб локтя. Но через секунду один глаз приоткрылся и уставился на него снизу вверх. — Не мурыжь меня больше, — пробормотал он в подушку. — Я всё. Вырубился. — Мне тоже надо помыться, — сказал он тихо. — И нам бы вернуться в мастерскую. — Может, ну его… — всем своим видом он выражал глубочайшее нежелание куда-либо двигаться. Рука Сонхва сама собой потянулась к чужой спине. Пальцы легли на край сбившейся футболки, зацепили тонкую ткань и потянули вверх, обнажая позвоночник, лопатки, линию плеч. Хонджун даже не пошевелился, только когда ткань дошла до шеи, он нахмурился. Пальцы легли на выступающий позвонок в основании шеи. Тот дернулся, но тут же замер, чувствуя, как длинные пальцы надавливают, разминая затекшие мышцы. — Ты че творишь? — буркнул он в подушку, не поднимая головы. Его ладони легли на лопатки, обе сразу, накрывая их. Большие пальцы надавили на точки у позвоночника, и Хонджун выдохнул длинно и шумно. — Я переживаю за Есана, — сказал Пак негромко, продолжая разминать напряженные мышцы. Его ладони двигались уверенно, находя зажимы, продавливая узлы, которые копились годами. — И за то, как там остальные. Они не особо-то закадычные друзья. — Когда я уезжал, все было нормально. Есан тихо ушел, остальные сидели за бумагами. Так что смысла переживать нет. Пальцы скользнули ниже, к пояснице. Он надавил основанием ладони на напряженные мышцы вдоль позвоночника, и тот выпустил воздух со свистом. — Единственное, — продолжил Ким, чуть поворачивая голову, чтобы говорить было удобнее, — Минги все еще недолюбливает Сана. За версту чую его ебанное недовольство. Но если он что-то выкинет, я ему нос оторву. Сонхва замер на секунду, а потом мягко улыбнулся. — Ты, кажется, привязался к Сану, — сказал он негромко. Хонджун открыл глаза. Он смотрел куда-то в стену перед собой, на тени, которые отбрасывал ночник. В его взгляде не было обычной колючести, только задумчивость и легкая растерянность. — Я ни к кому не привязан, — сказал он. — Просто мне его жалко. Пальцы, до этого мягко разминавшие мышцы вдоль позвоночника, вдруг сменили тактику. Он собрал кожу на пояснице в складку и начал перебирать её подушечками пальцев, двигаясь от копчика вверх, к лопаткам. Щипки захватывали не только кожу, но и слой мышц под ней. Он дошёл до лопаток и снова спустился вниз, к пояснице. Щипки становились то сильнее, то слабее, подстраиваясь под напряжение мышц. Хонджун лежал тихо, только дыхание его становилось ровнее, и где-то на третьем проходе он позволил себе выдохнуть с удовлетворённым стоном. — Он же вообще ребёнок, — сказал он в подушку, возвращаясь к прерванной теме. — Ему ещё жить и жить, а он уже столько дерьма хлебнул. — Этому ребёнку двадцать три года, — заметил Пак. — Ну и что? — Хонджун чуть повернул голову. — Для меня он всё равно как замученный ребёнок, которому никто вовремя не помог. — А меня тебе не жалко? — Тебя? — переспросил он таким тоном, будто это было самое нелепое, что он слышал из уст Сонхва. — Ты вообще себя со стороны видел? Ты здоровый лось! Квартира своя, машина своя, жизнь в достатке, выглядишь так, что все бабы в клинике сохнут, даже мужики, наверное, заглядываются. Какого хрена мне тебя жалеть? Еще и вредный вдобавок. Пак, продолжая массировать его спину, лишь чуть склонил голову к плечу, глядя на него с терпеливым интересом. — В каком месте я вредный? У меня идеальный характер. Спокойный, уравновешенный, покладистый. Я вообще никогда не конфликтую. Хонджун резко приподнялся на локтях, разворачиваясь к нему. Глаза его горели негодованием. — Ты — покладистый? — переспросил он с таким сарказмом, что, казалось, сейчас ядом брызнет. — Ты самый упертый человек из всех, кого я знаю. Улыбаешься так, что хочется вмазать, говоришь таким тоном, будто я тут единственный идиот, и при этом делаешь вид, что ты не при делах! Ты своим спокойствием кого угодно до могилы доведёшь! Сонхва слушал эту тираду с невозмутимым выражением лица, и только в глубине его темных глаз плясали смешинки. Его пальцы на спине на мгновение замерли, а потом он чуть сместил руку. И, едва касаясь, провел кончиками пальцев по чужим ребрам. Короткие, аккуратно подстриженные ногти скользнули по голой коже, и Хонджун дернулся всем телом. Мурашки побежали по позвоночнику, вздыбив волоски на руках. — Че мурыжишь меня? — голос его дрогнул, и он резко обернулся, пытаясь поймать его руку. — Проверяю рефлексы, — невозмутимо ответил Сонхва. — Если ты сейчас продолжишь проверять рефлексы, — прошипел он, глядя на Сонхва исподлобья, — у меня опять встанет. — Это проблема? — Это будет уже твоя проблема, — огрызнулся Хонджун. — Потому что я тогда не дам тебе помыться и не пущу в мастерскую до утра. А я знаю, что это будет для тебя трагедия. — Звучит как неплохой план.

***

Запах перегара, соджу и вчерашней еды выветрился, сменившись ароматом свежесваренного кофе, который Сонхва, уезжая по срочным делам, оставил в картонной подставке на столе. Хонджун ушел чуть погодя, бросив на прощание что-то неразборчивое про дела. В мастерской остались только четверо. Минги сидел рядом с Юнхо, сдвинув брови к переносице, и сверлил взглядом веер карт в своей руке. Светлые волосы падали на лоб, губы были плотно сжаты. Он даже дышал реже обычного, полностью погрузившись в процесс. Херня какая-то, а не расклад. Он постучал пальцем по столу, размышляя. В детстве его учил играть в карты отец Чонхо. Странно было вспоминать об этом сейчас, когда того человека уже давно не было в живых. Но именно он, сидя на веранде особняка, терпеливо объяснял маленькому Минги правила игры в покер. В раннем возрасте они играли с младшим Чхве на щелбаны, но Чонхо жульничал так изящно, что Минги ни разу не смог его поймать. Юнхо не суетился, не выдавал себя ни единым движением. Только глаза скользили по лицам сидящих напротив, холодные, внимательные, просчитывающие. Минги покосился на него и почувствовал раздражение. Ну вот как с таким играть? Он же как робот, не поймёшь, блефует или у него действительно хорошая комбинация. Напротив них, по другую сторону стола, сидели Сан и Уен. Сан держал карты неуклюже, он хмурился, глядя на разноцветные прямоугольники, и пытался понять, что с ними делать. — Что там у тебя? — тихо спросил Чон, наклоняясь к нему. Чхве молча развернул к нему свои карты. Уен прищурился, оценивая расклад, и одними губами прошептал: — Разномастные. Плохо… Но если на столе что-то выпадет… — Он замолчал, глядя на центр стола, где уже лежали три общие карты. Минги, наблюдавший за этим шёпотом, закатил глаза. — Эй, — рявкнул он, — если вы будете там совещаться, я с вас штраф буду брать! Играем или нет? — Играем, — Чон выпрямился и положил перед собой горсть крупных гаек. — Твоя ставка, Минги. Минги глянул на свои карты, потом на стол. На столе лежали дама бубен, восьмёрка треф и четвёрка пик. Полная хрень. Но он уже вошёл в кураж и полез в кучу с болтами, выуживая оттуда пригоршню самых крупных. — Ставлю десять, — объявил он, бросая болты в центр. Юнхо быстро просчитал вероятности, глянул на свои карты и на стол. Неплохо, но не идеально. Он поднял взгляд на Уена, который сидел с совершенно непроницаемым лицом, и на Сана. — Колл, — сказал Юнхо и бросил в центр десять гаек. — Сан, — Уен легонько толкнул его локтем. — Твоя очередь. Чхве растерянно переводил взгляд с карт на ставку, со ставки на Уена. Он явно не понимал, что происходит. — Я… — начал он. — Если хочешь играть дальше, надо положить столько же, сколько Минги, — терпеливо объяснил он. — Или можешь сбросить карты. — А если я положу? — Тогда смотришь следующую карту. Но у тебя плохие карты. Сан подумал секунду и положил в центр десять болтов. Минги фыркнул, но промолчал. — Открываем четвёртую, — объявил он и перевернул следующую карту из колоды. На столе появилась двойка червей. Уен оживился. Он глянул на свои карты. — Ваша ставка, господа, — парень с лисьими глазами улыбнулся своей самой невинной улыбкой. Сон решил не мелочиться. Он сгрёб гайки и высыпал в центр. — Тридцать, — объявил он, глядя на Юнхо с вызовом. Юнхо прищурился. У него на руках был только потенциал на стрит, не хватало вальта. Он перевёл взгляд на Уена, тот сидел слишком спокойно для человека с плохими картами. А Минги ставил слишком агрессивно для блефа. Он взвесил все за и против и аккуратно положил карты рубашкой вверх. — Фолд, — сказал он. — Я пас. Минги торжествующе ухмыльнулся. — Сан, — снова позвал Уен. Сан тупо смотрел на свои карты. Уен тихо, почти неслышно, шепнул ему: — У тебя ничего нет. Сбрасывай. Чхве послушно положил карты. — Остаёшься ты и я, — Уен посмотрел на Минги. — Вскрываемся? Сон глянул на него подозрительно, но кивнул. Он выложил свои карты: восьмёрка бубен и восьмёрка червей. — Пара, — объявил он. — А у тебя? — Тройка, — Уен с самым невинным видом выложил карты. Минги вытаращил глаза на стол. — Да ты… — начал он, но тот уже сгребал гайки и болты в свою кучу, довольно улыбаясь. Юнхо наблюдал за этой сценой с каменным лицом. — Тебе просто везёт с картами, — проворчал Сон. — Ладно, сдавай следующую. Следующий круг начался с того, что Сан снова получил карты и снова беспомощно уставился на них. На этот раз у него была пара — две десятки. Уен, заглянув ему в карты, чуть заметно кивнул. На столе открылись три карты: тройка, семёрка, дама. Чхве смотрел на них, не понимая, хорошо это или плохо. Минги поставил крупное количество гаек, глядя на Юнхо. Тот, мельком взглянув на свои карты, просто поддержал ставку, бросив в банк такое же число. Уен, глядя на свои карты, подумал и тоже бросил. Тёрн открылся четвёркой — бесполезной картой для всех. — Че, Сан, ставишь? — Сон подначивал. Чхве растерянно посмотрел на Чона. Тот едва заметно покачал головой. — Фолд, — сказал Сан, откладывая карты. Минги довольно хмыкнул и выиграл банк на своих тузах, которые вскрывать даже не пришлось. — Так нечестно! — возмутился Уен. — Ты просто всех запугал своими гайками! — Это покер, детка, — он самодовольно загрёб металлическую кучку к себе. Пошел другой круг. Сон продолжил агрессивно поднимать ставки, бросая в центр крупные гайки при каждом удобном случае. Юнхо играл осторожно, внимательно следя за тем, кто как себя ведёт. Сан, получив на руки туза и короля, оживился. Уен кивнул ему, мол, это хорошо, и Сан с энтузиазмом бросил в банк почти все свои гайки. Минги, глядя на свои карты, сбросил. Юнхо, оценив ситуацию и заметив, как уверенно ставит Сан, тоже вышел из игры. Остались Уен и Сан. — Ты чего делаешь? — зашипел Уен на Сана. — Рано так радоваться! — Но у меня же хорошие карты… — На флопе может всякое случиться! Флоп открылся — дама, десятка, двойка. Уен посмотрел на свои карты — у него была восьмёрка и девятка, к флопу они не подходили совсем. Он сбросил. Сан остался один. Он открыл свои карты. — И что? — Минги скрестил руки на груди. — У тебя даже пары нет. Ты проиграл, идиота кусок. — Как проиграл? — Сан уставился на свои карты, потом на общие, пытаясь понять логику. — Потому что никто не ставил, кроме тебя! Ты выиграл банк, но там только твои же гайки и были! Сан посмотрел на свою кучку, которая заметно поредела. — В следующий раз вникай в игру внимательнее, — вздохнул Сон. Другой круг. У Сана кончились гайки. Он проиграл их, ставя на каждый флоп, терн и ривер с упорством. Уен пытался его остановить, но Сан, кажется, так и не понял до конца, когда нужно пасовать, а когда идти ва-банк. — Стыдоба, — Минги подвинул к себе его гайки, присоединяя к своей и без того внушительной куче. Сан покорно отодвинулся от стола, но остался сидеть рядом с Уеном, наблюдая за игрой. Теперь играли втроём: Минги с огромной горой металла, Юнхо с аккуратной средней кучкой и Уен, у которого фишек оставалось чуть меньше. Сон, чувствуя своё преимущество, продолжал давить. Он поднимал ставки, заставляя нервничать. Юнхо выигрывал небольшие банки на слабых руках, когда чувствовал, что Минги блефует, и сбрасывал, когда у того были реально сильные комбинации. Его куча почти не уменьшалась, но и не росла. Уен вёл себя странно. Иногда он ставил на откровенно слабых картах и выигрывал. Иногда сбрасывал на сильных, и Минги, вскрывая блеф, скрежетал зубами, глядя, как приличный банк уплывает к другому. — Как ты это делаешь? — не выдержал Сон после того, как Уен выиграл очередной банк с парой двоек на руках, поймав третью на ривере. — Везёт, — пожал плечами он. Юнхо внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал. Минги, разгорячённый предыдущими раздачами, решил взять реванш. Он получил на руки неплохие карты. На флопе открылись король, десятка и тройка. У него была пара королей. Он сделал крупную ставку. Юнхо, взглянув на него, сбросил карты, не задумываясь. Уен задумался. Его пальцы перебирали оставшиеся гайки, потом он подвинул в центр почти всё. Минги тоже подвинул свои гайки. У Уена оказались десятка и тройка. На флопе у него уже была готовая рука — две пары. Он выиграл. — Твою ж мать! — Сон хлопнул ладонью по столу. — У тебя на лице всё написано, когда у тебя сильные карты. Ты сразу начинаешь давить, — Уен пожал плечами, загребая гайки к себе. Юнхо, сидевший напротив, чуть заметно улыбнулся. Он наблюдал за Уеном с самого начала и уже догадался, в чём дело. Минги, оставшийся с заметно опустевшей кучей, злился. Он играл агрессивно, пытаясь отыграться, но Уен каждый раз оказывался на шаг впереди. Юнхо вышел из очередной раздачи, оставив их один на один. Сон поставил крупно. Уен поднял. Минги поднял ещё. Уен уравнял. Вскрытие. У Минги — флеш. У Уена — фулл-хаус. — Да как так?! — заорал он, вскакивая. — Ты мне всю игру сливаешь! Ты мухлюешь! — С чего ты взял? — Уен посмотрел на него честными глазами. — Ты каждую хренову раздачу выигрываешь с мусора! Так не бывает! Юнхо молчал. Ему было интересно, как долго это продлится и заметит ли Минги. Минги не замечал. Он был слишком увлечён игрой, слишком эмоционален. Финальный круг. Гайки лежали двумя внушительными кучами почти поровну. Сон получил на руки туза и короля. Хорошо. Очень хорошо. Уен, глядя в свои карты, чуть заметно улыбнулся. Флоп открылся: туз, король, десятка. У Минги — две пары. Отлично! Он сделал ставку. Уен поднял. Минги поднял еще раз. Уен уравнял. Тёрн был бесполезен для них. — Ну ты будешь ставить или нет? — поторопил Уен. Сон помедлил. Пальцы сами потянулись к стакану с водой, стоящему рядом. Он сделал глоток, смачивая пересохшее горло. Если он сейчас проиграет эту раздачу… Все его гайки, которые он с таким трудом выигрывал, уплывут к этому засранцу, который всю игру делал из него дурака. Он не мог этого допустить. — Ставлю всё, — решился он, пододвигая свою кучу в центр стола. Уен даже не дрогнул. Он спокойно посмотрел на свои оставшиеся гайки и подвинул их следом. Минги выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он выложил карты на стол. — Две пары! — объявил он. — Фулл-хаус. — Твою мать! — заорал Минги, вскакивая. Он забыл про стакан. Резко взмахнул рукой, намереваясь ткнуть пальцем в Уена и выдать всё, что он думает о его «честной» игре, и половина стакана холодной воды выплеснулась прямо на рядом сидящего Сана. Сан успел только зажмуриться. Вода окатила его лицо, волосы, шею, растеклась по футболке тёмными пятнами. Он замер, не двигаясь, только веки дрогнули, когда капли потекли по ресницам. Мокрая чёлка прилипла ко лбу, закрывая глаза. Он медленно открыл глаза и посмотрел вниз, на свою футболку. Он сидел неподвижно, с абсолютно пустым лицом, и смотрел на мокрую ткань, прилипшую к груди. — Ты что творишь, придурок?! — завопил Уен, расширив глаза. Он вскочил и наклонился к Сану, не зная, то ли вытирать его, то ли просто таращиться. Минги уставился на Сана, и в его глазах промелькнуло удивление, быстро сменившееся чувством вины. Он ненавидел его, не доверял ему. Считал подозрительным типом, который неизвестно откуда взялся и неизвестно зачем торчит рядом с Уеном. Но сейчас, глядя на его абсолютно отсутствующую реакцию, он почувствовал себя последним мудаком. — Я… это… — он опустил руку со стаканом. — Я не хотел… Случайно получилось. Сан сидел промокший и без единой реакции. Капли всё ещё стекали по лицу, падали на бедра, но он даже не пытался их стереть. Просто смотрел на свою футболку, будто пытался понять, что произошло. Уен, увидев эту картину, вдруг тихо усмехнулся. Он аккуратно, кончиками пальцев, отодвинул мокрую чёлку в сторону, убирая волосы с его лица. — Ну ты и намок, — сказал он мягко. — Теперь придётся долго обсыхать. Сон, глядя на это, почувствовал себя ещё более виноватым. Он заёрзал на диване, потом резко вскочил. — Я… поищу какую-нибудь футболку, — буркнул он. Он рванул на второй этаж в свою комнату, подальше от осуждающих взглядов. Ну как так можно было? Минги взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и влетел в свою комнату на втором этаже. Он подбежал к старому шкафу, стоящему в углу, и с силой дернул дверцу. Внутри, на полках, царил беспорядок. Свернутые джинсы, старые футболки с пятнами краски и масла, водолазки, которые он не надевал уже лет пять. Он запустил руки в эту кучу, начиная лихорадочно перебирать. В голове, как назло, вместо мыслей о том, где лежат нормальные, чистые футболки, всплыло совсем другое. Как мама его ругала, когда он в детстве что-то разбивал, проливал или ломал. Он нахмурился, отбрасывая в сторону старую толстовку. Вечно он сначала делает, а потом думает. Ну правда же. Сколько лет прошло, а он всё тот же. Эмоции всегда захлёстывают с головой. Сначала орёт, потом разбирается. Сначала бросается в драку, потом выясняет, кто прав. Сначала обливает человека водой, потому что проиграл в карты, а потом бегает, ищет ему сухую одежду. — Идиот, — прошипел он сам себе, наконец нашарив в глубине полки аккуратно сложенную черную футболку. Он вытащил её, расправил, оглядывая на наличие дырок, вроде целая, даже чистая. Прижал к груди и замер, глядя на беспорядок, который сам же и устроил, отбрасывая вещи. А ведь он, если честно, и сам не знал, почему так взбесился на Сана. Тот даже слова не сказал. Сидел мокрый и молчал. Не возмущался, не злился, даже не посмотрел на него с упреком. Минги прикусил губу, чувствуя, как внутри разливается что-то неприятное. Может, он зря на него взъелся? Ну да, тип подозрительный, молчит и смотрит так, будто видит тебя насквозь. А Минги не доверял тем, кто молчит, скрывается, ничего о себе не рассказывает. Кто появляется из ниоткуда и присасывается к хорошим людям, как пиявки. Но что он такого плохого сделал? Ничего. Вообще ничего. Может, он правда не такой, каким он его себе нафантазировал? Он сжал футболку в руках и быстро выскочил из комнаты. Внизу его встретили три пары глаз. Он подошёл к Сану, который всё так же сидел, и молча протянул ему чёрную футболку. — На, — голос прозвучал хрипловато. — Переоденься. На втором этаже ванная есть, там и умыться можно. Сан медленно поднял на него взгляд. В тёмных глазах не было ни обиды, ни благодарности. Он молча взял футболку из рук, поднялся и, не говоря ни слова, направился к лестнице. Минги остался стоять с пустыми руками, провожая его взглядом. — Ну и пожалуйста, — буркнул он себе под нос. Он обернулся к столу. Уен сидел, сложив руки на груди, и смотрел на него с плохо скрываемым осуждением. — Что? — Ничего, — Чон цыкнул, но взгляд не отвёл. — Хорошо, что тебе хотя бы стыдно. — Я сказал, что не специально! — он нахмурился, сдвигая брови к переносице. Минги открыл рот, но наткнулся взглядом на Юнхо. Тот сидел, подперев щеку рукой, и смотрел на него с едва заметным интересом. — А ты чего уставился? — не выдержал он. Юнхо медленно моргнул, но даже бровью не повёл. — Ничего. Просто смотрю. — Ну и смотри, — огрызнулся он, отворачиваясь. — Мне не жалко. Он уже собирался плюхнуться обратно на диван, продолжить игру, сделать вид, что ничего не случилось, как вдруг его осенило. Сан же мокрый. Весь. С головы натекло на ноги. А он дал только футболку переодеть. Штаны то мокрые! — Твою мать, — выдохнул Сон, хлопнув себя по лбу свободной рукой. — Штаны же! Он развернулся и, не глядя на удивлённые лица Юнхо и Уена, снова рванул на лестницу. Он влетел обратно в комнату и снова нырнул в шкаф, на этот раз раскидывая вещи еще больше. Джинсы, спортивные штаны, старые треники — всё летело на пол, пока он искал что-то приличное. Наконец пальцы нащупали мягкую ткань тёмно-серых спортивных штанов, почти новых, которые он купил по акции год назад и так ни разу и не надел. Сжимая штаны в руке, Минги выскочил в коридор и замер. Ванная была прямо по коридору, дверь чуть приоткрыта, оттуда доносился звук льющейся воды. Видимо, Сан решил умыться. Он подошёл ближе, намереваясь просто постучать, сунуть штаны в щель и свалить обратно вниз, подальше от этого неловкого чувства вины, которое грызло его изнутри. Он уже поднял руку, чтобы постучать, когда краем глаза уловил движение сквозь щель. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы увидеть часть спины. Сан стоял боком к двери, видимо, вытирая влажные волосы. Минги хотел уже отвернуться, чтобы не подглядывать, но взгляд зацепился за кожу. Спина была испещрена шрамами. Они тянулись от лопаток к пояснице. Но не это заставило его замереть с поднятой рукой и пересохшим горлом. Занимая почти всю ширину спины, красовалась татуировка. Тигр. Огромный, с оскаленной пастью и горящими глазами. Минги стоял в коридоре, сжимая в руке серые спортивные штаны, и смотрел на спину человека, которого считал подозрительным, чужеродным, прилипшим к Уену. Смотрел на тигра, который смотрел на него с этой спины. В груди что-то оборвалось и провалилось в ледяную пустоту. Рука, занесённая для стука, медленно опустилась. Он не мог пошевелиться. Воздух застрял в лёгких, не желая ни выходить, ни входить. В голове было пусто и оглушительно тихо. Он заставил себя отвернуться. Резко, почти дёргано, прижался спиной к стене рядом с дверью, закрыв глаза ладонью. Перед глазами стояло мамино лицо, когда ей сообщили о грустном известии. Совпадение? Это не может быть тот самый тигр. Не может. Дверь ванной открылась шире. Минги медленно повернул голову. Сан стоял в проёме, уже одетый в его чёрную футболку, которая сидела на нём свободно, скрывая всё, что только что видел он. Влажные волосы были небрежно зачёсаны назад, открывая лицо. Лицо было спокойным, как всегда, только в глазах мелькнуло удивление, когда он увидел его, прижавшегося к стене. Его губы растянулись в улыбке. Неловкой, кривоватой, совершенно неестественной. — Я… это… — он протянул штаны. — Держи. Они у тебя, наверное, тоже промокли. Я сразу не сообразил, тормознутый слегка… Сан взял штаны, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Взгляд немигающий скользнул по лицу Сона, задержался на секунду дольше, чем нужно, и опустился на штаны в его руках. — Спасибо, — сказал он коротко. Минги кивнул, не в силах выдавить из себя больше ни слова. Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к лестнице. Шаг, другой, третий. Он чувствовал спиной этот взгляд, но заставлял себя не оборачиваться. Уен крутил в пальцах гайку, глядя на неё отсутствующим взглядом. Юнхо, подперев голову рукой, смотрел куда-то в сторону. Минги заставил свои губы растянуться в улыбку вновь. Он плюхнулся на диван рядом с Юнхо слишком шумно, всем своим видом пытаясь показать, что всё нормально. — Фух, — выдохнул он, откидываясь на спинку дивана. — Нашёл кучу хлама и неношеные штаны. Сан сейчас переоденется и спустится. Уен посмотрел на него подозрительно, но спорить не стал. Его мысли были заняты другим. — Слушайте, — начал он, и в его голосе появилась тревога. — А где Есан? Он утром ускакал куда-то, даже не попрощался. Его так долго нет. Минги моргнул, с трудом переключая внимание на проблему. Он потер лоб ладонью, пытаясь собраться. — Сонхва говорил, он ездил на стрельбище в штаб Чонхо. Наверное, опять туда же поехал, — он вздохнул, потирая переносицу. Уен завис, его пальцы перестали крутить гайку. Он уставился на неё, лежащую теперь на столе, и его лицо стало очень грустным. Юнхо, сидевший рядом, медленно перевел взгляд с Уена на Минги. Его внимательные глаза, казалось, сканировали их обоих, считывая напряжение, повисшее в воздухе. — На каком вы сейчас этапе? — спросил Юнхо своим ровным голосом. — Ну, — начал Сон, — раз Ли Донхен того, поставки из Китая в клинику временно перекрыты. Им теперь искать нового логиста, налаживать новые связи. Это время. Он потёр затылок, взъерошивая светлые волосы. — Мы на один склад наведались. Нарыли там документов и несколько DVD-дисков старых. Сонхва и Хонджун их глянули. Он замолчал, сглатывая ком в горле. Уен нахмурился, чувствуя подвох. — Что на дисках? — спросил он взволнованно. Минги пожал плечами, стараясь, чтобы жест вышел небрежным, но плечи были словно каменные. — Чернуха с детьми, — сказал он прямо, без прикрас. — Есан должен был заняться поиском личностей детей, но сам видишь… — Он кивнул в сторону лестницы, подразумевая отсутствующего Кана. — Пока неизвестно, сколько он ещё будет нас избегать. Уен побледнел, его пальцы сжались в кулаки на столе. Он ничего не сказал, только опустил глаза. — Значит, — начал Юнхо, — у вашей группы теперь есть доказательства не просто финансовых махинаций, а серьезных преступлений. Это меняет расклад. Он посмотрел на Минги. — Мой отец, скорее всего, не знал о таком масштабе. Если запахнет жареным — он открестится от всего. Скажет, что лишь давал деньги на благотворительность, а чем там занимались — его не касается. — Удобно, — хмыкнул Сон. Уен машинально потянулся к телефону, лежащему на столе. Экран вспыхнул, высветив время. Он нахмурился, глядя на цифры, потом перевел взгляд на дверь мастерской. — Сонхва тоже долго нет, — произнес он вслух свои мысли. Он уже собирался добавить что-то еще, но скрип ступеней заставил его обернуться. Увидев Сана, он непроизвольно улыбнулся. Улыбка вышла легкой, несмотря на всю тяжесть нескольких дней. Широкие серые спортивные штаны болтались на бедрах Чхве мешком, а черная футболка, хоть и была свободной, сидела на нем куда лучше, но все равно выглядела чужой. — Не твой размер, однако, — Чон прыснул со смеху, прикрывая рот ладонью. Юнхо, сидевший с каменным лицом, перевел взгляд на Сана. Его глаза скользнули по чужой одежде, которая явно принадлежала Минги, по штанам, которые были тому велики. Взгляд стал тяжелым. Минги, не сдерживаясь больше, вскочил с дивана и отошел к верстаку, подальше от всех. Пальцы нервно забарабанили по металлической поверхности. — И Хонджуна тоже долго нет, — бросил он в пространство, даже не оборачиваясь. Голос звучал натянуто. Юнхо проводил его взглядом. Спина Минги была напряжена, плечи вздёрнуты — он злился. На что? Сан тем временем молча подошел к дивану и сел рядом с Уеном. Тот, не замечая повисшего в воздухе напряжения, легонько потрепал его по колену. — Слушайте, — спросил Уен, обращаясь ко всем. — А вы пробовали звонить Есану? Сон, не оборачиваясь и продолжая копаться в ящике верстака, ответил без всяких эмоций: — Есан не ответит на звонки и сообщения. Уен вздохнул, опуская плечи. И в ту же секунду резко вздернул голову на резкий щелчок. Он увидел, как Минги, стоя к ним вполоборота, держит в руке пистолет. Дуло было направлено прямо на Сана. Чхве заметил это первым. Он не сдвинулся с места, только нахмурился, сведя брови к переносице. Юнхо, сидевший на диване, замер. Его взгляд метался от профиля Минги к лицу Сана, пытаясь просчитать ситуацию. Чон вскочил мгновенно. Он не раздумывал ни секунды, просто встал и заслонил собой Сана, оказавшись между ним и дулом пистолета. Руки инстинктивно разошлись в стороны. — Ты что творишь? — голос его сорвался. Юнхо нахмурился и медленно поднялся с дивана, с готовностью вмешаться. Минги сдвинул брови, глядя на Уена поверх пистолета. Голос его стал холодным, лишенным привычной теплоты. — Уен, отойди от него, — сказал он жестко. Тот расширил глаза. В них плескалось дикое недоумение. — Ты с ума сошел?! — крикнул он. — Что на тебя нашло?! Сан, сидящий за спиной Уена, смотрел на то, как дуло пистолета целится теперь не в него, а куда-то в район груди рядом стоящего. И впервые за все время на его невозмутимом лице отразилась тревога. Не за себя, а за того, кто стоял перед ним, загораживая его своим телом. Уен смотрел на Минги с таким выражением, будто видел его впервые. Будто перед ним стоял не тот человек, с которым они пили соджу и смеялись над глупыми шутками, а кто-то чужой и опасный. — Опусти пистолет. Немедленно. — Я сказал, отойди, — повторил Сон, и ствол пистолета качнулся, следуя за движением Уена. Сзади послышался шорох, Сан медленно начал подниматься с дивана. Он выпрямился в полный рост за спиной, чуть возвышаясь над ним. И в следующее мгновение его пальцы сомкнулись на ткани чужой кофты сзади, на спине, чуть ниже лопаток. Он сжал её, пытаясь отодвинуть Уена в сторону. Чон даже не шелохнулся. Он стоял как вкопанный, чувствуя, как чужие пальцы впиваются в ткань на его спине, но не сдвигаясь ни на миллиметр. Минги смотрел на них, и его лицо становилось всё более каменным. — Ты вообще понимаешь, что делаешь, наивная ты тупица? — рявкнул он, делая шаг вперёд. — Ты знаешь, кто он? — Знаю. — Ты ничего о нём не знаешь. Не обманывай себя. Взгляд Уена заметался по комнате, наткнулся на Юнхо, тот стоял статуей, скрестив руки на груди. Ни капли эмоций, ни намёка на помощь. — Я не сдвинусь, — сказал он. — Хоть убей. Минги резко опустил пистолет, сунул его за пояс джинсов и рванул вперёд, намереваясь самим сдвинуть этого упрямого идиота с места. — Да что ж ты… — прошипел он, приближаясь. Ноги словно приросли к полу, руки всё так же растопырены в стороны, закрывая Сана. И в этот момент за его спиной произошло движение. Сан резко дёрнулся, собираясь выйти из-за Уена, шагнуть в сторону, к Минги. Юнхо, стоявший в стороне, уловил это движение краем глаза. Его тело среагировало быстрее мысли, нога сделала шаг в сторону, готовясь перехватить Чхве, если тот кинется на Минги. Рука Сона метнулась к пистолету. Ещё секунда, и всё бы рухнуло в кровавую кашу. Но раздался щелчок входной двери. На пороге стояли Сонхва и Хонджун. Ким, стоявший чуть сзади, выглянул из-за плеча другого. Его лицо, только что расслабленное после прогулки на свежем воздухе, мгновенно изменилось. Брови сошлись к переносице, глаза сузились. — Какого хера здесь происходит? — голос его прозвучал резко. Он не стал ждать ответа. Быстрыми, размашистыми шагами пересек комнату, игнорируя застывших Уена и Сана, игнорируя напряжённую фигуру Юнхо. Подошёл вплотную к Минги и, не церемонясь, вырвал пистолет из его ослабевших пальцев. — Ты охерел? — рявкнул Хонджун, сжимая рукоять. — Я спрашиваю, что за пиздец тут происходит? Минги, лишившийся оружия, не попытался вернуть его. Вместо этого он вперил в Хонджуна тяжёлый, злой взгляд. — А ты сам не видишь? Вы тут все слепые, да? — заорал он в ответ, размахивая руками. — Не видите, что у нас тут ебучая мафия завелась среди нашей же шайки?! Этот, — он ткнул пальцем в Сана, — с самого начала был подозрительным! Ким шагнул к нему, сокращая расстояние. Пистолет в его руке опасно качнулся, и он, не целясь, просто ткнул им в воздух перед лицом Сона. — Ты че несешь? Ты сначала разберись, а потом пушкой тычь! — прошипел он. — Совсем уже кукухой поехал? Мы тут, блять, одну беду разгребаем, а ты новую создаёшь?! Юнхо, стоявший у дивана, дёрнулся. Он увидел, как Хонджун замахивается на Минги, и этого оказалось достаточно. Ноги сделали шаг вперёд, кулаки сжались. Взгляд его, холодный и пустой, сфокусировался на Киме. Сонхва среагировал мгновенно. Он увидел, как изменилось лицо Чона, не раздумывая, он рванул вперёд и встал прямо перед Хонджуном. Рука взметнулась вверх, ладонь выставилась вперёд, останавливая. Другая упёрлась в грудь Кима, не давая тому двинуться дальше. — Успокойтесь, — голос прозвучал негромко, но с такой стальной интонацией, что на секунду в мастерской повисла тишина. — Никто никого не трогает. Просто объясните, что произошло? Уен, всё ещё стоявший перед Саном, заслоняя его, наконец нашёл в себе силы говорить. — Минги нацелился на Сана, — выпалил он. — Просто достал ствол и направил на него. Без всякой причины… Из-за спины Сонхва тут же донесся разъярённый голос. — Совсем берега потерял? Решил, что можешь пушкой размахивать, где хочешь? — Хонджун рванулся, пытаясь обойти старшего, но тот, не оборачиваясь, лишь сильнее упёрся ладонью ему в грудь. Минги смотрел на них всех. На Хонджуна, рвущегося из рук Сонхва, на Уена, застывшего живым щитом, на невозмутимого Сана за его спиной, на Юнхо, замершего в двух шагах с побелевшими костяшками. На лицах всех читалось непонимание. Никто не видел того, что видел он. — Да пошли вы все нахуй, — выдохнул он тихо. Он резко развернулся и, не глядя больше ни на кого, зашагал к лестнице, ведущей на второй этаж. Юнхо сорвался с места и, не оглядываясь, бросился следом за ним, взлетая по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Чон поднимался по лестнице след в след за ним, не отставая ни на шаг. Он видел перед собой широкую спину, напряжённые плечи, сжатые кулаки и не мог позволить себе отстать. На втором этаже Сон свернул в коридор, намереваясь добраться до своей комнаты и захлопнуть дверь перед носом у всего мира. Рука сама потянулась вперёд, пальцы в перчатке почти коснулись запястья, чтобы остановить, заставить посмотреть на себя. — Отъебись от меня, — бросил Минги, дёргая руку на себя. — Подожди. — Я сказал, отвали! Минги рванул дверь на себя, уже занося ногу, чтобы перешагнуть порог, но Юнхо, движимый каким-то отчаянным желанием, шагнул следом, проскальзывая в проём раньше, чем дверь успела захлопнуться. Он оказался внутри, прижавшись спиной к косяку, отрезая Сону путь к бегству. — Какого хуя? — Минги упёрся ладонями ему в грудь, пытаясь вытолкать обратно. — Ты оглох? Я сказал, оставь меня! Но Юнхо не сдвинулся с места. Его руки, вопреки ожиданиям, скользнули вверх по его предплечьям, пока пальцы не сомкнулись на его запястьях. — Что случилось? Сон стушевался. Его собственные руки, только что готовые к борьбе, вдруг ослабли, зажатые в этом крепком захвате. Он опустил взгляд куда-то в район чужой груди, не в силах смотреть в эти глаза, которые, казалось, видели слишком много. — Ничего особенного, — буркнул он. — Если бы это было ничего особенного, ты бы так не реагировал, — он чуть склонил голову набок, пытаясь поймать ускользающий взгляд, который упрямо смотрел в сторону. Минги дёрнулся, пытаясь выдернуть руки, но тот, вместо того чтобы отпустить, вдруг шагнул ближе, сокращая расстояние между ними. Его руки, всё ещё сжимавшие запястья, поднялись выше и, разомкнувшись, скользнули ему за спину. Длинные пальцы сомкнулись на его широкой спине, прижимая к себе. — Не убегай, — сказал Юнхо. — Мы же лучшие друзья. Я хочу выслушать. Минги стоял неподвижно, боялся пошевелиться. Руки безвольно висели вдоль тела, он не обнимал в ответ, но и не отталкивал. Чувство было настолько чуждым и неправильным в данной ситуации, что ему физически стало плохо. Он глубоко вздохнул, собираясь с силами, и когда выдохнул, на его лице начала проявляться привычная маска. Уголки губ поползли вверх в попытке изобразить беззаботную ухмылку, но вышло жалко. Глаза всё ещё были полны той тяжёлой мути, которая не оставляла его с того самого момента на лестнице. — Слышь, — прохрипел он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Ты меня, конечно, прости, но я не девушка, чтобы меня вот так зажимать в объятиях и успокаивать. Отпускай давай, а то неловко как-то… Юнхо не сдвинулся с места. Его руки на спине даже не дрогнули, продолжая удерживать его в тесном кольце. Он чуть отклонил, чтобы видеть его лицо, эти фальшивые потуги на улыбку. — Не отпущу, — ответил он. — Пока не расскажешь, в чем дело. Улыбка Минги сползла с лица окончательно. Его брови жалобно сдвинулись к переносице. Он поднял тяжёлую ладонь и провёл ею по своим светлым, взлохмаченным волосам, откидывая их назад. Жест вышел нервным, растерянным. — Да ни в чем, — сказал он, глядя куда-то в стену. — Я, наверное, зря психанул. Просто… показалось. Вот и всё. — Если ты продолжишь говорить загадками, я сделаю единственный логичный вывод. Что все, кто остался на первом этаже — враги. И, соответственно, их нужно устранить. — Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — Начать, пожалуй, можно с того, кто тебя так разозлил. Минги вскинулся, как ужаленный. Его рука, только что расслабленно лежавшая на затылке, резко опустилась и с силой ударила Юнхо ладонью в грудь. Удар был не слабым, но тот даже не качнулся. — Ты что за хуйню несёшь? — зашипел он. — Какие враги? Не смей даже думать в их сторону! Чон выдержал его яростный взгляд, не моргнув и глазом. Его хватка на спине стала сильнее, прижимая к себе ещё крепче. — Тогда объясни мне, — потребовал он. — Что тебе сделал тот парень? Сан? Почему ты направил на него пистолет? Минги уставился на его лицо. Вблизи, в полумраке комнаты, черты Юнхо казались ещё более резкими. И, глядя в это лицо, он вдруг поймал себя на странной мысли. А ведь он правда изменился. Сильно. Когда-то давно этот мальчик был самым красивым человеком, которого он когда-либо видел. Конечно же, после мамы. Большие глаза, в которых всегда плескалось что-то тёплое, несмотря на всю сдержанность. Дети во дворе дразнили Минги гадким утёнком, вечно чумазым и несуразным. А Юнхо, этот маленький принц из богатого дома, почему-то выбрал именно его. Приходил в их бедный двор, садился рядом на корявую скамейку и смотрел на него так, будто тот был самым интересным человеком на свете. Минги тогда не понимал. Почему этот красивый, чистый, ухоженный мальчик тянется к нему, быдлу? А теперь… Теперь этот мальчик вырос. Исчезла детская припухлость, черты заострились, стали жёстче, мужскими. Высокие скулы, которые в детстве казались просто милыми щечками, теперь придавали лицу породистую хищность. Легкий склон носа, губы, сжатые в тонкую линию. И глаза — те самые глаза, которые когда-то смотрели на него с детской преданностью, теперь горели холодным, требовательным огнём, но в самой их глубине, там, куда никто, кроме Минги, не заглядывал, всё ещё тлело что-то родное. Он повзрослел. Возмужал. Стал только красивее. Сон почувствовал, как предательский жар заливает щёки. Что за хрень? О чём он вообще думает посреди всего этого кошмара? Стоит, пялится на друга, как… Он мысленно обругал себя, но оправдание нашлось быстро. Он же просто констатирует факт. Юнхо все всегда считали красивым. Мамины подруги, соседки, учительницы в школе, все сюсюкались над ним, над его большими глазами, над тем, как он вежливо здоровается и аккуратно кушает за столом. А теперь этот красивый мальчик стоит перед ним, прижимает к себе и смотрит этим требовательным взглядом. — Я жду, — напомнил Чон. — Да ничего он мне не сделал… — наконец выдохнул он, и голос его вдруг стал тихим. — Я просто… случайно увидел кое-что, когда он переодевался. Татуировку на спине. Юнхо нахмурился, в его глазах мелькнуло недоумение. — И что? Минги не хотел вспоминать. Не хотел ворошить то, что болело уже много лет, затянулось коркой, но под ней всё ещё ныло. — Я тебе уже рассказывал про отца… Он был, в общем-то, паршивым человеком. Пил, в долги влезал, но он всё равно был моим отцом и нашим членом семьи. Он говорил, и каждое слово давалось с трудом, будто он вытаскивал из себя ржавые гвозди. — Ну и, как я рассказывал, он брал в долг у бандитов. А люди, которые убили его… У них у всех были татуировки. — Последние слова он выплюнул с горечью. — Точно такие же, как у этого… Сана. Юнхо стоял, впитывая каждое слово. Теперь многое становилось понятным. — Я не знаю, та ли это татуировка, — продолжил Минги. — Может, совпадение. Может, у каждого второго сейчас такая. А может… — он замолчал, снова сглатывая ком. — Может, я просто не хочу верить, что всё это время Уен водил дружбу с тем, кто, возможно, причастен к смерти моего отца. — Я могу это проверить, — тихо сказал Чон. — И если подтвердится, я могу решить эту проблему. Он говорил об этом так, будто предлагал вынести мусор. Без тени сомнения, без капли эмоций. Минги, который только начал расслабляться в его руках, снова напрягся. Он поднял на Юнхо угрюмый взгляд. — Ты сдурел? — прошипел он. — Я тебе зачем это рассказал? Чтобы ты тут же побежал мочить человека? Ты вообще соображаешь, что несёшь? Чон выдержал его взгляд, не моргнув. В его глазах не было ни тени раскаяния. — Он причиняет тебе боль, — произнёс он как нечто очевидное. — Ты сам сказал, что он может быть связан со смертью твоего отца. — Может, — отрезал он. — А может, и нет. И даже если да — это не тебе решать, понял? Не смей никого здесь трогать. Он говорил это с таким твердым тоном, что Юнхо на мгновение растерялся. — Ты им всем доверяешь? — спросил Чон. Минги вздохнул, устало проведя рукой по лицу. — Слушай, — начал он, — я доверяю Хонджуну и Сонхва… — Он помолчал, подбирая слова. — А Уен и Есан — наши друзья. Если они все доверяют Сану, значит, есть за что. Я не имею права лезть со своим недоверием. Юнхо опустил взгляд туда, где их тела соприкасались. И его собственная ладонь медленно скользнула вниз. Минги подвис, почувствовав чужие пальцы у своей ладони, которые несмело касались его. Пальцы в материи переплетались с его. В детстве он любил, когда Юнхо вот так брал его за руку. Тонкие, прохладные пальцы маленького принца доверчиво сжимали его ладонь, когда они шли по двору, когда сидели на скамейке, когда тот провожал его до дома. Они могли обниматься, валяться на траве, держаться за руки, и это не вызывало никаких лишних мыслей. Чон всегда искал его руки, когда ему было страшно или холодно. А позже, в студенческие годы, когда они, пьяные, бродили по ночному городу, Юнхо мог чмокнуть его в щеку в шутку, и Минги воспринимал это как должное. Как часть их странной, крепкой дружбы. Но сейчас… Сейчас перед ним стоял взрослый мужчина. И это робкое прикосновение, будто Юнхо боялся, что его сейчас оттолкнут, било по нему сильнее удара. Сон не знал, что делать. Его собственные пальцы, рефлекторно сжавшиеся в ответ на это прикосновение, теперь замерли. Это сбивало с толку ещё больше. Чон смотрел на их руки, сжимающие друг друга, и его лицо вдруг посветлело. — Я никого не трону, — тихо сказал он. — Если ты так хочешь. Но если они причинят тебе боль… — Не причинят, — перебил Минги. Он сглотнул, пытаясь справиться с этим непонятным чувством, которое сдавило грудь. — Они свои. Юнхо кивнул, принимая его слова, но пальцы его не разжались. Наоборот, они сжались чуть сильнее, будто он боялся, что тот ускользнет. — Слышь, — прохрипел Сон, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Ты это… хватит меня гипнотизировать. А то я сейчас и вправду поверю, что ты в меня втюхался. Это была шутка. Просто неуклюжая попытка разрядить обстановку, вернуть всё в привычное русло. Но Юнхо не улыбнулся. Он просто смотрел на него своим немигающим взглядом. Минги аккуратно высвободил свои руки из пальцев. Чужие ладони неохотно разжались, позволяя ему уйти. Он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию между ними. — Ладно, — сказал он. — Хватит тут сопли разводить. Надо делом заняться, отвлечься. — Сказал он, проводя рукой по волосам и отводя взгляд куда-то в сторону. Юнхо смотрел, как он отстраняется, и чувствовал ноющую пустоту в груди. Слова застревали где-то в горле, не в силах превратиться в признание. Как сказать человеку, которого ты едва не застрелил, что твое сердце принадлежит ему? Что каждое его прикосновение — пытка и награда одновременно? — Ты объяснишь им? — спросил он, кивая в сторону лестницы, где внизу остались остальные. — Про Сана? Сон мотнул головой, плотно сжимая губы. Его челюсть напряглась, выдавая нервозность. — Не сейчас, — буркнул он. — Потом… наверное. Хотя Хонджун, скорее всего, тряхнет меня за сегодняшнее. При упоминании Хонджуна, его размахивания пистолетом и того, как он орал на Минги, в груди Юнхо шевельнулось неприятное. Ему это категорически не понравилось. Но сейчас, глядя в усталое лицо друга, он решил промолчать. — Я могу отвезти тебя к себе, — предложил он вместо этого. — Если хочешь побыть подальше от всех. Тот устало усмехнулся, качая головой. Усмешка вышла горьковатой, но теплой. — Спасибо, конечно, но нет. Я лучше здесь останусь. — Он потер ладонью затылок, разминая затекшие мышцы. — Пойду в гараж, машину поковыряю. Это всегда успокаивает лучше любого мозгоправа. Он шагнул к двери, потянул ручку вниз, распахивая дверь, и едва не столкнулся с Сонхва. Тот стоял прямо на пороге, подняв руку для стука, и смотрел на Минги своим обычным изучающим взглядом. За его спиной виднелся пустой коридор — Хонджуна не было. — Я хотел бы поговорить с тобой наедине, — сказал Пак, и его глаза на долю секунды скользнули с лица Минги куда-то за его плечо, на Юнхо. — О том, что случилось. Сон вздохнул. Из всех, кто мог бы сейчас прийти его воспитывать, Сонхва был самым приемлемым вариантом. Хонджун бы просто убил его, а этот хотя бы выслушает. Он повернулся к Чону, все еще стоящему в комнате, и легонько подтолкнул его к выходу. — Иди вниз, — сказал он, кивая в сторону лестницы. — Мы скоро спустимся. Юнхо дал себя вытолкнуть в коридор. Он прошел мимо Сонхва, на секунду встретившись с ним взглядом. Минги посторонился, пропуская старшего в комнату. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Чон стоял, глядя на деревянную поверхность. Чувство, которое поднялось откуда-то изнутри, было ему незнакомо. Он хотел остаться. Он заставил себя развернуться и пойти к лестнице. Это было не его дело. Минги сам решит, кому доверять. Юнхо остановился на последней ступеньке, переводя взгляд на общую комнату. Глаза сами нашли Уена. Тот сидел на диване, поджав под себя ноги, и с тревогой посмотрел на него. Чон обвел взглядом помещение. Хонджуна не было. Сан сидел на том же диване, рядом с Уеном. Спокойный, непроницаемый, только взгляд следил за каждым его движением. Юнхо принял решение. Он направился к дивану и остановился перед ними. Его взгляд был прикован к Сану. — Я хотел бы поговорить. Уен дернулся, инстинктивно придвигаясь ближе к Сану, его пальцы сжались на чужой руке. В глазах вспыхнула паника с упрямством. — Я его одного никуда не пущу, — выпалил он. — Хочешь говорить — говори при мне. Юнхо перевел взгляд на него. На этого хрупкого, взвинченного парня, который сжимал руку Сана, готовый вцепиться зубами в любого, кто подойдет слишком близко. — У меня нет плохих намерений, — сказал он тихо. — Просто хочу поговорить. Чон нахмурился, его тонкие брови сошлись к переносице, собирая кожу. Он не отпускал руку, наоборот, пальцы сжались сильнее. — Почему нельзя поговорить здесь? — Потому что это касается личных причин Минги. Я не буду обсуждать их при всех. Уен открыл рот, собираясь возразить, но Сан, до этого сидевший неподвижно, вдруг шевельнулся. Он мягко высвободил свою руку из пальцев. — Я схожу. — Не надо, — Уен двинулся, пытаясь снова ухватить его за руку, но Сан уже поднялся. — Ты не обязан… Чхве посмотрел на него сверху вниз, и в его тёмных глазах появилась мягкость. — Не волнуйся. Он шагнул к вешалке у входа, где висела его куртка. Он накинул куртку на плечи, запахнул полы и направился к двери мастерской, даже не оглянувшись на Уена. Юнхо задержался ровно настолько, чтобы перехватить своё пальто с того же крючка. Он мельком взглянул на оставшегося парня, который сидел на диване, вцепившись пальцами в край сиденья. Дверь за ним закрылась. Улица была пустынна, только тусклый фонарь в конце переулка подсвечивал округу. Чон не спеша подошёл к перилам и опёрся на них спиной, приняв расслабленную позу. Он смотрел на Чхве в упор, не отводя взгляда. — Я скажу прямо, — начал он без предисловий. — Я не люблю, когда кто-то причиняет боль Минги. Если честно, я бы мог убить тебя только из-за этого фактора. Не разбираясь, виноват ты или нет. Сан не шелохнулся. Он смотрел на него, ожидая продолжения. Тот перевёл взгляд куда-то в сторону, на пустую дорогу. Его пальцы в перчатках сжались на холодном металле перил. — Но я не могу этого сделать, — продолжил он тише. — Потому что не хочу расстраивать Минги. Он очень добрый. И он, несмотря ни на что, доверяет всем тут. Он снова посмотрел на Сана, и в его взгляде мелькнуло что-то острое. — Ты в курсе, из-за чего он направил на тебя пистолет? — Могу догадываться, — голос, низкий и спокойный, почти зеркально отражал интонации Юнхо. — И о чём же ты догадываешься? — он скрестил руки на груди, ожидая ответа. — Он назвал меня мафией, — сказал он прямо. — Это правда. Мой синдикат распался несколько лет назад. Я больше не действующий участник, но я был им. — Это не меняет ровным счётом ничего, — отрезал он. — Ты остаёшься виновным. Прошлое не исчезает только потому, что ты решил завязать. — Я знаю. Я и не пытаюсь оправдываться. Юнхо шагнул к нему, сокращая расстояние. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые всего парой шагов. — У него умер отец, — произнёс он. — От рук людей с такими же татуировками, как у тебя. На лице Сана впервые проявилась эмоция. Его брови чуть сдвинулись, в глазах мелькнуло раздражение. — Я не убивал его отца, — сказал он жёстко. — Понятия не имею, кто это был и при каких обстоятельствах. — Ты можешь говорить, что не знаешь, но кровь на ваших руках была общей. Сан сжал челюсть. Он не привык оправдываться. Он вообще не привык объяснять свои поступки кому бы то ни было. Но этот человек перед ним говорил правду. — На мне тоже есть вина, но я не убивал его отца. В голове Юнхо сейчас боролись два желания: прижать этого человека к стенке и вытрясти из него всю душу, или поверить. Поверить хотя бы настолько, чтобы не разрывать Минги сердце новыми потерями. — Если его отец был должником, то он сам пришёл к нам. Сам попросил помощи. — Что ты имеешь в виду? — Чон нахмурился. — Мы никого не заставляли брать в долг. Никого не вербовали насильно. Люди приходили сами. Знали, на что идут, знали условия. — Он говорил медленно, будто вдалбливал каждое слово. — Если человек брал деньги и не отдавал — расплата была соответствующей. Он знал, к кому обратился. Юнхо смотрел на него сверху вниз. Ветер усиливался, задувая в узкий переулок, трепал полы одежды, холодил лица. — Ты любишь Уена? Сан совсем охладел. Его скулы дрогнули и взгляд на миг стал тяжелее. — При чём здесь Уен? — Ты бы лишил жизни того, кто навредит ему? — Я расправлюсь с любым, кто хоть как-то расстроит его, — он нахмурился, не понимая, к чему тот клонит. Юнхо видел отражение собственных мыслей, собственных чувств. Этот человек был таким же одержимым, таким же безжалостным, когда дело касалось того единственного, кто имел значение. — Я тоже, — сказал он. — Точно так же убил бы любого, кто причинит боль Минги. Он сделал шаг назад, его лицо снова стало каменным. — Я хотел бы верить вам всем, — сказал Чон. — Минги верит, значит, и я должен попытаться. Но… Я доверяю только ему. Остальные для меня пустое место, пока не докажут обратное. И если ты расстроишь его, если твоё прошлое, твоя причастность причинят ему страдания — никакие оправдания не помогут тебе. Он смотрел на Сана в упор, и его глаза горели холодным огнём. — Я приду за твоей головой лично. — Понял, — Сан выдержал его взгляд. Юнхо коротко кивнул, принимая ответ, удовлетворив себя ответом. Нужные слова были сказаны. Границы обозначены. — Я надеюсь, мы поладим, — его голос звучал без тени надежды на самом деле. — И что помех не будет. — Я сюда пришел не искать друзей. Юнхо позволил себе короткую усмешку. Уголки его губ дрогнули, но глаза остались ледяными. — Это хорошо. Они развернулись и молча направились обратно. Уен сидел на диване в той же позе, вцепившись в край сиденья, и когда они вошли, его взгляд метнулся к Сану с такой отчаянной тревогой, что Юнхо на мгновение показалось, будто он сейчас сорвется с места. Чон не стал задерживаться. Он прошел через комнату, игнорируя взгляды, и начал подниматься по лестнице. На втором этаже он свернул в коридор, толкнул дверь в комнату и остановился. Пусто. Он вышел обратно в коридор, проходя мимо кухни. Сонхва сидел за небольшим столом, заваленным бумагами. Он поднял голову на звук шагов и встретился взглядом с ним. — Где Минги? — спросил Чон без предисловий. — Спустился в гараж. Железная дверь на первом этаже, около дивана. Он развернулся и вышел, даже не поблагодарив. Пак проводил его взглядом и снова уткнулся в документы. На первом этаже он нашел дверь и потянул ее на себя, и та поддалась с неохотным скрежетом, открывая проход в не очень светлое пространство. Пахло бензином, маслом и резиной. Юнхо шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. В углах громоздились стеллажи с запчастями, старые покрышки, канистры. И посреди всего этого, на бетонном полу, на спине, закатившись под приподнятую на домкрате машину, лежал Минги. Из-под днища доносился лязг металла. Видны были только ноги в кроссовках, торчащие наружу. — Кто там? — донеслось из-под машины. Чон молча опустился на корточки рядом, чувствуя, как полы его длинного пальто касаются бетона. Под машиной что-то зашуршало, и механик выкатился наружу. Он лежал на спине, глядя снизу вверх на Юнхо. Свет упал на его лицо, перепачканное маслом, с разводами пота на лбу и взъерошенными светлыми волосами. — Ты че не отвечаешь? — проворчал он, хмурясь. — Если спрашиваю — надо отвечать. — Я здесь. — Вижу, что здесь. Глаза есть. Я про то, что надо говорить, когда спрашивают. Я ж не могу знать, кто сюда заходит. Он уже собрался закатиться обратно под машину, но Юнхо вдруг спросил: — Я могу чем-то помочь? Минги замер на полпути. Он повернул голову, посмотрел на него, и его губы растянулись в усмешке. — Ты? Помочь? — он фыркнул. — Сидеть и смотреть красиво — это да, это ты умеешь. А лезть в внутренности машины… — Он покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Нет, друг мой, сиди уж. Он махнул рукой в сторону единственного стула в углу, заваленного тряпками, и снова исчез под машиной. Чон остался сидеть на корточках. Он смотрел на эти торчащие ноги, слушал, как тот возится, чертыхается, бормочет что-то под нос, и чувствовал, как внутри разливается что-то почти болезненное. Ему хотелось быть рядом. Не просто сидеть, а касаться. Лечь рядом на этот холодный бетон, прижаться к нему, зарыться лицом в его шею. Хотелось целовать его повсюду, в эту грязную щеку, в эти губы, которые дразнили его своим видом. Хотелось, чтобы Минги перестал быть просто другом. Хотелось, чтобы он был его. Весь. Сон возился, гремел инструментами и даже не подозревал, что всего в нескольких сантиметрах от него сидит человек, для которого он стал центром вселенной. И это было мучительно. И прекрасно. И невыносимо. — Ты так и будешь там сидеть? — донеслось из-под машины. — Стул вон, если хочешь. — Мне и здесь хорошо, — Чон не двинулся с места. Из-под машины донесся сдавленный смешок. — Ну-ну. Смотри, затечет всё, я предупредил. Из-под днища донеслось особенно заковыристое ругательство, лязг металла и шорох. Ноги Минги дёрнулись, кроссовки заскребли по бетону, и он выкатился наружу, потирая ушибленный локоть и морщась. — Ты же хотел помочь? Сходи к стеллажу у стены. Там ящик с инструментами стоит на полу, зелёный такой, облезлый. Найди мне ключ на двенадцать, а? А то я весь в масле, опять вставать и руки вытирать, и снова лезть. Юнхо кивнул, поднимаясь с корточек. Его длинное чёрное пальто колыхнулось, когда он сделал несколько шагов к указанному месту. Зелёный ящик действительно стоял на полу, заваленный сверху какими-то тряпками и пустыми упаковками. Он опустился, открыл крышку и принялся перебирать инструменты. Пальцы скользнули по ржавым головкам и рукояткам. Нашёл нужный размер, зажал ключ в ладони и подошел обратно к машине, садясь на колени к лежащему Минги. Бетон был холодным даже сквозь плотную ткань брюк. Сон, наблюдавший за ним, присвистнул. Его брови поползли вверх, а на лице расплылась изумлённая ухмылка. — Ты че творишь-то? — он приподнялся на локтях, глядя на Юнхо, который замер на коленях у его ног с протянутым ключом. — Сдурел совсем? Он сел, принимая ключ из его рук. Их пальцы снова соприкоснулись, и Сон, не обращая на это внимания, тут же уставился на чужие брюки. — А на Чеджу на пляже боялся на голый песок сесть. Юнхо опустил взгляд на свои колени, потом снова поднял его на Минги. — Ничего страшного. — Ничего страшного? — он фыркнул, крутя ключ в руках. — Теперь, значит, на голый бетон коленями — запросто? — Я всё равно хотел их выкинуть. — Нормальные брюки. Что с ними не так? — Они мне стали чуть свободными. — Вещи надо беречь, — он ткнул в него гаечным ключом для убедительности, — особенно если они дорогие. Тем более такие. Он развернулся и, опираясь на свободную руку, ловко заскользил обратно под машину. Из-под днища снова донёсся лязг металла и его голос. — Отнес бы в ателье, попросил подшить, и порядок. Не выкидывать же из-за такой ерунды. Юнхо смотрел на торчащие ноги и слушал этот монолог с непонятным для самого себя удовольствием. — Я не привязан к вещам, — сказал он просто. Из-под машины донёсся тяжелый вздох. Минги явно копался в чём-то, судя по звукам, требующем немалых усилий. — А я вот привязан, — признался он, и в его голосе послышалась какая-то сентиментальная нотка. — Мне даже футболку заляпанную выкинуть тяжело. Лежит годами, вся в дырах, а я всё думаю, а вдруг пригодится? — Минги, — начал он. — Я хотел спросить. Те твои чертежи с оружием, они не просто так? Возня под машиной прекратилась. Тот не отвечал, и Юнхо уже начал думать, что он проигнорирует вопрос. — А, это, — донеслось наконец из-под днища. — Я делаю оружие. Автоматы, пистолеты, иногда взрывчатку. Модифицирую существующее, собираю с нуля. Потом продаю на чёрном рынке. Юнхо обдумывал информацию, раскладывал её по полочкам в своей голове. — У меня складывается ощущение, — начал он медленно, — что ты на самом деле живёшь в достатке. Учитывая твои увлечения, у тебя должно быть много денег. — В достатке, — подтвердил он. — Даже больше чем в достатке. Только я не знаю, куда эти суммы тратить. — Он сделал паузу, и лязг металла возобновился, но теперь он звучал как-то задумчиво. — Наряжаться, как вы там все, не хочется. Жить в шикарном доме — тоже не мое. — Мне было бы тяжело привыкнуть к маленькой однокомнатной квартире, — признался Чон. Из-под машины донесся уже настоящий, раскатистый смех. Минги даже выкатился наружу, чтобы посмотреть на него. — Ясен хер, тяжело! — воскликнул он, утирая пот со лба, размазывая грязь ещё больше. — Тебя же вырастили в хороших условиях, как принца. Всё самое лучшее, самое дорогое, образование, связи… — его улыбка чуть дрогнула, но не исчезла. — Правда, с родителями не повезло. Тут да, обломилось. Юнхо смотрел на эту улыбку, на эти глаза, в которых плескалась такая настоящая теплота. И слова вырвались сами, прежде чем он успел их остановить. — Я бы пережил, если бы жил с тобой в простой однокомнатной квартире. Минги, уже собиравшийся снова нырнуть под машину, застыл. Он посмотрел на Юнхо с недоумением, явно не улавливая подтекста. — Мы же оба взрослые уже, — сказал он. — Двум мужикам в одной однушке тяжело ужиться. Тем более когда нужно искать вторую половинку, там… — он мечтательно закатил глаза, — красивую, грудастую красотку, с которой жить да радоваться. Он говорил это с такой простодушной уверенностью, так естественно, что Чону на мгновение показалось, будто его сердце сжали тисками. Сон даже не рассматривал других вариантов. Для него отношения — это всегда мужчина и женщина. Это всегда красивая грудастая красотка. — Ты с Есаном же живёшь. Минги, уже наполовину закатившийся обратно, фыркнул и махнул рукой, в которой был зажат гаечный ключ. — С Есаном я работаю, — поправил он. — А ему в последнее время плохо, сам видел. Он не может перебраться в свою квартиру, ему нужно, чтобы кто-то был рядом. Да и до этого он ютился в особняке Чонхо, но ты сам понимаешь, что там теперь… Чон не привык говорить о себе, не привык жаловаться или просить. Но рядом с ним слова почему-то находились сами. — Мне тоже одиноко. Под машиной что-то глухо стукнуло, то ли инструмент упал, то ли механик сам задел что-то. Но голос, раздавшийся оттуда, был растерянным. — Ты чего это разоткровенничался? Ты это… давай без вот этих вот… — он запнулся, подбирая слово, — …философских откровений, а то у меня тут мозги и так плавятся под машиной. Ты же больше не одинок. Жаль только, что обстоятельства такие, — добавил Минги уже тише. — Мы тут все, похоже, надолго застряли, пока не разберемся, что делать дальше. Так что привыкай к тесноте, аристократ. Юнхо знал, что Минги говорит о команде. Не идеальный вариант, но лучше, чем ничего. Тот снова зашуршал, задвигался, и Юнхо уже подумал, что разговор окончен, как вдруг его собственные мысли резко свернули куда-то не туда. Перед глазами всплыло лицо маленького Сона — щекастое, улыбающееся до ушей. А потом… Смазанный обрывок. — Я тут кое-что вспомнил недавно. — Что именно? — Минги явно насторожился. Даже возиться перестал. — Отрывок в голове, — он помолчал. — Я, кажется, поцеловал тебя когда-то очень давно. Грохот, раздавшийся из-под машины, был оглушительным. Что-то тяжелое упало, звякнуло, покатилось, и следом раздался удар и сдавленный мат. Минги вылетел из-под машины, потирая макушку, и смотрел на Юнхо абсолютно безумными глазами. Лицо его, перепачканное, горело румянцем. — Ты че? — выпалил он, забыв про ушибленную голову. — Ты серьезно сейчас? Чон смотрел на него с легким недоумением. На вытаращенные глаза, на пылающие щеки, на то, как тот судорожно сжимает и разжимает пальцы, будто не знает, за что схватиться. — Да, — сказал он спокойно. — А что? Минги открыл рот и тут же закрыл. Его лицо выражало целый спектр эмоций. Его собственные воспоминания лихорадочно заметались в голове, подкидывая картинки. Он помнил два поцелуя с Юнхо. Два! Ну, как поцелуи… Первый — в детстве. Минги притворялся, что спит, потому что было интересно, что этот странный мальчик из богатой семьи будет делать. И почувствовал робкое прикосновение к уголку губ. Тогда он ничего не понял, просто удивился. А потом забыл. До сегодняшнего дня. И второй. Они оба были пьяные в слюни. Юнхо был расстроен, опозорен, сидел на полу в общаге и с ужасом в голосе признавался, что не умеет целоваться. Что никогда не научится. Что с ним что-то не так. А Минги, пьяный и совершенно не понимающий, что творит, просто наклонился и чмокнул его прямо в губы, плюнув в рот. Ему тогда прилетело за плевок, но Юнхо все равно смеялся. Тогда он тоже не придал этому значения. Просто пьяная дурацкая выходка. А теперь Чон говорит, что вспомнил какой-то поцелуй. — Это… — он задохнулся и вдруг выпалил: — А про какой именно поцелуй ты говоришь?! Юнхо застыл. Его брови медленно поползли вверх, в ледяных глазах пронеслось любопытство. — А что… Их было много? Краска, залившая лицо Минги, стала такого оттенка, что, казалось, вот-вот пойдет пар из ушей. Он смотрел на Юнхо и думал, зачем он это только ляпнул. И вдруг до Чона начало доходить. — Ты хочешь сказать… что я целовал тебя не один раз? — Я… ну… вообще-то… — Он зажмурился и выпалил на одном дыхании: — Два раза! Всего два! В детстве, когда ты думал, что я сплю, и один раз, когда мы оба были пьяные в стельку, а ты расстроился и сказал, что не умеешь целоваться и никогда не научишься, а я… ну… поцеловал! Просто чтобы ты заткнулся! И всё! Юнхо сидел неподвижно, переваривая информацию. — Значит, — начал он медленно, — два поцелуя. Один — когда ты спал. И один — когда ты был пьян и решил меня… научить? — Я не учил! Я просто… ну… ткнулся! Чтобы ты не ныл! — Ткнулся, — повторил Юнхо. — В пьяном виде в мой рот. Минги зажмурился снова, явно желая провалиться сквозь бетонный пол прямо в центр земли. — Это был не рот! То есть рот, но я не… Юнхо, прекрати на меня так смотреть! — Как? — Никак блять! Не в силах больше выносить этот немигающий взгляд и собственное пылающее лицо, Минги резко развернулся и начал шарить рукой по полу в поисках тележки. Пальцы наткнулись на холодный металл, он подтянул её к себе, перекатился на спину. Но тележка не сдвинулась с места. Сон дёрнулся сильнее, упёрся ногами в пол и вдруг понял, что не может пошевелиться. Он поднял взгляд. Над ним, упёршись ладонями в бетон по обе стороны от тележки, нависал Юнхо. Его длинное пальто свисало, замыкая его. Лицо находилось ровно над ним, его темные волосы открывали высокий лоб, упав по сторонам. — Ты… — механик поперхнулся воздухом. — Ты че творишь? А ну съебался! — Я вспомнил только тот, который был в детстве. Когда ты притворялся спящим. Минги дёрнулся, пытаясь вывернуться, но Юнхо держал тележку крепкой хваткой. — Расскажи мне про второй, — потребовал он. — Про тот, когда мы были старше. Я ничего о нём не помню. Его взгляд метался по лицу Юнхо, нависшему сверху, и вдруг где-то под рёбрами шевельнулось то самое чувство. Оно уже настигало его однажды, когда Юнхо целовал его в щёку на том долбанном светском ужине, когда обнимал в комнате, когда смотрел вот так, как сейчас. Он тогда списал это на адреналин, на стресс, на нелепую ситуацию. Но сейчас он даже не знал, какое оправдание придумать. — Нечего рассказывать, — буркнул он, отводя взгляд куда-то в сторону, на покрышку, валяющуюся в углу. — Дай мне закатиться обратно. Мне работать надо. — Не дам. — Юнхо! — Ты мешаешь мне собирать память по кускам, — сказал он всё тем же ровным тоном, но в глазах его мелькнуло что-то отчаянное. — Если ты знаешь что-то, чего не знаю я, — расскажи. Минги нахмурился, глядя на его лицо, такое красивое и такое чужое сейчас в своей настойчивости, и чувствовал, как это ебанное тепло в груди только разрастается. — Да нечего рассказывать, говорю же! — выпалил он отчаянно. — Всё было, как я и сказал! — Ты что-то не договариваешь. Тот замолчал, чувствуя, как щёки снова начинают гореть предательским жаром. Юнхо смотрел на него не моргая, ожидая продолжения. Он снова выругался, на этот раз тише, обречённее, и уставился прямо в глаза. В конце концов, если уж погибать, то с музыкой. — Но одну деталь я упустил… — он замялся, отводя взгляд. — Какую? — Я еще плюнул тебе в рот, — выпалил он на одном дыхании и зажмурился, готовый к чему угодно. Повисла тишина. Такая сильная, что Минги слышал только бешеный стук собственного сердца в ушах. Он рискнул приоткрыть один глаз. Юнхо замер, зависнув над ним, глаза расширились. — Зачем? — голос прозвучал выше обычного, потеряв всю свою невозмутимость. — Зачем ты… плюнул? — Хотел поржать, — честно признался он, чувствуя, как отчаянное веселье начинает подниматься изнутри, смешиваясь с неловкостью. — Мы были пьяные, ты ныл, я решил, что это будет смешно! — Ты плюнул мне в рот! — Ну да, — Минги нервно хихикнул, но смех вышел каким-то истеричным. — И ты, кстати, тогда тоже смеялся. Так что не делай вид, будто я один такой придурок… Удивление Юнхо медленно сползло с его лица, и на смену пришло нечто другое. Уголки его губ дрогнули, приподнимаясь в улыбке. Но это была не та теплая улыбка, которую Минги видел у него очень редко. Ой не к добру это было. — Ты это… Чего улыбаешься? — спросил Сон осторожно, перестав дышать. Чон начал опускаться ниже, сокращая и без того крошечное расстояние между их лицами. Его глаза были прикованы к нему. — Значит, тебе было смешно? — прошептал он. — Ну… Вообще-то да… — Минги попытался отодвинуться, но двигаться было некуда. — Слушай, это было сто лет назад, мы оба были пьяные… — И ты решил, что плюнуть мне в рот — это хорошая шутка. — Я же говорю, пьяный был! — Раз тебе было так смешно, может, и мне стоит попробовать? Минги расширил глаза. До него дошло, что этот ненормальный сейчас собирается сделать. — Не вздумай! — заорал он, резко вскакивая. Тележка под ним жалобно скрипнула, когда он дёрнулся вверх, отталкиваясь руками от бетона. Его спина вжалась в машину, голова едва не стукнулась о дверь. Он выставил руки перед собой, растопырив ладони, как будто это могло остановить надвигающуюся угрозу. — Юно, я серьёзно! Я работать хочу! Мне ещё карбюратор собирать! Не надо вот этих вот шуток! — Это не шутка, — спокойно ответил Юнхо. Чон двинулся следом на коленях, его ладони в чёрных перчатках опустились на бетон по обе стороны от чужих ног, блокируя любую возможность отступления. Теперь Минги был зажат между машиной и его телом, и бежать было некуда. Минги смотрел на него, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле. И этот взгляд, эта близость, эта жуткая, абсурдная ситуация, вместо того чтобы разозлить, вдруг вызвали в груди какой-то совершенно неуместный трепет. Сердце ухнуло куда-то вниз живота. — Ты ебнулся? — просипел он, вжимаясь спиной в металл. — Я же пошутил тогда! По-дружески! — А я сейчас по-дружески, — парировал Чон, подбираясь ближе. Его колени упёрлись в край тележки, лицо оказалось совсем близко. — Ответная любезность. — Не надо мне такой любезности! — Поздно. Минги зажмурился, готовясь к самому худшему. Он чувствовал чужое дыхание на своем лице, чувствовал, как пальцы сжимают край тележки по бокам от его бёдер. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая всё. — Открывай глаза, — раздался насмешливый голос. Минги рискнул приоткрыть один глаз. Юнхо сидел в сантиметре от него, и на его лице была улыбка, но в глазах плясали чёртики. Самые настоящие, озорные чертики, которых Сон не видел в нём с самого детства. — Испугался? — спросил он. — Конченый придурок, — Сон выдохнул всей грудью. И прежде чем он успел хотя бы вдохнуть, Юнхо закрыл оставшиеся полсантиметра. Его губы резко прижались к пухлым губам. Глаза его при этом закрылись почти блаженно, отрезая свет, оставляя только это давление, невозможную реальность происходящего. Минги почувствовал дыхание, чужой рот на своем, и его собственные глаза рефлекторно зажмурились с такой силой, что перед ними появились разноцветные круги. Ладони сами собой взметнулись вверх и уперлись в чужую грудь, намереваясь оттолкнуть. Но Чон, будто предвидя это, перехватил его запястья. Его пальцы сомкнулись на них неожиданно сильно и опустили его руки вниз. Ладони Сона шлёпнулись о холодный бетон по бокам от его бёдер, прижатые чужой хваткой. Минги выдохнул в его губы, дернувшись, пытаясь высвободиться. Юнхо лишь чуть наклонил голову, меняя угол. А потом Чон ткнулся носом ему в щеку и раздвинул его губы своим ртом. Тот вздрогнул так, будто его ударили электрошокером. Челюсти рефлекторно сжались, зубы впились в чужую нижнюю губу, достаточно, чтобы Юнхо замер. Минги оторвал своё лицо от его, насколько позволяло пространство, и выдохнул сдавленно, вжимаясь затылком в машину подальше от этого проклятого рта. — Ты!.. Не смей, блять, плеваться, понял?! Я серьёзно! Чон застыл на мгновение, а потом его лицо расплылось в нахальной улыбке. Чёртики в глазах были не просто озорными, а торжествующими. — Значит, если я не буду плеваться, то всё в порядке? — уточнил он. Минги завис. Краска, до этого мирно тлевшая где-то на щеках, рванула вверх с утроенной силой, заливая шею, уши, лоб. Он смотрел на это лицо, на эти глаза, в которых плескалось что-то такое, отчего внутри всё переворачивалось и падало куда-то вниз, и чувствовал, как всё его мужское достоинство, вся его уверенность в себе с позором сдают позиции. И вся вера во всех прекрасных женщин мира. В одно мгновение. Под одним взглядом. Там, внизу, куда он так старательно не опускал взгляд последние несколько минут, творилось нечто совершенно неподобающее. Нечто, что никак не должно было происходить в ответ на то, что его лучший друг, мужчина, только что… только что… — Ты… — просипел Минги, не в силах связать и двух слов. Он рванулся со всей дури, вырывая руки из-под чужих ладоней. Юнхо, не ожидавший такой силы, качнулся, потеряв равновесие, и Минги, пользуясь моментом, толкнул его в грудь, отбрасывая в сторону. Тот осел на бетон, глядя на него снизу вверх удивлённо. — Да пошел ты! — заорал он, вскакивая на ноги и отряхивая перепачканные маслом штаны. — Мне вообще не смешно! Юнхо, сидящий на полу, моргнул. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись растерянностью, когда он увидел, как Минги, не глядя на него, разворачивается и идёт к выходу из гаража. — Куда ты? — в его голосе прозвучала неуверенность. Он поднялся, поправляя пальто. Тот замер у двери, не оборачиваясь. Плечи его были напряжены. — Работу работать, — бросил он через плечо. — А ты… сиди на первом этаже. И не ходи за мной. Понял? Чон открыл рот, но тот уже рванул дверь и выскочил в мастерскую, оставляя его одного с бешено колотящимся сердцем и пьянящим чувством. Минги пронесся мимо диванов, не глядя по сторонам, но краем глаза все же зацепил три пары глаз, уставившихся на него. Хонджун, сидевший за столом и лениво крутивший в пальцах зажигалку, проследил за ним. Его брови поползли вверх, когда он увидел перепачканное маслом лицо, его бешеный взгляд и нездоровый румянец. Уен, сидевший на диване в обнимку с подушкой, расширил глаза. Он перевел взгляд с Минги на дверь гаража, потом обратно, и его лицо выражало чистейшее недоумение. Сан лишь чуть повернул голову, провожая того взглядом. Он побежал по лестнице, ведущей на второй этаж. Сон перепрыгивал через две ступеньки, хватаясь за перила, чтобы не споткнуться и не рухнуть прямо здесь, на глазах у всех. Он влетел в свою комнату, с силой захлопнул дверь и нашарил дрожащими пальцами замок. Он прижался спиной к холодной двери и замер. Сердце колотилось, заглушая собственные мысли. Дыхание было рваным, легкие отказывались работать нормально. Он стоял, вжимаясь лопатками в дерево, и смотрел прямо перед собой в пустоту комнаты. Он боялся опустить взгляд вниз. Боялся проверить то, что и так чувствовал каждой клеткой своего тела. Это было невозможно. Это просто физиологическая реакция на эту идиотскую ситуацию. На то, что его, взрослого мужика, вот так прижали и… Но рука предательски потянулась вниз. Пальцы дрогнули, коснулись пояса штанов. Минги закусил губу, ненавидя себя за это. Он чуть оттянул тугую резинку. Увиденного хватило. Более чем. Это был полный пиздец. Самый натуральный, стопроцентный, не подлежащий обжалованию пиздец. Член может встать от чего угодно. От утреннего стояка, от случайно увиденной картинки, от воспоминаний о грудастой красотке с обложки. Это нормально. Это физиология. Но чтобы на лучшего друга? На мужика? На того, с кем вы росли вместе, с кем пили соджу и валялись на диване? Чтобы вот так, от одного гребаного поцелуя, от того, как он на тебя посмотрел… Он не мог подобрать слов. Потому что слов не было. Минги сполз по двери вниз, пока не оказался сидящим на полу, прижавшись спиной к дереву. Ладони сами собой взлетели к лицу и закрыли его, пальцы вцепились в кожу, давя на веки, будто пытаясь выдавить из глазниц те картинки, что там намертво отпечатались. Он сидел так, наверное, минуту, пытаясь успокоить дыхание, пытаясь убедить себя, что ничего не произошло. Что Юнхо просто пошутил. Что это была неуместная, совершенно не пацанская шутка, на которую он просто неправильно среагировал. Да, просто неправильно. Потому что он устал. Потому что этот день выдался слишком длинным и слишком хреновым. Но тело не слушалось. Минги прошел через комнату, спотыкаясь о собственные ноги, и с размаху рухнул на мягкий матрас. Лег животом вниз, уткнувшись лицом в подушку. Он зарылся лицом глубже, сжимая подушку руками по бокам. В такой позе, носом вниз, задницей кверху, он чувствовал себя полным идиотом. Прям как девчонка, ей-богу. Член неприятно терся о ткань, напоминая о своем существовании. Минги даже не смел пошевелиться, не смел опустить руку и хоть как-то облегчить это состояние. Потому что это значило бы признать. Признать, что его лучший друг вызывает в нем такую реакцию. А это значило потерять последнее достоинство. Он вскочил на ноги, подошёл к окну и рывком распахнул шторы. Он выпрямился, заложил руки за спину, приняв нелепую военную стойку, и, глядя в окно, запел. — Пока не высохнут воды Восточного моря… Голос его, хриплый, срывался на высоких нотах. Он пел гимн, старательно выводя слова, пытаясь вложить всю свою решимость. Он пел о любви к родине, о преданности, надеясь, что это вытеснит из головы постыдные мысли. — Как вековая сосна на горе Намсан… Словно назло, в голове всплыло совершенно другое. Не горы и реки, а то, как Юнхо, прижав его к машине, закрыл глаза прямо перед поцелуем. Как он чуть приоткрыл рот, прежде чем накрыть его губы своими. Минги сбился. — …В наших верных и стойких сердцах… Он сбился. Снова. — Да твою же мать! Он с размаху врезал кулаком по подоконнику. Он зашипел, тряся ушибленной рукой, и уставился на свою ладонь. Ни хрена не помогло. С этим гребаным стояком нужно было что-то делать, потому что если он сейчас спустится вниз и кто-нибудь увидит… Взгляд упал на стол. Там, рядом с ноутбуком и грудой каких-то бумажек, лежали наушники. Минги смотрел на них несколько секунд, и в голове медленно, но верно начал вырисовываться план. План спасения собственной ориентации. Он рванул к столу, и рука нырнула в ящик стола, нашаривая там заветную пачку бумажных салфеток. Он сграбастал пачку вместе с наушниками и, не глядя, захлопнул ящик ногой. Никакой мужик не сможет перебить в нём любовь к прекрасному полу. Никакой, даже самый красивый, самый родной, самый… Заткнись, Минги. Он плюхнулся на кровать. Одной рукой он засунул наушники в уши, другой уже шарил в кармане в поисках телефона. Пальцы нащупали холодный корпус, и он вытащил его, трясущимися руками открыл браузер. Закладки. Сайт загрузился быстро, картинки, превью, яркие заголовки. Он пролистал ленту, чувствуя, как сердце понемногу успокаивается. Вот оно, его лекарство. Он выбрал первое попавшееся видео с миниатюрой, где брюнетка с кукольным личиком и огромными глазами закусывала губу, глядя в камеру. То, что надо. Минги довольно ухмыльнулся, как школьник, который в семь лет впервые нашёл заначку с порножурналами у друга. — Ну давай, красавица, — прошептал он, устраиваясь поудобнее и одной рукой стягивая резинку неудобных штанов. — Лечи меня. Она что-то говорила, кокетливо накручивая локон на палец, потом потянулась к пуговицам на блузке. Сон выдохнул, расслабляясь, и наконец-то позволил своей руке опуститься туда, где всё это время пульсировала горячая, не находящая выхода энергия. Пальцы сомкнулись. Он прикрыл глаза, откидывая голову на подушку, и позволил картинке на экране заполнить сознание. Он очень любит женщин. Очень. Как их можно не любить? Они красивые и милые. У них бывает характер, ого-го-го какой характер, с некоторыми и связываться страшно, но в этом тоже есть свой кайф. А ещё есть за что подержаться. Минги представил пышные формы, мягкие изгибы, тепло женского тела. Настоящая, большая грудь, которая так и просится в ладони. И бедра, плавные, округлые, созданные для того, чтобы их ласкать. Даже если единичка, если природа обделила её грудью, это не беда. Есть же за что ухватиться сзади. А если и с задницей не задалось, то тоже не проблема. Есть красивые длинные ноги, есть тонкая талия, есть лицо — милое, с пухлыми губками, которые так и хочется целовать. Он ускорил движение руки, чувствуя, как напряжение нарастает где-то внизу живота. Он мысленно перебирал образы… Богатство выбора, неисчерпаемое разнообразие. Он сглотнул, чувствуя, как хорошо, как правильно идут мысли. Вот она, правда. Никакой мужик не сравнится с этим великолепием. Звук полился в уши — сладкие, приторные стоны, от которых у нормального мужика должно было сносить крышу. Минги затаил дыхание, глядя на экран. Он продолжал оправдываться перед самим собой, восхваляя женщин, перебирая в голове их достоинства. Рука двигалась, дыхание сбивалось, но картинка перед глазами… Картинка перед глазами плыла. Он моргнул, прогоняя наваждение. Женщина на экране стонала, вцепившись в подушку. Ее длинные волосы разметались по постели, глаза были полуприкрыты… И вдруг, без всякого предупреждения, его мозг подменил картинку. Волосы стали короче. Лицо скуластее. И не женщина сжимала подушку, а Юнхо. С тяжелым дыханием, с приоткрытым ртом, с этим взглядом, от которого внутри всё переворачивалось. Рука застыла на члене. Он смотрел на экран, но видел перед собой другое лицо. Слышал не приторные стоны, а низкий, хриплый выдох, который вырвался у Юнхо, когда ему пришлось отстраниться от губ. Он отшвырнул телефон в сторону, сорвал наушники. Тело горело, но мысль о том, чтобы продолжать, глядя на женщину, но представляя при этом… — Нет, — прошипел он, сжимая кулаки. — Нет. Я не буду. Член ныл, напоминая о себе с настойчивостью, от которой хотелось выть. Минги лежал, распластанный на кровати, и чувствовал себя самым жалким, самым ничтожным человеком на свете. Он сел на кровати, свесив ноги. Минги посмотрел вниз, и его передёрнуло от отвращения к самому себе. Надо было что-то делать. Либо дрочить дальше, представляя непонятно что, либо искать способ вырубиться нахрен, чтобы этот день наконец закончился. Дрочить, представляя… Нет. Он не мог. Это было бы окончательным признанием поражения. Взгляд упал на тумбочку у кровати. Раньше там стояли часы, но сейчас, после того как Есан травмировался первым убийством, на тумбочке царил беспорядок. Он подполз ближе, сам не зная, что ищет. Руки сами собой начали перебирать барахло. Старые квитанции, забытая зажигалка, сломанные наушники, несколько огрызков карандаша. И под грудой бумажного мусора маленький пузырёк из тёмного стекла. Минги взял его в руки, повертел. Этикетка была стёрта наполовину, но название препарата всё ещё читалось. Рецептурное снотворное, которое, наверное, Сонхва выписал. Есан принимал его, но в последнее время, кажется, перестал. Он открутил крышку. Внутри белели маленькие таблетки. Он высыпал несколько на ладонь, пересчитал взглядом. Сон положил в рот три. Он закрутил крышку, сунул пузырёк обратно на тумбочку, завалил сверху бумажным хламом. Лёг на кровать поверх одеяла, даже не раздеваясь. — Давай, — прошептал он, глядя в потолок. — Вырубай уже. Сначала ничего не происходило. Минги лежал, чувствуя, как сердце всё ещё колотится в груди. Потом начало понемногу плыть. Комната начала терять чёткость, углы смазывались, потолок с трещиной поплыл куда-то в сторону. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться, но веки стали тяжёлыми. Мысли в голове замедлились. Юнхо… Поцелуй… Губы… Всё смешалось в одну большую уютную кашу. — Вот это таблетки… — пробормотал он заплетающимся языком. — Надо будет у Есана попросить ещё… Он попытался перевернуться на бок, чтобы устроиться поудобнее, но тело не слушалось. Руки и ноги отказывались подчиняться. Минги лежал пластом, чувствуя, как сознание проваливается куда-то. Он закрыл глаза. В темноте снова всплыло лицо друга. Но теперь оно не пугало, не заводило, а просто существовало где-то в сознании — родное, такое близкое, что хотелось протянуть руку и коснуться. Минги не стал прогонять этот образ. И он провалился в сон.

***

Вечер опустился на мастерскую незаметно. В комнате горела только настольная лампа, вырывая из мрака стол, заваленный бумагами, и два силуэта на диване. Сонхва сидел, поджав одну ногу под себя, и медленно перебирал документы. Его пальцы задерживались на каждой странице, пробегали по строчкам, откладывали в одну стопку, в другую. Рядом, привалившись плечом к спинке дивана, сидел Хонджун. Он держал в руках папку с дисками, рассеянно крутил её, разглядывая корявые надписи на конвертах. Где-то наверху, на втором этаже, изредка поскрипывали половицы, Уен и Сан, кажется, возились на кухне. Минги так и не спустился. Скрипнула входная дверь. Оба на диване синхронно повернули головы. В проёме, на фоне тёмного переулка, стоял Есан. Он вошёл, будто через силу переставляя ноги. Светлые волосы, отросшие и нечесаные, падали на лоб спутанными прядями. Он закрыл за собой дверь. Сонхва первым заметил царапину на его скуле — тонкую, красную, уже подсохшую, но всё ещё заметную. Кисти, свисавшие вдоль тела, были в красных полосах. Психотерапевт подался вперёд и отложил бумаги. — Все в порядке? Есан остановился посреди комнаты. Он перевёл на Сонхва пустой взгляд и мотнул головой. — Всё нормально, — сказал он. — Уен приготовил ужин, — Пак нахмурился, но не стал спрашивать про царапины. — Еда на столе наверху. Тебе лучше подняться и поесть. — Я не голоден. Он шагнул вперёд, обходя диван. Проходя мимо так близко, что Хонджун уловил запах сырости. Ким ничего не сказал, только сжал лист в руке так, что бумага смялась, и проводил взглядом удаляющуюся спину. Сонхва сидел не оборачиваясь, глядя перед собой на стол, заваленный бумагами, понимая, что насильно он помочь все равно не сможет. Наверху, на втором этаже, он остановился у двери в комнату. Рука потянулась к ручке. Дверь не открылась. Заперто. Он дёрнул ещё раз, сильнее. Ключа у него не было, видимо, Минги закрылся изнутри. Кан застыл на мгновение, глядя на дверь. В голове было пусто, он не знал, куда теперь идти. Вниз, чтобы выслушивать бесконечные вопросы? Обратно на улицу? Он развернулся и, не думая, куда идёт, просто пошёл по коридору. Ноги сами привели его к кухне. Запах еды ударил в нос, как только он переступил порог. Теплый, домашний, какой-то уютный, здесь в мастерской так давно не пахло. Уен сидел за столом, подперев щёку рукой, и смотрел в телефон. Услышав шаги, он вздрогнул и поднял голову. Его лицо, только что задумчивое, мгновенно изменилось. Глаза расширились, брови поползли вверх. — Есан… — выдохнул он. Рядом с ним, на соседнем стуле, сидел Сан. Он даже не шевельнулся, только перевёл свой взгляд на вошедшего. Есан остановился на пороге. Свет кухни падал на его бледное лицо, высвечивая царапину на скуле, тени под глазами. Уен вскочил со стула так резко, что ножка противно скрипнула по линолеуму. Его лицо осветилось не радостью даже, а каким-то отчаянным облегчением. — Есан! — он метнулся к нему, на секунду остановился, разглядывая царапину на скуле, но ничего не сказал. Вместо этого схватил за руку и потащил к столу. — Ты где пропадал? Тебя так долго не было… Кан позволил себя усадить, как куклу. Он ссутулился на стуле, уставившись в столешницу перед собой. — Стрелял, — ответил он коротко. — В смысле стрелял? — переспросил он осторожно. — В тире? Или… — На стрельбище Чонхо. Уен вздохнул, провёл рукой по лицу. Он выглядел слегка напуганным таким спокойным поведением. Он сел напротив, подперев щеку рукой, и уставился на Есана. — Слушай, — начал он осторожно, — мне как-то не по себе. Вы там все сидите, работаете, диски эти смотрите, а я… Я вообще ничего не знаю. Что на тех дисках? Про каких детей вы говорили? — Там… — он запнулся. — Ничего хорошего. Я начал понемногу вычислять личности. Сравниваю с базой пропавших детей за последние десять лет. Надо найти, кто их родители. Сан, сидевший до этого неподвижно, при этих словах заметно напрягся. Его плечи чуть приподнялись, взгляд, устремленный в стол, стал тяжелее. Он ничего не сказал, только сцепил пальцы в замок на коленях. Уен, наоборот, оживился. Его глаза загорелись знакомым огоньком. — Так это же отлично! — он подался вперед. — Если ты узнаешь родителей этих детей, мы сможем с ними поговорить! Узнать показания, где ребенок был в последний раз до пропажи, что за люди к ним подходили, может, они даже заявления писали. Есан уставился на него. В его взгляде мелькнуло удивление. — Идея хорошая, — сказал он медленно. — Но я не работаю с людьми напрямую. Да и обычный человек не может врываться к незнакомым людям и требовать показаний. — А если не обычный? — Чон прищурился. — Я могу притвориться журналистом или копом. Сам схожу и спрошу. — Нет. Голос прозвучал так неожиданно и так холодно, что оба вздрогнули. — Ты никуда не пойдешь, — глаза Сана смотрели на Уена в упор. Тот опешил. Он моргнул пару раз, явно не ожидая такого тона от человека, который обычно молчал и только слушал. — Что значит «нет»? — возмутился Уен. — Это отличный план! Почему это ещё нет? — Это опасно, тебя будут знать в лицо. — Сан прав, — неожиданно поддержал его Есан. — Есть риск, что мы наткнемся на родителей, которые сотрудничают с Хюн Су. Тогда тебя сдадут с потрохами. Уен переводил взгляд с одного на другого, и на его лице боролись упрямство и понимание. Упрямство побеждало. — А что вы предлагаете? — всплеснул он руками. — Сидеть и ждать, пока все само рассосется? Если мы не будем рисковать, дело не сдвинется с места! Нам нужны люди, нужны свидетели, нужна поддержка! Если мы найдем родителей, которые хотят справедливости, если они подтвердят, что их детей похищали… — он запнулся, подбирая слово, — то у нас будут не просто улики, а живые люди! Если мы хотим упечь эту мразь за решётку, нам нужны доказательства! Он говорил горячо, размахивая руками, и в его глазах горел тот самый огонь, который когда-то заставил Сана пойти за ним, а Есана довериться ему, несмотря на всю свою замкнутость. — Я понимаю, что это опасно, — уже тише добавил Уен. — Но кто-то должен это сделать. А из всех здесь я… ну, я меньше всего похож на опасного типа. — Он криво усмехнулся. — Кто заподозрит такого, как я? Есан слушал, каждое его слово отдавалось в груди глухим гулом. Без энтузиазма. Без надежды. Он больше не верил в справедливость. Свидетели. Доказательства. Адвокаты, которые завалят дело. Сроки, которые будут тянуться годами. И в конце условный срок или хорошая клиника, потому что у Хюн Су деньги и связи. Есан представил это всё так ярко, что внутри плеснуло тошнотой. Он предпочёл бы другое. Чтобы Хюн Су просто не стало. Чтобы однажды он перестал дышать. Тихо, без свидетелей, без судов и приговоров. Чтобы Кан знал, что этот человек больше никогда не проснётся. Но он ничего не сказал. Вместо этого он просто кивнул, глядя в оживлённое лицо Уена. — Это хорошая мысль, но, наверное, стоит обсудить это с остальными. Идея Уена была правильной, логичной, даже разумной. Но Есан смотрел на неё сквозь стену своей апатии и не мог заставить себя обрадоваться. — Если он и пойдёт куда-то, — вдруг подал голос Сан, — я пойду вместе с ним. Чон, только что готовый спорить дальше, моргнул и повернул голову к нему. Его лицо стало удивлённее, а потом по губам скользнула хитрая улыбка. — Ну надо же, — протянул он. Его рука под столом скользнула в сторону и накрыла чужую ладонь, сжатую в кулак на колене. Пальцы переплелись, и Сан чуть заметно расслабил плечи. — А у меня, оказывается, и охрана своя личная есть. Он улыбнулся этой улыбкой, от которой у Есана когда-то теплело на душе. Сейчас она просто прошла мимо. Он смотрел на них. На то, как Уен сжимает руку Сана под столом. На то, как Сан позволяет себя касаться, как расслабляется от этого прикосновения. На то, как они смотрят друг на друга. Тоскливо. В груди заныло тошнотворно. Раньше он тоже так смотрел на Чонхо. Раньше его руку тоже сжимали под столом. Раньше он тоже улыбался этой счастливой улыбкой. Он отвёл взгляд. — Я приму к сведению, — сказал он ровно. — Но мне сначала надо найти родителей. Пока их нет, говорить не о чем. — Да, конечно, — Уен кивнул, но его взгляд, всё ещё полный заботы, устремился на него. — А ты есть будешь? Я лапшу домашнюю сварил с мясом, и закуски… Каждый второй здесь пытается его накормить. Сонхва, Минги, теперь Уен. Будто еда может что-то исправить. — Я не голоден. Чон расстроенно поджал губы, и его брови сошлись к переносице. — Сонхва сказал, ты плохо питаешься, — пробормотал он. — Это меня очень расстраивает, если честно. Он наклонился вперёд, опираясь локтями на стол, и уставился на Есана с той настойчивостью, от которой невозможно было отмахнуться. — Ты можешь и в обморок свалиться, если так будешь продолжать, — продолжал ворчать он. — Даже Сан с аппетитом ест мою стряпню, а он вообще упёртый. — Он задумчиво потёр пальцем край стола, оставляя на дереве след. — Я понимаю, как тебе тяжело. Правда понимаю. Но я не хочу, чтобы вы тут все загоняли себя до голодного обморока. Это никому не поможет, ни тебе, ни нам, ни делу. Поэтому… — он поднял на него глаза, — пообещай мне, что поешь хотя бы завтра. Хорошо? Есан смотрел на Уена и не понимал. Почему этот человек, у которого своих проблем выше крыши, тратит свои эмоции на него? Лёд, сковавший его изнутри, давал трещину, и из неё сочилось что-то живое, чего он не хотел чувствовать. — Хорошо, — выдохнул Кан. — Я поем завтра. Уен тут же ожил. Его лицо просветлело, плечи расправились. — Вот и отлично! — воскликнул он. — А то я уж думал… — Он запнулся и вдруг нахмурился. — Слушай, а ты вообще зачем на кухню зашёл? Если не есть? — Комната Минги закрыта, — сказал он без выражения. — Я хотел лечь, но там заперто. Тот похлопал глазами. А потом резво вскочил со стула, едва не опрокинув его. — Так надо выгнать его оттуда! Сан, сидевший рядом, удивлённо вскинул брови. Его взгляд скользнул по лицу Уена. — Не стоит, — Есан покачал головой. — Это не моя комната. — Как это не твоя? — он возмущённо всплеснул руками. — Вы же с Минги сожители! А он заперся и сидит там уже хрен знает сколько! Давно пора его выкурить оттуда! — Уен, правда, не надо… Но тот уже не слушал. Он решительно направился к выходу с кухни, и Сан, бросив быстрый взгляд на Есана, молча поднялся следом. Кану ничего не оставалось, кроме как пойти за ними. Он плёлся позади, глядя на две спины, и думал о том, что в этой странной компании каким-то невероятным образом ещё осталось место для такой неуместной заботы. Уен подлетел к двери комнаты и не стал церемониться с вежливым стуком, сразу забарабанил кулаками по деревянной поверхности с такой силой, что, казалось, сейчас выбьет её вместе с косяком. — Минги! — заорал он, не жалея голосовых связок. — Открывай немедленно! Поднимай свой зад! Он приложил ухо к двери, прислушался, потом снова заколотил. — Ты уже несколько часов торчишь в этой комнате! — Уен, тише… — Есан попытался дёрнуть его за рукав, но тот только отмахнулся, не прекращая долбить. — Нет, ну ты посмотри на это! — возмущался он, обращаясь то ли к Есану, то ли к Сану, то ли к самой двери. — Минги! Я кому сказал! Снизу, с первого этажа, донёсся раздражённый вопль Хонджуна: — Хлебальники позакрывали! Чон закатил глаза, он никак не отреагировал на крик снизу, просто продолжил колотить по двери. — Минги! — его кулаки снова застучали по дереву. — Если ты сейчас не откроешь, я пойду за ломом! Сан стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене. Его взгляд внимательно скользил по Есану, который застыл рядом с ним в явном ступоре. — Уен, пожалуйста, не надо… — Кан говорил с такой обречённостью, что Сана на мгновение дёрнуло вмешаться. — Просто оставь… Я посижу внизу. — Ни за что! — отрезал он и снова забарабанил. — Минги! Я считаю до трёх! Раз! Два… Дверь щёлкнула, резко и неожиданно. Уен едва успел отдёрнуть руку, чтобы не врезать кулаком по открывшейся створке. На пороге стоял Сон, вид у него был… соответствующий. Светлые волосы торчали в разные стороны, на щеке красовался след от подушки, глаза опухшие и мутные. Футболка сбилась на один бок, открывая ключицу, штаны были безнадёжно мяты. Он моргал, пытаясь сфокусироваться на троице, собравшейся у его двери. — Че… — он зевнул, прикрывая рот ладонью, — …чего надо? Его взгляд медленно обвёл Уена, потом Есана, потом Сана, и на последнем задержался ровно на полсекунды меньше, чем на остальных. Минги демонстративно отвернулся, делая вид, что того вообще не существует. — Че случилось? — прохрипел он. — Ты несколько часов сидишь в запертой комнате, не выходишь, не спускаешься! — голос Уена снова набрал высоту. — А Есану, между прочим, в комнату надо! Минги моргнул. Его лоб наморщился, он почесал затылок, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Картинки всплывали медленно, неохотно. Гараж. Юнхо. Поцелуй. И потом… таблетки. — А… — протянул он, и его лицо вдруг резко поморщилось. Он отвёл взгляд в сторону. — Я это… выпил немного твоего снотворного, Есан. Извини. — Он смущённо потёр щеку. — Думал, ну, стресс снять, а оно, бля, такое мощное… Впервые за долгое время так вырубился, что хоть из пушки стреляй. — Он виновато посмотрел на Есана. — Комната свободна, заходи. Кан открыл рот, чтобы что-то сказать, но тот выходя из комнаты, его опередил. — А где Юнхо? — вдруг спросил он, оглядывая коридор. — Откуда нам знать? — Уен, только что кипевший гневом, опешил от такой смены темы. — Ну ладно, — он кивнул, потёр переносицу, всё ещё пытаясь прогнать остатки сна. Чон проводил его взглядом, полным негодования, и снова повернулся к Есану. — Ну вот, — сказал он, подталкивая Кана к двери, — проблема решена. Иди ложись. Есан позволил себя впихнуть в комнату. Он стоял на пороге, всё такой же потерянный. Взгляд скользнул куда-то за плечо Чона и внезапно остановился. По лестнице, неспешно поднимался Сонхва. Что-то в его взгляде заставило Уена обернуться. Пак стоял на верхней ступеньке в своем светлом кардигане, его взгляд был прикован к Сану. — Сан, спустись, пожалуйста, вниз. Хонджун просил тебя позвать. Чхве моргнул растерянно. Его брови чуть приподнялись, а взгляд на секунду метнулся к Уену, будто ища подсказки. Но спорить не стал, просто кивнул и сделал шаг вперед, к лестнице. — Чего? — Уен встрепенулся, отвлекаясь от Есана. — Какого хера ему вечно от него надо? — возмутился он, шагая следом за ним. Рука Сонхва мягко, но уверенно легла на чужое запястье, останавливая его. — Я хотел бы поговорить с тобой. Чон перевёл взгляд с удаляющейся спины Сана на лицо Сонхва. — Со мной? — переспросил он. — А… Пак уже смотрел мимо него. На Есана, который всё ещё стоял в дверях комнаты, вцепившись пальцами в косяк. — Ты точно в порядке? — спросил он. Кан поднял на него взгляд, молча кивнул и, не сказав ни слова, шагнул назад, в комнату. Дверь закрылась. Уен проводил взглядом закрытую дверь, и на его лице отразилось недоумение, смешанное с беспокойством. — Пойдём, — сказал Сонхва, все еще удерживая его за запястье, увлекая в коридор на кухню. — Я давно уже не болтал с тобой наедине. И, если честно, я переживаю. Тот, позволив вести себя, вдруг улыбнулся. Улыбка вышла лёгкой, несмотря на всю тяжесть последних дней. — Ого, — протянул он. — Неужели наш занятой доктор наконец-то понял, что мало уделяет внимания своему самому любимому пациенту? Пак, дойдя до кухни, отпустил его руку и жестом предложил сесть за стол. Сам он опустился на стул напротив, складывая руки на столе. — А разве тебе так нужно моё внимание? — спросил он, и уголок его губ чуть приподнялся в ответной улыбке. — Я думал, ты полностью поглощён Саном и моя компания тебе уже не так интересна. Уен плюхнулся на стул и тут же смущённо уставился в столешницу. Он быстро взял себя в руки и снова поднял взгляд на друга. — Ну, Сан — это Сан, — сказал он, чуть запнувшись. — Но твоё внимание… Оно мне тоже нужно. Ты же мой лучший друг. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, потом хмыкнул и снова посмотрел на старшего. — Я, конечно, всегда в шутку говорил, что ты как родитель, — усмехнулся Чон, почёсывая затылок. — Ну, знаешь, забота там, вечные твои нотации… Но если серьёзно… Ты мне ведь действительно заменил почти отца. Или стал старшим братом. Я даже не знаю, как точнее сказать. Сонхва смотрел на него, и в его усталых глазах появилось что-то теплое, но вместе с тем и печальное. — Я совершенно не гожусь на роль отца, — тихо сказал он. — Еще как годишься! — горячо возразил он, подаваясь вперед. — Только благодаря тебе я вылез из этой ямы. Только благодаря твоей поддержке я продолжал жить. — Он сглотнул, и его голос дрогнул. — Моя мама… Она тебе так бесконечно благодарна. Она говорит, что если бы не ты… Он не договорил. Сглотнул, отвёл взгляд на стол. — Ты сам справился, — сказал Пак мягко. — Я просто был рядом. — Нет, — Уен мотнул головой, упрямо сжимая губы. — Я помню, как ты следил за моей успеваемостью, хотя это вообще не входило в твои обязанности. Ты заставлял меня сдавать сессии, проверял мои работы, ругал, если я пропускал занятия… — Он усмехнулся. — Ты был хуже любого декана. Сонхва опустил глаза. Его пальцы, сцепленные в замок, чуть заметно дрогнули. — Я нарушил тогда все границы. Перешел все допустимые рамки в отношениях между пациентом и психотерапевтом. — А мне плевать, — Уен поднял на него глаза и улыбнулся. — Я рад, что так случилось. Что ты нарушил эти свои границы. Пак смотрел на эту улыбку, которая когда-то была редким гостем на лице парня, а теперь появлялась всё чаще. На глаза, в которых больше не было той бездонной пустоты, с которой он пришёл к нему в кабинет когда-то. — Я счастлив, — сказал он просто, — если смог тебе помочь. Уен кивнул, и на его лице появилась чуть задумчивая улыбка. — Знаешь, мне правда стало жить проще, — сказал он, глядя куда-то в сторону, на темное окно кухни. — Несмотря на весь этот кошмар, который сейчас творится. На Чонхо, на эти диски, на то, что мы все в опасности… Сонхва слушал, не перебивая. Его глаза внимательно изучали лицо друга, отмечая каждую перемену в выражении, каждый оттенок голоса. Когда Уен замолчал, он мягко спросил: — Кошмары все еще снятся? Тот поморщился, потер переносицу. — Снятся, — признался он нехотя. — Но реже. С тех пор как появился Сан, голова забита совсем другим. Он вообще против снотворного. Говорит, что это химия и от нее больше вреда. И ложится спать вместе со мной. — Он смущенно улыбнулся. — Просто лежит рядом. Если я просыпаюсь, он сразу просыпается тоже. — Хорошо, что вы есть друг у друга. Уен вдруг завис. Его пальцы, до этого расслабленно лежавшие на столе, сжались в кулаки. Он опустил глаза, уставившись на столешницу, и Сонхва увидел, как дрогнули его ресницы. — Сонхва, — начал он, и его голос вдруг стал виноватым. — Я… Мне нужно тебе кое-что сказать. Пак насторожился и подался вперед, давая понять, что слушает. — Я… когда мы с Саном… — он запнулся, щеки его вспыхнули румянцем. — Ты же знаешь, какой он. Он никогда не скажет, если ему что-то не нравится. Он будет терпеть, молчать, уходить в себя. В общем, я бываю очень настойчив с ним. — Он сглотнул, с трудом подбирая слова. — Я боюсь… Очень боюсь, что однажды сделаю что-то не так. Скажу что-то не то. И он уйдет. Или закроется так, что я уже никогда не смогу до него достучаться… В глазах Сонхва отражалось сложное чувство. Все это время, наблюдая за ними, он боялся обратного. Боялся, что Сан, с его прошлым, с его склонностью к насилию, может причинить боль этому эмоциональному мальчику. А оказалось, что Уен боится того же, но с точностью до наоборот. — Если бы Сан чувствовал от тебя хоть малейшую угрозу, если бы твоя настойчивость причиняла ему боль, он бы не остался рядом, — сказал Сонхва. — Но он же до сих пор с тобой, он оберегает тебя, он ложится с тобой спать, чтобы ты не боялся кошмаров. И поверь мне, Уен, с твоими чистыми намерениями ты просто не способен причинить ему настоящую боль. Ты разве что можешь переборщить с заботой, но от такого обычно не уходят. Чон слушал, и его пальцы понемногу расслаблялись. — Я стараюсь, — сказал он тихо. — Правда стараюсь. Слежу за каждым словом, за каждым движением. Думаю, прежде чем что-то сделать. Раньше я был… Ну, ты знаешь, какой я. Вспыльчивый, эмоциональный, сначала делаю, потом думаю. А теперь… — Он криво усмехнулся. — Теперь я сам себя не узнаю. Он помолчал, глядя на свои руки, лежащие на столе. — Я надеюсь, что в будущем все будет хорошо, — прошептал он. — Очень надеюсь. Этот мальчик, которого Пак когда-то вытаскивал из глубокой депрессии, теперь сам стал опорой для другого человека. Но следом за теплом в груди психотерапевта пришло давящее чувство. Он знал, что должен был сделать. Знал, что этот разговор неизбежен. Но он даже не знал, как подступиться. — Уен, — начал он. — Ты скучаешь по отцу? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Уен медленно отвел взгляд и уставился в столешницу, на деревянные волокна, которые вдруг стали важными. — Ты же знаешь, — сказал он глухо. — Мы столько раз это обсуждали на сеансах. Сколько бы мы ни обрабатывали эту проблему, мне все равно тяжело. Конечно, скучаю. Но таких истерик, как раньше, уже нет. Это прогресс, да? Сонхва чувствовал себя паршиво, но он должен был подвести к тому, что лежало у него в кармане кардигана и ждало уже несколько дней. Знал, что Уен должен узнать правду. — Да, — тихо ответил Пак. — Это огромный прогресс. Он замолчал, чувствуя, как тяжесть в груди становится почти невыносимой. — Уен… — начал он снова. — Есть кое-что, что я должен тебе передать. Он запустил руку в карман своего светлого кардигана. Пальцы нащупали плотную бумагу, и он вытащил конверт. Он положил его на стол и медленно пододвинул к Уену. Чон уставился на конверт, не понимая. — Что это? — спросил он настороженно. — Чонхо перед смертью просил передать это тебе. Тот перевел взгляд с конверта на лицо Сонхва и обратно. Его брови сошлись к переносице, на лбу появилась глубокая складка. — Чонхо? — переспросил он недоверчиво. — Зачем ему… Что там? Уен взял конверт в руки. Потом, не глядя на Сонхва, он аккуратно надорвал край. Внутри несколько листов с напечатанным текстом. Он вытащил их. Сонхва наблюдал за ним, затаив дыхание. Он видел, как глаза Уена бегают по строчкам, как его лицо сначала просто застывает, а потом начинает меняться. Сначала расширяются зрачки, потом губы начинают сжиматься в линию. Текст был сухим, официальным, от этого ещё более чудовищным. Хронология событий. Имена. Даты. Подробности расследования, которое Чонхо провёл тихо, без лишнего шума, но дотошно, как умел только он. «…установлено, что Ли Донхен, в целях сокрытия собственной преступной деятельности и предотвращения дальнейшего расследования, отдал приказ о ликвидации старшего лейтенанта полиции Чон Джихо…». Он перечитал строчки снова. Потом ещё раз. «…Чон Джихо знал слишком много. Копал в тех делах, где был замешан Донхен. Угрожал обнародовать информацию. Был устранен по прямому указанию Донхена…». Пальцы, сжимавшие листы, мелко задрожали. Он перевернул страницу. «…исполнители: трое нанятых лиц. Заказчик: Ли Донхен. Мотив: предотвращение утечки информации, способной нанести ущерб…». Уен перестал видеть буквы. Они расплывались перед глазами, но он заставлял себя читать дальше, лист за листом, пока не добрался до последнего. «…все служащие, причастные к сокрытию обстоятельств гибели старшего лейтенанта Чон Джихо, установлены. Материалы переданы. В настоящий момент все виновные осуждены и отбывают наказание в местах лишения свободы». Дальше шли выдержки из показаний. Сухие, чудовищные в своей обыденности строки о том, как это было. Где. Когда. Сколько выстрелов. Ксерокопии судебных решений. Фамилии. Статьи. Сроки. Те самые люди, мимо машин которых он когда-то бродил с фотокамерой, надеясь поймать в объектив улику. Те, кого он подозревал, но не мог доказать. Все здесь. С фотографиями, с печатями, с номерами уголовных дел. Несколько лет. Несколько лет он искал. Собирал по крупицам. Ночами просиживал в интернете, выискивая связи, сопоставляя факты. Следил за людьми, рисковал, влезал туда, куда не следовало. Довел себя до нервного истощения. А Чонхо, человек, которого он почти не знал, просто взял и выложил ему на ладони всю правду. С бумагами. С доказательствами. С именами. С приговором. Он поднял взгляд на Сонхва. Глаза его были абсолютно пустыми. — И это все? Старший смотрел на него с болью. Он не знал, что сказать. Как утешить человека, которому только что преподнесли на блюдечке то, что он искал годами. — Все, кто был причастен, понесли наказание, — тихо ответил Пак. — Так, как ты и хотел. Уен перевел взгляд обратно на листы. Он медленно сложил их, стараясь совместить уголки. — Я хотел, — Он сглотнул, и кадык дернулся на худой шее. — Я столько лет этого хотел. Фотографировал эти машины, следил за этими людьми, вынюхивал, выпрашивал… Думал, что когда-нибудь сам до всего докопаюсь, — он посмотрел на стопку листов в своих руках. — Но я не думал… Не ожидал, что это вот так закончится. Сонхва открыл рот, чтобы что-то сказать, подобрать нужные слова, которые могли бы облегчить эту пустоту. Но Уен его опередил. Он резко вздернул руки и вцепился ладонями в собственное лицо. Пальцы побелели, впиваясь в кожу, закрывая глаза, рот, всё. Плечи его затряслись. Ни звука. Только беззвучная дрожь, сотрясающая всё тело. Пак вздохнул обреченно. Он знал, что этот разговор расковыряет старые раны. Знал, что будет больно. Он встал из-за стола. Медленно обогнул его и подошел к Уену вплотную. Встал рядом, положил ладони на его вздрагивающие плечи и начал растирать их. От этого прикосновения Чона прорвало. Он всхлипнул надрывно, не в силах больше сдерживаться. Его тело согнулось, лоб ткнулся куда-то в район живота Сонхва. Руки, все еще сжимающие листы бумаги, бессильно опустились. Плечи ходили ходуном, спина вздрагивала, а из горла вырывались сдавленные звуки, которые он тщетно пытался задавить. Пак гладил его по голове, запуская пальцы в темные волосы, прижимая его к себе чуть крепче. Одна его рука так и осталась лежать на затылке, другая продолжала массировать мышцы спины. И в этот момент в проеме кухни возник Есан. Он стоял, вжавшись плечом в косяк, и смотрел на них. На Уена, сжимающегося у живота Сонхва. На Сонхва, который успокаивающе гладил его по голове. На листы бумаги, рассыпавшиеся по столу. Он не знал, что делать. Подойти? Уйти? Сделать вид, что ничего не видел? Поддержка — это не то, в чем он был силен. Он вообще не умел поддерживать. Пак поднял глаза и встретился с ним взглядом. Есан нерешительно отлепился от косяка и сделал шаг. Подошел к столу, остановился в полуметре от Уена. Его рука дрогнула, потянулась вперед, намереваясь опуститься на вздрагивающую спину, но замерла в воздухе, так и не коснувшись. — Все сбегутся на звуки, — сказал он тихо, обращаясь больше к Сонхва, чем к Уену. Его голос звучал ровно, но в нем чувствовалась неуверенность. Он перевел взгляд на макушку Уена, на его сжатые плечи. — Если хочешь, — продолжил он, и слова давались ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами, — можно уединиться в комнате. Побыть одному. Он не знал, правильно ли говорит. Не знал, нужно ли это ему. Но молчать и просто стоять, глядя на чужое горе, было невыносимо. Чон резко вздохнул, словно воздух обжёг ему лёгкие. Он резво вскочил на ноги, едва не стукнувшись головой о подбородок Сонхва, и провёл ладонями по мокрому лицу, размазывая слёзы. Пальцы дрожали, когда он торопливо собирал рассыпавшиеся по столу листы, складывал их обратно в конверт. — Все нормально, — голос его сорвался на хрип. — Правда, всё хорошо. Я просто… не ожидал. Он попытался улыбнуться и тут же всхлипнул снова, судорожно, не в силах сдержать рвущийся наружу звук. Есан не стал думать. Просто шагнул вперёд, перехватил ладонь Уена и потянул за собой. — Пойдём, — сказал он коротко. Тот позволил себя увести. Кан ощутил, как пальцы дрожат в его руке, как он спотыкается на ровном месте, но не отпускал. Сонхва остался на кухне один, с благодарностью глядя на Есана. Он привёл его в комнату Минги и усадил на край кровати. Сам уже хотел отойти, давая пространство, но Уен вдруг вцепился в его руку. — Не уходи, — выдохнул он, глядя на него снизу вверх мокрыми глазами. — Пожалуйста. Кан смотрел на пальцы, впившиеся в его запястье, и чувствовал, как ледяная корка на сердце трескается дальше. Кто-то просил его остаться. Кто-то нуждался в нём. Он молча сел рядом на кровать. Так близко, что их плечи почти соприкасались. — Всё правда нормально, — повторил Уен, но голос его снова дрогнул. Он с силой провёл свободной рукой по лицу, стирая слёзы, но они текли снова. — Просто… мне в последнее время очень плохо. Я так устал глушить всё в себе. Делать вид, что я справляюсь, что я сильный, что у меня всё хорошо. А я нихуя не справляюсь… Он говорил, и слова вырывались вместе со всхлипами, сбивчивые, бессвязные. — Я просто… Не знаю, как ещё. Привык уже всё тащить в себе, чтобы никого не грузить. Чтобы не быть обузой. А оно копится, копится… И сейчас просто прорвало. Есан слушал. Он слишком хорошо знал это чувство, когда внутри столько боли, что она уже не помещается, но ты продолжаешь её утрамбовывать, потому что не знаешь, как иначе. — Если хочется плакать, — сказал он тихо, — плачь. В этом нет ничего плохого. Уен вздрогнул от этих простых слов. Он сжал конверт в руке. — Это… — голос его дрогнул, — Чонхо передал Сонхва перед смертью. Для меня. Есан застыл. Всё внутри него оборвалось и рухнуло в ледяную пропасть. Чонхо. Передал. До смерти. Для Уена. А ему не оставили ничего. Ни строчки. Ни слова. Ни прощального письма, ни последней записки. Только кольцо, которое сняла с его руки какая-то мразь и швырнула ему под ноги на похоронах. Он смотрел на конверт в руках Чона, и внутри него всё замерзало окончательно. Чонхо готовился к смерти. Знал, что умрёт. — Что в конверте? — спросил он. Уен вытер нос тыльной стороной ладони и, не говоря ни слова, протянул ему конверт. — Прочитай, — сказал он хрипло. — Там… О моем отце. Есан взял конверт. Пальцы коснулись плотной бумаги, и на секунду ему показалось, что он чувствует сквозь неё тепло рук Чонхо. Он вытащил листы. Читал он быстро. Схватывал суть с первых строк, как всегда, когда дело касалось информации. Имена, даты, факты — всё складывалось в голове в грустную картину. Он сидел неподвижно, глядя на ровные строчки текста, и внутри него боролись два чувства. Одно — сочувствие к Уену, который наконец получил ответы. Второе — разъедающая пустота от того, что для него самого никаких ответов не было. И не будет. — Я долго не мог оправиться… когда он погиб. Пришлось ходить по психотерапевтам… — Чон сглотнул. — А дело замяли. Никого не нашли, никого не посадили. И я несколько лет… несколько лет жизни посвятил тому, чтобы самому найти убийц. Думал, когда-нибудь докопаюсь до правды. Кан перевернул последний лист. Приговор. Сроки. Фотографии тех, кто это сделал. — А Чонхо взял и просто… раскрыл всё дело, — голос его дрогнул. — Нашёл их всех. Добился приговора. Есан молча сложил листы обратно и убрал в конверт. Он не знал, что сказать. Что он мог сказать? Что Чонхо был таким, делал то, что считал нужным, не спрашивая, не объясняя, не прося благодарности. Что он умел любить молча, поступками, а не словами. Что он был эталоном справедливости. Но почему тогда он не оставил ему даже строчки? Уен прижал ладони к лицу и уткнулся локтями в колени. Плечи его снова затряслись, но на этот раз обессиленно. Есан перевел взгляд на него. А потом, сам не понимая, что делает, положил ладонь ему на спину и начал водить кругами. Он не знал, помогает ли это. Но молча сидеть и смотреть на чужое горе, когда своё собственное разъедает тебя изнутри, было неприятно. Ладонь двигалась по ткани толстовки, выписывая круги между лопаток. И в этом простом, бессмысленном движении было всё, что он мог сейчас дать.

***

Несколько часов в мастерской тянулись медленно, но Минги почти не замечал времени. После того как он вывалился из своей комнаты, оставив Есана разбираться с помятой постелью, он спустился вниз с единственной мыслью — занять руки. Хонджун сидел за столом, раздражённо перебирая какие-то бумаги, то и дело поглядывая на Сана, который молчаливо листал папку в углу дивана. Сон прошёл на середину комнаты, огляделся и нахмурился. Он надеялся, что Чон не вернётся. Или вернётся не скоро. Он тряхнул головой, отгоняя мысли. Он уже шагал к диванам, оценивающе их оглядывая. Он ухватился за край одного из них и потащил, игнорируя скрежет ножек по полу. — Ты умом тронулся? — Ким отложил бумаги, наблюдая за ним с нарастающим гневом. — А ты спать сидя с документами в обнимку собрался? — Минги дёрнул диван сильнее, заставляя его сдвинуться с места. — Помогай давай! Стол надо в угол перетащить, диваны развернуть… Он говорил без остановки, заговаривая собственное смятение, заставляя себя думать только о перестановке. Расставить мебель. Подготовить место для сна. Всё просто и понятно. Хонджун, проклиная всё на свете и тяжело вздыхая, поднялся. Вместе с ними, сам того не желая, в процесс втянулся и Сан. Ким, не церемонясь, сунул ему в руки стопку папок, и он отошёл к стене, наблюдая за процессом с непроницаемым лицом. Они вдвоем перетащили стол, потом принялись за диваны. Минги командовал, двигал, переставлял, заставляя Хонджуна перетаскивать коробки с места на место, прогоняя его то в один угол, то в другой. Тот матерился сквозь зубы, но решил, что проще сделать, чем спорить с этим дебилом. Минут десять они возились, пока комната не изменилась. Диваны теперь стояли параллельно друг другу, раздвинутые. Стол скромно пристроился в углу, освобождая центр. Минги перевёл взгляд на маленькую дверь в углу, за которой находилась комната Есана. Та, где стояли компьютеры и мониторы. Движимый внезапным порывом, он толкнул ее. Внутри было темно, пахло пылью и старым железом. Он нащупал выключатель, и тусклый свет залил небольшое помещение. Компьютерный стол, заваленный проводами, несколько мониторов, кресло. И диван, старый, продавленный, но вполне приличный. Он нахмурился, глядя на него. Сон потрогал диван рукой, мягко, вполне сойдёт для сна. Провёл пальцем по подлокотнику — пыльно, но это поправимо. Почему Есан не приходит сюда? Здесь же есть нормальное место, можно было бы и работать, и спать. Вместо этого он таскается на второй этаж, в его комнату. Хонджун с недовольным лицом первым отправился на боковую. Минги махнул рукой в сторону комнатки с компьютерами. — Вали туда, — скомандовал он. — Там диван есть, нормально выспишься. Ким, не тратя слов на благодарность, скрылся за дверью, громко хлопнув ей на прощание. Сан, до этого молча сидевший с папками, которые ему всучил Хонджун, неторопливо поднялся. Он пошел по лестнице наверх и направился на кухню. Минги плюхнулся на диван, который только что освободился, и вытянул ноги. Он старался не думать, почему его так волнует, что Юнхо уехал и до сих пор не вернулся. И почему в глубине души он надеялся, что тот все-таки объявится. Он откинулся на подушку, подложив руки под голову, и уставился в потолок. Дверь мастерской открылась, впуская внутрь струю холодного ночного воздуха. Сонхва переступил порог, придерживая плечом дверь, и аккуратно, чтобы не задеть косяк, протиснулся внутрь. В одной руке у него был небольшой бумажный пакет, от которого вкусно пахло. Он скинул с плеч пальто, повесил его на крючок у входа, и его взгляд тут же упал на центр комнаты. Комната преобразилась. Диваны стояли параллельно, стол скромно пристроился в углу, на полу валялись сдвинутые коробки. А на одном из диванов, развалившись во всю свою немаленькую длину, лежал Минги. Он раскинул руки в стороны, закинул ногу на ногу и пялился в потолок. Пак замер на мгновение, окидывая взглядом этот беспорядок, затем шагнул вперёд, намереваясь пройти к лестнице. — Эй, — раздался с дивана ленивый, хриплый голос. Минги даже головы не повернул, так и продолжал сверлить взглядом потолок. — Где шлялся? Сонхва остановился. Он чуть повернул голову в сторону дивана, его спокойное лицо осветилось любопытством. — В пекарню, — ответил он коротко и, видя, что Минги ждёт продолжения, слегка приподнял пакет, привлекая к нему внимание. — Купил выпечки на завтра. Тот наконец оторвал голову от подушки и посмотрел на него. Его губы растянулись в ухмылке. Он хмыкнул и снова откинулся на диван. — Сонхва-Сонхва… — протянул он мечтательно, покачивая головой. — Ты прямо как наша мамочка. — Он фыркнул, и в его голосе зазвучали нотки искреннего восхищения. — И как ты уживаешься с этим огрызком рыжим? Вы ж как небо и земля. Он повернул голову на подушке, чтобы видеть Сонхва, и его улыбка стала чуть шире. — Хорошо, что ты с нами, док. Серьёзно. А то мы бы тут все поубивали друг друга. Пак слушал эту тираду с легкой улыбкой, тронувшей его губы. Он сделал шаг по направлению к лестнице, но на полпути остановился и обернулся. Его взгляд скользнул по диванам и снова вернулся к Минги. — А где Хонджун? — спросил он, любопытствуя. Сон неопределённо мотнул головой в сторону двери, ведущей в комнату Есана. — А, этот… Вон там, на диване валяется. Пак кивнул, принимая информацию к сведению. Его взгляд на секунду задержался на той двери, за которой скрылся Ким. — Спокойной ночи, Минги, — сказал он, уже поворачиваясь к лестнице. — Ага, — донеслось с дивана. — И тебе не хворать. Он начал подниматься по лестнице, его шаги были бесшумными. Пальто осталось висеть внизу, в руке он всё ещё сжимал бумажный пакет с выпечкой. На втором этаже он свернул в коридор и хотел направить к кухне, откуда доносился слабый свет. Но взгляд упал на дверь, откуда так и не вышли Есан и Уен. Его намерение было простым: положить на кухне пакет и уйти вниз к Хонджуну. Но ноги засеменили к комнате, дабы заглянуть и проверить, как там двое парней. Комнату заливал мягкий, приглушённый свет от лампы, оставленной гореть на тумбочке. На огромной кровати, занимавшей добрую половину помещения, царил беспорядок. Есан и Уен лежали поперёк кровати, даже не удосужившись забраться под одеяло. Уен растянулся на спине, одна рука свесилась с кровати, его ноги были разбросаны в стороны. Есан скорчился рядом, поджав ноги к груди и свернувшись калачиком. Его светлые волосы разметались по простыне, рука была подсунута под голову. Поза выглядела до крайности неудобной. Сонхва тихо вздохнул, прикрывая за собой дверь. Два человека, каждый со своим горем, уснули вместе, как дети, уставшие плакать. Он поставил пакет с выпечкой на рабочий стол и бесшумно приблизился к кровати. Спали они крепко, даже его шаги не потревожили их сон. Опустившись на колено у края кровати, он осторожно взял подушку с пола, вторую, которую они, видимо, сбросили, и положил её рядом с Есаном. — Завтра же всё затечет, — прошептал он себе под нос. Он протянул руку и мягко, стараясь не разбудить, коснулся плеча Уена. Тот что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Тогда Пак чуть приподнял его, намереваясь аккуратно подтянуть повыше на подушку. Ресницы Уена дрогнули. Он с трудом разлепил глаза, и его мутный сном взгляд сфокусировался на лице склонившегося над ним Сонхва. Он моргнул, явно пытаясь понять, где находится и что происходит. В следующую секунду он открыл рот, чтобы что-то спросить. Пак мгновенно приложил палец к своим губам. Уен затыл, глядя на него снизу вверх. Уголки его губ дрогнули в сонной улыбке. Вместо того чтобы позволить себя переложить, он вдруг поднял руку, и его пальцы сомкнулись на запястье Сонхва. Он потянул. Движение было неожиданным, Сонхва, стоявший на колене и опиравшийся второй рукой о кровать, потерял равновесие. Он глухо выдохнул, когда его руки пошли вниз, и ему пришлось упереться ладонями в матрас, чтобы не рухнуть на него всем весом. — Ты что делаешь? — прошипел он едва слышно. Есан, спавший до этого крепким сном, вздрогнул от приглушённого звука. Его тело дёрнулось, он резко сел на кровати, озираясь. Взгляд заметался по комнате, пока не наткнулся на странную картину прямо перед ним. Пак стоял на коленях на кровати, упёршись руками в матрас. Одна его нога ещё касалась пола, другая была согнута и упиралась коленом в постель. Поза была нелепой. — Что происходит? — голос был хриплым со сна. Уен, всё ещё держащий Сонхва за запястье, повернул голову к Есану. Его лицо озарила довольная улыбка. — У хена характер дотошный, — пояснил он шёпотом. — Пришёл нас переложить. Сонхва перевёл на него серьезный взгляд, но Уен только шире улыбнулся. — Это не шутки, — зашептал он, стараясь говорить как можно тише, но в его голосе отчётливо слышались нотки негодования. — Если вы будете так спать, то завтра… Уен дёрнул его за запястье сильнее. Пак осел на оба колена, проваливаясь в мягкий матрас, и, не удержав равновесия, завалился на бок, прямо рядом с Уеном. Его рука, все еще зажатая в хватке, оказалась прижата к чужой груди. Есан, окончательно проснувшись, но всё ещё не понимая, что происходит, начал выбираться из этого странного положения. Он опёрся рукой о кровать, намереваясь встать и уйти. — Я пойду, наверное… — пробормотал он. — Не-е-ет, — протянул Чон. Его свободная рука метнулась в сторону и перехватила запястье Есана. Кан, не ожидавший подвоха, потерял равновесие и плюхнулся обратно прямо в Сонхва. Старший выдохнул, когда тёплое тело вжалось в его бок. Рука Есана упёрлась ему в плечо, светлая макушка ткнулась куда-то в шею. Уен вздохнул с довольным видом. Он перевернулся на бок, подгрёб подушку и прижался щекой к плечу Сонхва, всё ещё не отпуская его руку. — Всё лучше, чем спать одному, — пробормотал он сонно, прикрывая глаза. — Так теплее. Психотерапевт лежал неподвижно, боясь дышать. С одной стороны к нему прижимался Уен, обняв его руку и устроив голову на плече. С другой застыл Есан, вжавшийся в него и, кажется, тоже не понимающий, как оказался в такой ситуации. Есан, стараясь не делать резких движений, начал смещаться. Сначала перенёс вес на локоть, потом осторожно приподнялся, освобождая пространство. Он перевернулся на бок. Кан смотрел на Уена. Тот уже снова задремал, прильнув щекой к плечу мужчины. Дышал он ровно, без тех судорожных всхлипов, что вырывались из него ещё час назад. Он перевёл взгляд выше, на лицо Сонхва. Тот смотрел в потолок, смирившись со своей участью. В тусклом свете лампы его черты казались мягче, чем обычно. Он смотрел на них двоих и думал о том, как это странно. Вот так лежать вплотную, чувствовать чужое тепло, слышать чужое дыхание. Ещё днем назад он бы сбежал отсюда, спрятался бы в самый дальний угол, лишь бы не находиться так близко. А сейчас… Сейчас ему не хотелось уходить. Уен сильнее прижался к руке Сонхва. Тот даже не шелохнулся, только чуть повернул голову, взглянул на темную макушку, прильнувшую к его плечу. И в этом взгляде было столько привычной, давно устоявшейся нежности, что у Есана что-то кольнуло в груди. Они так легко касались друг друга. Так естественно. Будто для них это было нормой — лежать вот так, посреди ночи, делить тепло и тишину. А Есан… Он изголодался. Эта мысль пришла неожиданно и ударила под дых. За те дни, что прошли после смерти Чонхо, он почти не позволял себе думать о прикосновениях. Об объятиях. О том, как любимые руки могут обнимать, успокаивать, дарить ощущение безопасности. Он запретил себе это, потому что единственные руки, которых он хотел, больше не могли его обнять. Но тело помнило. Оно помнило тяжесть ладоней, тепло дыхания на шее, успокаивающие круги, которые Чонхо рисовал на его спине, когда он засыпал. Оно помнило, как хорошо было просто лежать рядом, чувствуя ровное сердцебиение под ухом. И сейчас, глядя на то, как доверчиво Уен вжимается в Сонхва, Есан поймал себя на том, что хочет того же. Сонхва — не Чонхо. Но он стал таким же значимым человеком в его жизни, как и Минги. Тошнота от необходимости контактировать с людьми, которая преследовала его все эти дни, куда-то отступила. Может быть, потому что он устал. Может быть, потому что после разговора с Уеном его сердце растаяло. Может быть, потому что эти двое рядом не требовали от него ничего. Они просто были рядом. Есан почти неуверенно протянул руку. Его пальцы коснулись рукава кардигана Сонхва. Он придвинулся ближе, прижался щекой к руке, где мягкая шерсть скрывала твёрдое предплечье. Ткань пахла чем-то уютным, может быть, стиральным порошком, может быть, просто домом. И это простое, обыденное тепло вдруг оказалось таким нужным, что защипало в носу. Он прикрыл глаза. Ничего не изменилось. Чонхо не вернулся. Боль никуда не делась, она лежала в груди тяжёлым камнем, напоминая о себе при каждом вздохе. Но сейчас, в этой странной компании, прижимаясь к чужому плечу, Есан впервые за много дней позволил себе просто дышать. Пак совсем застыл. Он чувствовал, как Есан прижимается к его руке очень робко, будто боясь, что его прогонят. После того как Чонхо не стало, он избегал их. Держался на расстоянии, отвечал односложно, уходил от любых разговоров. Даже Минги, который отчаянно пытался до него достучаться, натыкался на кирпичную стену. И вот сейчас этот замкнутый, потерянный человек сам потянулся к нему. Он боялся двинуться. Боялся спугнуть это хрупкое доверие, которое Есан, кажется, сам не до конца осознавал. Пак понимал, что должен был осторожно высвободиться, встать и спуститься вниз к Хонджуну. Но совесть не позволяла даже пошевелиться. Ему нравилось заботиться. Когда-то давно объектом этой заботы была его сестра. Она была младше, наивнее, и Сонхва ловил себя на том, что ему нравится оберегать её. Покупать ей лекарства, когда она болела. Проверять, поела ли она. Слушать её бесконечные рассказы о том, как прошёл день. Это было естественно, как дышать. Она была его семьёй. А потом её не стало. И заботиться стало не о ком. Родители, конечно, остались, но с ними всё было сложно. После смерти сестры они словно застыли в своём горе, и любое взаимодействие с ними напоминало хождение по минному полю. Он звонил им по праздникам, приезжал раз в несколько месяцев, но это была не забота. Это была обязанность. А вопросы о будущей семье… Родственники, коллеги, даже случайные знакомые, узнав его возраст, считали своим долгом поинтересоваться его личной жизнью. Каждый раз Сонхва вежливо улыбался и переводил тему, но внутри отзывалась тянущая пустота. Дело было не в том, что он не хотел семьи. Дело было в том, что он никогда не встречал человека, с которым эта семья стала бы возможной. Он смотрел на людей вокруг, на то, как они влюбляются, ссорятся, мирятся, создают пары, и думал, что это не для него. Работа занимала всё пространство внутри, оставляя слишком мало места для чувств. Он привык к одиночеству, сроднился с ним, перестал замечать его тяжесть. А потом появился Хонджун. И всё пошло наперекосяк. Ирония судьбы явно посмеялась над ним. Человек, которого он должен был ненавидеть. Который ворвался в его жизнь со своим ядом, своей невыносимой манерой лезть в душу и одновременно отталкивать. Но вместо этого Сонхва ловил себя на том, что думает о нём каждую минуту. Даже когда занимался делами, даже когда разговаривал с другими, даже когда пытался уснуть. Где-то в сознании всегда маячил образ рыжих волос, колючего взгляда, тонких пальцев с облупившимся чёрным лаком. Он хотел его касаться. Постоянно. Не только в те минуты, когда их тела сплетались в порыве страсти, но и просто так. Провести пальцами по его сутулой спине, убрать прядь с лица, прижать к себе и чувствовать, как тот затихает, переставая огрызаться. И когда Хонджун позволял эти прикосновения, внутри Сонхва разливалось такое тепло, какого он не испытывал никогда в жизни. Это и была любовь? Он никогда не любил раньше, ему не с чем было сравнить. Но если любовь — это когда присутствие человека становится необходимым, как воздух, когда хочется знать, что у него в голове, что он чувствует, о чём молчит, когда готов терпеть его колючки, потому что знаешь, что под ними прячется что-то хрупкое и невероятно ценное… Тогда да. Наверное, это она. Двадцать семь лет он прожил, ни разу не испытав этого чувства, и влюбился в человека, которого, по логике вещей, должен был бы ненавидеть. Но даже если бы всё было иначе. Если бы он встретил хорошую женщину, если бы вокруг не висела эта смертельная опасность… Полноценной семьи у него все равно не будет. Он знал, что с ним что-то не так. Врачи говорили о низкой вероятности, о том, что шанс есть, но Сонхва, выросший в медицине, умел читать между строк. «Низкая вероятность» в устах врача часто означала «почти ноль». Он принял это давно, ещё в студенчестве. Об этом даже и не знает никто, кроме его терапевта. Он смирился и перестал думать об этом как о проблеме. Просто факт его биографии, как цвет глаз или группа крови. Но иногда, видя, как его пациенты борются за своих детей, как отчаянно пытаются сохранить семью, как светятся их глаза, когда они говорят о малышах, — внутри что-то ёкало. И сейчас, когда он наконец встретил человека, судьба снова посмеялась над ним. Вокруг них сложная ситуация. Расследование, которое может стоить им жизни. Люди, которые не остановятся ни перед чем. Какое тут может быть будущее? Сонхва не позволял себе думать об этом всерьёз. Он просто брал то, что давалось сейчас: мгновения близости, редкие минуты, когда Хонджун позволял себя касаться, его ворчание, его язвительные замечания, его тепло по ночам. Этого было достаточно. Должно было быть достаточно. Но сейчас, лёжа в этой кровати, чувствуя, как Уен и Есан прижимаются к нему с двух сторон, Сонхва вдруг поймал себя на другой мысли. Ему нравилось это. Не просто чувство долга, не просто профессиональная привычка заботиться. Ему было искренне, по-настоящему приятно ощущать их доверие, их потребность в нём. Уен, который цеплялся за него несколько лет. Есан, который впервые за много дней позволил себе не быть одному. Они чувствовали себя с ним в безопасности. И это согревало. Пак смотрел в потолок и думал о том, что вот она — его семья. Не та, о которой мечтали его родные, задавая бесконечные вопросы о женитьбе. Не та, которая состоит из жены и детей. А эта странная, собранная по кусочкам, травмированная и нелепая. Есан — с его горем, которое он носит внутри, не позволяя себе выплеснуть наружу. Уен — хрупкий, но при этом невероятно сильный, цепляющийся за тепло, как за последнюю надежду. Сан — потерянный, очерствелый, со шрамами на спине и тайнами за плечами, который, кажется, только начинает учиться доверять снова. Минги — шумный, нелепый, порой невыносимый, но с таким огромным, мягким сердцем, что им можно было бы обогреть целый мир. И Хонджун… Хонджун, который ворвался в его жизнь и перевернул всё вверх дном. Который всё ещё говорит, что не способен любить, но при этом остаётся, приходит, позволяет касаться себя, злится и заботится на своем языке. Вот она, его семья. Не кровная. Не та, которую он выбирал. Но та, которая появилась сама, сплетясь из обстоятельств, боли и странного, необъяснимого притяжения. Сонхва осторожно, стараясь не потревожить спящих, перевёл дыхание. Он не пойдёт к Хонджуну сегодня. Эти двое нуждались в нём сейчас больше. И Сонхва был нужен им не как врач, не как союзник по расследованию, а просто как человек, рядом с которым можно было уснуть и чувствовать себя в безопасности. Он прикрыл глаза, позволяя теплу, идущему от двух тел, разлиться по нему. Завтра будет новый день. Завтра они продолжат искать улики, строить планы, рисковать жизнями. Завтра он снова увидит Хонджуна, снова будет ловить его колючие взгляды и искать повод прикоснуться. А сейчас… Сейчас он просто полежит здесь, чувствуя себя нужным.

***

Минги лежал на диване, безуспешно пытаясь заставить свой мозг отключиться. Мысли продолжали свою бешеную пляску где-то в затылке, бодрствуя от крепкого сна. Чтобы хоть как-то заглушить этот внутренний шум, он потянулся к телефону и ткнул в иконку с черным силуэтом. ТикТок. Бездумное, бесконечное месиво из голосов, музыки и картинок. Он листал ленту, не особо вникая в содержание. Кто-то танцует под какой-то трек. Кто-то показывает лайфхак. Кто-то просто открывает рот под фонограмму. Мелькали лица, сменялись декорации, звуки накладывались друг на друга, создавая тот самый шум, который был ему сейчас так необходим. Сон листал машинально, пока на экране не заиграла знакомая мелодия. Что-то фортепианное, грустное, с наложенным поверх битом. В голове тут же всплыли свои наброски. Те, что лежат в телефоне в заметках. И пара почти готовых треков в программе на ноутбуке, до которых уже месяц руки не доходят. Вдохновение, которого он ждал неделями, приперлось именно тогда, когда у него не было ни малейшей возможности им воспользоваться. Ну какой трек? Вокруг трупы, расследования, похищенные дети и компания из не самых законопослушных людей. Вокруг спали люди, в мастерской стояла тишина. Не врубишь же синтезатор посреди ночи. Да его бы тут же прибили собственными гаечными ключами. Он бессильно выдохнул, чувствуя, как мелодия пульсирует где-то в кончиках пальцев, требуя выхода, и с чувством разочарования в собственной жизни перевернулся на бок. Он ткнул в иконку инстаграма. Лента встретила его привычным набором: отфотошопленные тела знакомых моделей, реклама спортивного питания, забавные рилсы с животными, бесконечные сторис от полузнакомых людей, которые он лениво пролистывал, даже не вчитываясь. Его палец замер на полпути. На экране, среди этого мельтешения, возникло лицо, от которого он так отчаянно пытался сбежать последние несколько часов. Фотография была явно из какой-то фотосессии для журнала. Качественный свет, идеальная ретушь. Юнхо стоял вполоборота к камере, его подбородок был слегка приподнят, взгляд устремлен куда-то вдаль, мимо объектива. На нем был строгий костюм-тройка, который сидел так, будто его сшили прямо на нем. Волосы, обычно падающие на лоб, были убраны назад, открывая высокий лоб и линию бровей. Только несколько прядей темных волос были выпущены, чтобы небрежно свешиваться на одну сторону. Минги смотрел на эту фотографию и чувствовал, как внутри закипает раздражение. — Ах ты ж… — проворчал он, глядя на экран. — Угнал, значит, в журнале сниматься. А говорил, помогать будет с расследованием… Красивый, блять, нашёлся. Нацеловался и свалил в закат в костюмчике. Он говорил это зло, с сарказмом, но палец, замерший над экраном, не двигался дальше. Глаза против воли продолжали скользить по чертам лица, застывшего на картинке. По этим скулам, которые сейчас, с убранными волосами, казались еще более острыми. По этой линии губ, тонких, четко очерченных, сейчас сжатых в безупречную, но совершенно безжизненную улыбку для камеры. И вдруг, совершенно некстати, в голову полезли глупые детские мысли. Почему? Почему такой человек — красивый, умный, талантливый, с руками, которые творят такую красоту, с глазами, которые могут смотреть так, что сердце останавливается… Почему такой человек выбрал в друзья именно его? Вечно чумазого, шумного, неотесанного, который изъясняется исключительно матом и лучшим подарком считает набор тряпок для мытья машин. Ну серьёзно. Юнхо мог бы дружить с кем угодно. С такими же аристократами, с богатыми бездельниками, с модельками этими из его круга. И тут же, словно в ответ на этот безмолвный вопрос, перед глазами всплыло другое. Не холодный Юнхо с обложки, а настоящий. Тот, который стоял над ним в гараже, уперевшись ладонями в бетон, и смотрел в упор, что у Минги до сих пор все внутри переворачивалось. Тот, чьи пальцы в перчатках сжимали его запястья, не давая отстраниться. Сон зажмурился и с силой провел ладонью по лицу, будто пытаясь стереть эти картинки в голове. Ну сколько можно? Сколько можно думать об одном и том же? Он уже заебался! Серьезно! Он, взрослый мужик, лежит на диване посреди ночи, пялится на фотку своего лучшего друга и не может перестать думать о том, как тот его целовал! Он попытался представить, что бы сказала на это его мама. И от этой мысли внутри становилось еще более отвратительно. Минги застонал, зарываясь лицом в подушку. Ему хотелось выть. В прямом смысле. Выть, как последний пёс, потому что весь этот день, вся эта ситуация — было выше его сил. Он лежал, уткнувшись носом, и пытался дышать ровно. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Он не будет об этом думать. Он не будет… И вдруг скрип. Минги резко приподнял голову, оторвав лицо от подушки, и прислушался. Тишина. Но он точно что-то слышал. Какой-то звук сверху. Он сел на диване, настороженно вглядываясь в темноту лестницы, ведущей на второй этаж. Там было пусто. Сердце все еще колотилось после всех этих мыслей. И в этой тишине он снова услышал. Приглушенный, сдавленный звук. Будто кто-то пытался дышать, но у него не получалось. Он сполз с дивана, стараясь не шуметь. Бросил телефон на подушку и, ступая босыми ногами по прохладному полу, двинулся к лестнице. Ступеньки предательски поскрипывали под его весом, но он старался ступать осторожно, вжимаясь в стену. На втором этаже было темно, свет в коридоре не горел, только из кухни пробивалась тонкая полоска, но она была далеко, а звук доносился откуда-то ближе. Минги двинулся на ощупь, ведя ладонью по стене. Сердце почему-то заколотилось быстрее, хотя он сам не мог объяснить почему. Просто… что-то было не так. Звук повторился. Он ускорил шаг, почти натыкаясь в темноте на углы. Дверь в ванную была приоткрыта. Узкая щель, из которой не пробивалось света, только чернота. И из этой черноты доносилось то самое дыхание — рваное, хриплое. Он коснулся двери, открывая взгляду кромешную тьму. Пальцы нашарили выключатель на стене, щёлкнули — и ничего. Лампочка не загорелась. Перегорела? — Эй… — голос Минги прозвучал неуверенно. — Кто тут? И снова этот всхлип. Он шагнул в темноту, вытянув руки перед собой. Глаза уже начинали привыкать, различать смутные очертания: унитаз, раковина, тёмный провал ванны. Минги сделал еще шаг, и в следующее мгновение его нога обо что-то споткнулась. Он едва удержал равновесие, вцепившись рукой в раковину. Внизу, у его ног, кто-то был. Он опустил взгляд, но в темноте видел только смутную тень, скорчившуюся на кафельном полу. Тень двигалась, дёргалась, пытаясь то ли отползти, то ли свернуться в ещё меньший комок. И из неё вырывались те самые звуки. — Твою мать… Он опустился на колени, не думая, просто инстинктивно бросаясь туда, откуда доносились эти страшные звуки. Руки нащупали чужое тело, горячее, дёргающееся, напряжённое до дрожи. Сан. Он лежал на боку, скрючившись, упираясь локтями в холодный кафель. Голова его была опущена, лицо скрыто в тени, но Минги видел, как вздрагивают лопатки под тканью футболки, как напряжены мышцы шеи. В тусклом свете из коридора он заметил, как тот, почувствовав чужое присутствие, с огромным трудом повернул голову в сторону двери. Сон увидел, как расширились эти глаза ещё больше, как зрачки заметались, пытаясь сфокусироваться на тёмном силуэте, нависшем над ним. Сан смотрел на него. Смотрел и не видел. Потому что для него это был не Минги. Для него это было просто чёрное пятно, бесформенная куча, которая возникла из ниоткуда и теперь приближалась, нависала, заполняла собой всё пространство. Он попытался отползти, вжаться в ванную, но тело не слушалось. Локти скользили по кафелю, ноги подкашивались, дыхание срывалось на всхлипы, которые застревали в сведённом спазмом горле. Минги застыл, глядя на это. Он протянул руку, просто чтобы коснуться. Его пальцы легли на плечо. Сан дёрнулся так, будто его ударили, забился, пытаясь отползти, провалиться сквозь пол. Из его горла вырвался звук между стоном и всхлипом, такой отчаянный, что у Сона сердце оборвалось куда-то вниз. Он убрал руку, боясь причинить ещё больше дискомфорта. Чхве продолжал мелко трястись, его грудь ходила ходуном, пытаясь поймать воздух, но тот не шёл. Глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то сквозь Минги, в ту черноту, из которой тот вышел. Минги лихорадочно соображал. Позвать Сонхва? Но как оставить его здесь одного? Он сглотнул, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в горле. — Все нормально? — спросил он и тут же захотел прикусить себе язык. Какой, к чёрту, нормально? Он снова потянулся к нему. Его пальцы сомкнулись на предплечьях Сана, мокрая от пота кожа, напряжённые до каменности мышцы. — Я не знаю, что там с тобой происходит… — сказал он тихо, насколько мог мягко. — Но ты это… Садись давай. Нельзя тут лежать. Сан не сопротивлялся. Он вообще, кажется, перестал что-либо соображать. Тело было тяжёлым, безвольным, но Минги, поднатужившись, приподнял его, усаживая спиной к ванне. Он сидел ссутулившись, уронив голову, и его плечи всё ещё мелко вздрагивали. Он зажмурился, будто боялся открыть глаза и снова увидеть эту черноту, которая надвигалась. Сон сидел перед ним на корточках, сжимая его предплечья, чувствуя, как дрожь мелкой волной пробегает по чужому телу. Минги смотрел на этого молчаливого мужика, который сейчас сидел, вжавшись в пол, с закрытыми глазами, и дрожал. Он чувствовал, как внутри закипает какая-то жалость к человеку, которого чуть не пристрелил. — Сан, — позвал он тихо, но тот даже не шевельнулся. Он разжал пальцы на его предплечьях и медленно, чтобы не спугнуть, поднял руки. Его ладони легли на щеки — горячие, влажные от пота и, кажется, от слёз. — Сан, — повторил он, чуть сильнее сжимая ладони и заставляя того поднять лицо. — Это Минги. Слышишь? Голос пробивался сквозь толщу воды, сквозь тот оглушительный гул, что заполнял голову, сквозь воспоминания, которые жгли изнутри. Он слышал, но не понимал. Слова распадались на отдельные звуки, не доходя до сознания. Вместо этого он чувствовал тупую ноющую боль. Она расползалась от поясницы вверх, вдоль позвоночника, заставляя мышцы сводить судорогой. Каждый позвонок, казалось, горел огнём, вспоминая о том, как его выгибали и ломали. И отдельно, невыносимо жгучей точкой, пульсировала боль на шее. Там, где старый шрам сейчас горел так, будто к нему приложили раскалённое клеймо. Он попытался отстраниться, вжаться обратно в темноту, но ладони на щеках не отпускали. И вдруг эти ладони прижали его к чему-то твёрдому. Чьи-то руки обхватили его, прижимая к груди, и от этого стало только хуже. Противно. Жарко. Душно. Как тогда, когда тяжёлое тело наваливалось сверху, лишая воздуха. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но поверхность под ним вдруг исчезла. Минги, поняв, что слова не работают, а Сан сейчас может задохнуться, просто подхватил его под зад и под спину, рванув вверх с такой силой, что сам едва не грохнулся. Парень оказался у него на руках, всё ещё трясущийся. Он, матерясь про себя, потащил его к выходу из ванной, придерживая покрепче, чтобы не уронить. — Твою мать, ну и тяжеленный же ты… — прошипел он, балансируя на лестнице. Сон спустился вниз, кое-как доковылял до дивана и, стараясь быть максимально аккуратным, опустил его на подушки спиной. Голова Сана запрокинулась, обнажая шрам в виде прерывистой линии поперек горла. Минги отдышался, глядя на него сверху. Потом, вспомнив что-то, метнулся к маленькому холодильнику в углу мастерской. Рванул дверцу, схватил первую попавшуюся банку пива и вернулся к дивану. Он щёлкнул выключателем настольной лампы. Тёплый жёлтый свет залил, выхватив из темноты диван, скорчившуюся фигуру на нём и самого Минги, который опустился рядом. Чхве лежал с закрытыми глазами. Его грудь тяжело вздымалась в погоне за воздухом. Сон протянул руку и прижал ледяную банку к его щеке. Тот дёрнулся. Холод обжёг кожу, прорываясь сквозь горячий туман, в котором он утопал. Он открыл глаза. Над ним было лицо. Не расплывчатое пятно, а вполне конкретное лицо со светлыми взлохмаченными волосами, с глазами, в которых плескалась тревога, с криво сжатыми губами. Минги. Сан смотрел на него и медленно пытался вспомнить, как дышать. Воздух заходил в лёгкие с хрипом. Грудную клетку больше не сжимало. Минги, заметив, что взгляд сфокусировался на нём, облегчённо выдохнул, но вида не подал. — Очухался? — спросил он, не убирая банку от его щеки. — Что случилось-то? Тот молчал. Только смотрел на него своими мутными глазами и медленно моргал. Дыхание выравнивалось, но говорить он, кажется, был не в состоянии. Сон нахмурился. Ему хотелось наорать, вытрясти из него ответы, может быть, даже встряхнуть как следует, чтобы пришёл в себя. Но он сдерживался. Вид у Сана был такой, что орать на него было бы просто преступлением. — Болит чего? — спросил он вместо этого, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мешает дышать? В груди давит? Тишина. Сан продолжал смотреть на него, и его веки вдруг начали тяжелеть. Глаза медленно поползли вниз. — Эй! — Минги дёрнулся, убирая банку и хватая его за плечо. Другой рукой он слегка похлопал его по щекам. — Не смей! Ты чего удумал? Собрался тут у меня помирать, что ли? Веки дрогнули и снова поднялись. Он смотрел на него совершенно потерянным взглядом. Его рука поднялась и нащупала банку, которую Минги всё ещё сжимал в пальцах, обратно приставив к щеке. Пальцы Сана коснулись холодного металла, обхватили его. Сон смотрел на эту тормознутость, на этот растерянный взгляд, на то, как Сан пытается ухватиться за банку и не может, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. — Ну ты и напугал меня, — выдохнул он. — Пересрался я не по-детски, если честно. Он молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. А потом навис над ним, резко всем корпусом подавшись вперед, уперевшись ладонями в диван по обе стороны от его головы. — Ты же слушаешь меня? — голос звучал низко. — Врубаешься, что я говорю? Сан медленно моргнул. Его взгляд пытался удержать фокус на лице сверху. — Я все еще зол на тебя, — сказал он, и в его глазах действительно плескалась злость, перемешанная с чем-то более сложным. — Очень зол. И мне похер, в каком ты сейчас состоянии. Он говорил и видел, как на лице Сана проступает слабое недоумение. Тот явно не понимал, куда он клонит. — Ты знаешь, каково это? — продолжил он, и его голос дрогнул. — Потерять близкого? Не просто потерять, а знать, что его убили какие-то ублюдки с татухами, и ничего не мочь с этим сделать? Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Я был сопливым подростком, когда его нашли. Избитого до полусмерти, а потом еще и добили для верности. Инсценировали несчастный случай, суки. А мама… У нее после этого здоровье подкосилось… — он не договорил, сжав челюсть так, что желваки заходили под кожей. Его глаза, уже более осознанные, не отрывались от лица Минги. Он лежал неподвижно, только грудь тяжело вздымалась. — И тут появляешься ты, — Сон усмехнулся горько. — С такой же татуировкой. И Уен на тебя молится. И все вокруг считают тебя белым и пушистым. А я должен это принимать? Должен делать вид, что меня это не ебет? Он замолчал, переводя дыхание. — Я не убивал твоего отца, — голос Сана прозвучал едва слышно. Минги фыркнул, отводя взгляд. — Я в курсе, что не убивал. По годам не сходится, если честно. Ты младше, чем я был тогда, — он поморщился, будто признать этот факт давалось с трудом. — Но ты же был одним из них. Носил их татуировку, выполнял их приказы. И кто знает, может, не своими руками, но ты причастен к таким же смертям. — Твой отец взял в долг. И он знал, у кого берет. Сон застыл, и его челюсть сжалась сильнее, сдавив зубы. Его ладони обхватили шею Сана, пальцы плотно сомкнулись на влажной коже, слегка надавливая. — Ты че несешь? — прошипел Минги, нависая над ним. — Мой отец не сделал ничего такого, чтобы его нужно было избивать до полусмерти, а потом добивать, подставляя это как несчастный случай! Он просто хотел открыть свой бизнес! Просто ошибся с выбором! Он не заслужил того, чтобы валяться в подворотне с пробитой головой! Пальцы сильнее сдавили шею. Сан чувствовал давление, воздух входил в легкие с трудом, горло сдавило спазмом. Но он не сопротивлялся и просто смотрел в глаза Минги с какой-то обреченной покорностью. — Пиздец несправедливо, — выдохнул Минги, и его голос сорвался. — Мой отец в земле уже почти дохуя лет, а ваш синдикат до сих пор разгуливает по этой земле. И вы еще смеете называть себя людьми. Он говорил, и его пальцы продолжали сжиматься. Сан чувствовал, как начинает неметь лицо, как перед глазами появляются темные пятна. Он сглотнул, насколько это было возможно с пережатым горлом. — Мы никого не вербовали, к нам приходили сами. Люди знали, куда идут. Знали, что будет, если не вернут. И твой отец должен был знать последствия. — А ты? — спросил он тихо. — Ты нахуя выбрал такую жизнь? — Меня не спрашивали. Синдикат подобрал меня в юном возрасте. Это была единственная семья, которая у меня была тогда. Единственный способ выжить. Минги смотрел на Сана, который лежал сейчас под ним, позволяя сжимать свою шею, и не сопротивлялся. Который только что признался, что его, ребенка, просто взяли и сделали частью этого дерьма. Который, возможно, сам был жертвой задолго до того, как стал палачом. Руки разжались сами собой. Он резко убрал ладони с его шеи, будто обжегся. Он сидел, уставившись в одну точку, и чувствовал, как внутри все рушится. Злость, которую он носил в себе столько лет, которой кормил свою ненависть к тем, кто убил отца, она не находила выхода. Потому что Сан был не тем, на кого можно было ее выплеснуть. Он не убивал его отца. Он вообще был мелким, когда это случилось. Сан просто выживал, как умел. Как и все они здесь. Минги почувствовал, как к горлу подступает тошнота — от себя, от своей вспышки, от того, что он едва не сделал. Он потер лицо ладонями и снова уставился на этого слабого человека, который лежал у его коленей и даже не пытался защищаться. — Ты как? — спросил он хрипло. — Нормально, — Сан медленно перевел на него взгляд. Он хмыкнул, качая головой. Нормально. Конечно. После того как его едва не придушили. Недолго думая, он просто лег на бок рядом. Их лица оказались на одном уровне. — Расскажи мне все, — сказал Минги. — Про свое прошлое. Чтобы я хоть немного начал тебе доверять и перестал мучить себя ненужной ненавистью. Я так заебался, серьезно. Он говорил и сам не понимал, зачем ему это нужно. Может, чтобы убедиться, что этот человек действительно не враг. Может, чтобы понять. Сан повернул голову, встречаясь с ним взглядом. В этом взгляде читался вопрос. А потом его губы чуть шевельнулись, и он начал говорить.

***

Ночной воздух холодил щёки, когда Юнхо вернулся к мастерской. Он задержался у двери на секунду дольше обычного, рука в перчатке замерла на холодной ручке. Не заперто. Он толкнул дверь и переступил порог бесшумно, прикрывая за собой дверь. Внутри было темно, только тусклый свет светильника выхватывал из мрака смутные очертания переставленных диванов. И два тела. Юнхо застыл посреди комнаты. Они лежали вплотную друг к другу на диване. Минги лежал на боку, его светлые волосы разметались по поверхности, одна рука покоилась под собственной щекой, а другая… лежала поперёк спины Сана. Сан уткнулся лицом куда-то в район чужой груди, поджав ноги, как ребёнок. Одна его рука свесилась с бока Минги. Чон стоял, чувствуя, как внутри поднимается что-то липкое. Минги ненавидел его. Минги хотел его пристрелить. Минги кричал, что не может смотреть на него, что он предатель, лжец, убийца. А теперь он спал в обнимку с человеком, у которого такие же татуировки, как у тех, кто убил его отца. Почему? Почему этому молчаливому придурку можно, а ему нельзя? Он снял пальто и повесил на крючок рядом с другим. Он разулся, ботинки встали ровно у стены. И все же он пошел. Ноги сами несли его к дивану, к этим двоим, сплетённым в таком неправильном единении. Минги дышал глубоко, его грудь вздымалась, и вместе с ней вздымалась голова Сана, уткнувшаяся в неё. Юнхо остановился, нависая над ними. Его длинная тень накрыла спящего Чхве полностью, от макушки до согнутых коленей. Он медленно опустился, зависая в опасной близости. Одним коротким, беззвучным движением можно было решить всё. Исчезнет проблема, которую Минги сам не в силах решить. Уйдёт человек с татуировкой убийц его отца. Он смотрел на Сона, на расслабленное во сне лицо, на руку, которая лежала на чужой спине, даже не осознавая этого. И внутри всё выворачивало от мысли, что этот человек так легко прощает. Слишком мягкий, слишком добрый, слишком наивный для этого мира. Пальцы в чёрной перчатке потянулись к лицу Сана, к его прикрытым векам, к безмятежности, которую так хотелось стереть. Чудовищное намерение пульсировало в кончиках пальцев. Пальцы замерли в миллиметре от чужого лица. Минги просил не трогать. Был ли он всегда таким? До того, как стёрлась память, до того, как отец превратил его в машину для убийств. Был ли он способен на такую ревность? На такое желание уничтожить всё, что вставало между ним и тем единственным, кто согревал его душу? Или раньше, тот мальчик с фотографий, с тёплыми глазами и робкой улыбкой, умел прощать? Умел мириться? Был добрее, покладистее, не таким искореженным? Что, если он безвозвратно испорчен? Что, если тот Юнхо, которого Минги помнил и любил — мёртв? Убит годами тренировок, приказами отца, холодом одиночества? Что, если вместо него осталась только эта оболочка, способная чувствовать только разрушительную тягу к одному человеку и готовность стереть в порошок любого, кто посмеет к нему приблизиться? Минги возненавидит его, если узнает, что творится у него в черепной коробке. Отвернётся окончательно. Скажет, что он неисправимое чудовище. А может, он и есть чудовище. Юнхо медленно опустил руку. Пальцы бессильно сжались в кулак. Он обошёл диван и опустился. Потом лёг на бок вплотную к широкой спине Минги. От него пахло машинным маслом. Он придвинулся ближе, прижимаясь грудью к чужой спине. Колени подогнулись, пристраиваясь к ногам. Он просунул свою руку под руку Сана. Ладонь легла на тёплый живот, пальцы сжались на ткани футболки, притягивая его ближе. Его грудь прижалась к спине Сона, лицо уткнулось куда-то между лопаток, в ямку позвоночника. Он закрыл глаза. И позволил себе наконец выдохнуть. Наверное, не стоило тогда в гараже поддаваться порыву. Не стоило целовать его. Но как сдерживаться, когда этот человек рядом? Когда он смотрит своими тёплыми глазами, когда улыбается своей кривой улыбкой, когда его запах заполняет всё пространство? Он медленно потёрся лбом о его позвоночник, чувствуя сквозь тонкую ткань тепло живой кожи и ровные бугорки позвонков. Он паразит. Присосался к этому человеку, пьёт его тепло, его доверие, его дурацкую, ничем не заслуженную доброту. Жрёт всё, что Минги даёт — улыбки, прикосновения, возможность просто быть рядом. И ничего не отдаёт взамен. Только эту чудовищную жадность, которая с каждым днём разрастается в груди, требуя ещё. Ещё. Больше. Рука на животе Минги сжалась сильнее, пальцы смяли футболку, притягивая его вплотную, хотя ближе уже было некуда. Юнхо чувствовал, как под его ладонью вздымается и опускается чужой живот в такт дыханию. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Он хотел, чтобы Минги принимал его любым. Чтобы не отталкивал, даже когда поймёт, наконец, что за тварь пригрел к себе. Настоящее чудовище. Интересно, кого он любил больше? Того мальчика с фотографий? С тёплыми глазами, кто улыбался по-настоящему счастливо, кто сам тянулся к нему, искал его руки, засыпал у него на плече? Или того, кто сейчас рядом? Испортившийся, холодный, одержимый, способный на всё, лишь бы удержать его рядом. Ответ был очевиден. Юнхо сжал губы, чувствуя, как под веками начинает щипать. Минги тоже прошёл через ад. У них не было выбора, обоих обстоятельства заставили стать теми, кто они есть. У них одна и та же специфика — игры со смертью. Но Минги… не очерствел до конца. Он остался способным на бескорыстную доброту, на верность, на этот заразный смех. Он приютил у себя всех, кому было плохо, доверился людям, которых едва знал, и даже его, Юнхо, лжеца и предателя, он не смог возненавидеть по-настоящему. Перед глазами вдруг начали складываться картинки. Нечёткие, разрозненные, но такие живые, что у него перехватило дыхание. Солнце. Горячий асфальт под босыми ногами. Чья-то рука в его руке. Минги тогда тащил его куда-то в кусты, показывал какую-то найденную железяку, и его глаза горели таким чистым восторгом. Он всегда был таким. Даже тогда, когда Юнхо приходил в их двор в наглаженных брючках, он тащил его в самую гущу, не спрашивая разрешения, не думая о том, что злые родители потом подумают о нем. Он не изменился. Совсем. Тот сорванец с фотографий, щекастый и чумазый, вырос в этого большого, шумного мужчину, который сейчас спал, даже не подозревая, что к его спине прижимается чудовище. Но внутри он остался тем же. Тем, кто готов был простить всё, кто кидался в драку ради друзей, кто мог ругаться матом, а через минуту обнимать совершенно чужого человека, которого чуть не пристрелил пару часов назад. Минги прощал легко. Слишком легко для человека, чью жизнь так безжалостно поломали. А Юнхо… Он не умел прощать. Он умел только мстить, уничтожать, вырезать проблему под корень, чтобы больше никогда не возвращаться. Единственный, кто испортился, кто стал настоящим, конченным мудаком с красивым, безупречным лицом, — это он сам. Он открыл глаза и снова ткнулся лбом в чужую спину. Губы сами собой прижались к ткани футболки в районе лопатки. Просто чтобы хоть так урвать ещё кусочек того, что ему не принадлежало. Он становился жадным. Раньше, до встречи, ему было достаточно просто существовать. Выполнять приказы. Работать в мастерской. Иногда убивать. Этого хватало, чтобы заполнить пустоту. Теперь нет. Теперь ему нужно было видеть Минги. Слышать его голос — этот хриплый, вечно веселый, но такой родной бас. Чувствовать его рядом. Ловить его взгляды. Спать, прижимаясь к его спине, пока тот не видит. И этого всё равно было мало. Он хотел больше. Хотел, чтобы тот смотрел на него не как на друга, которого нужно спасать от родителей. Хотел, чтобы эти глаза принадлежали ему полностью. Чтобы эти руки, сейчас безвольно лежащие поперёк спины Сана, сжимали его, Юнхо, точно так же. Чтобы этот человек был его. И от этого желания становилось физически плохо. Потому что он знал, такого не будет никогда.

***

[Файл: 18.12.2025_ запись_27.txt] Сегодня я убил оленя. Странно осознавать, что я не чувствую ровным счётом ничего. Я специально поехал рано утром, взял ружье из твоего арсенала. Я не думал, что встречу его. Наверное, подсознательно искал то же самое место. Или просто хотел пройти по нашему маршруту, где каждое дерево еще помнит твой голос. Олень вышел на поляну через час. Красивый, с большими глазами. Он смотрел прямо на меня, но не видел. Просто стоял и слушал лес. Я выстрелил, когда он повернулся боком. Он упал сразу. Я ничего не почувствовал. Совсем. Внутри было так пусто. Ни жалости, ни страха, ни даже удовлетворения от того, что попал. Просто пустота. Пока шел обратно через лес, нашел много ловушек с ямами. Я весь исцарапался в кустах и деревьях. Мы все существуем в одной мастерской уже несколько дней. Минги, Юнхо, Хонджун, Сонхва, Уен, Сан. Иногда они поднимаются на кухню, едят, разговаривают. Спорят, смеются и работают вместе. Сонхва с Хонджуном сидят рядом и делают вид, что изучают документы, а на самом деле… Впрочем, не мое дело. Уен таскает всем еду. Заставляет есть, ворчит, если кто-то отказывается. А я чувствую себя сломанной деталью. Со мной разговаривают, обо мне заботятся, а я… не могу. Не могу ответить. Я занялся поиском детей с дисков. Пересмотрел каждую секунду, каждый кадр. Нашел личности, имена, возраст, приблизительные даты. Некоторых родителей удалось вычислить по старым заявлениям в полицию, по соцсетям, по форумам, где они искали своих пропавших детей годами. У меня теперь есть адреса. Семь семей. Семь детей, чьи лица запечатлены на этих дисках. Хорошая ли идея посылать Уена делать допрос и брать показания? Он горит этой затеей, он верит, что правда и свидетели что-то изменят. Может быть, он прав. Может быть, нет. Решать, видимо, нам всем вместе. Но выбора у нас нет. Я сегодня заставил себя. Пересмотрел те видеозаписи с детьми. До конца. Это было невыносимо, но я заметил несколько интересных деталей. Интерьер. На одной записи видна мебель, которая переставлялась, но стены одни и те же. Пол один и тот же. Освещение одинаковое. Похоже на комнату без планировки с голыми бетонными стенами. Я прогнал картинку через несколько программ, улучшил качество, насколько смог. И, кажется, у меня получилось найти цепочку. Нашел закрытый форум, там продавали подобные материалы. Люди платят деньги, чтобы смотреть, как мучают детей. Я не стал углубляться дальше, просто зафиксировал ссылки, никнеймы продавцов, способы оплаты. Я не знаю, поможет ли это нам. Но теперь у меня есть зацепка. Мне не дает покоя твой брат. Я все думаю о той переписке. Это не просто совпадение, я чувствую. Я копнул глубже и нашел всех его знакомых из светского круга. Друзей, партнеров по бизнесу, любовниц. Выписал имена, связи, пересечения. Потом нашел состав совета директоров компании, во главе которой раньше был ты. Теперь там, конечно, он. Интересно, ты когда-нибудь задумывался, что думают о тебе за твоей спиной? Я вот теперь думаю об этом постоянно. Кто из них искренне скорбит о твоей смерти, а кто празднует, что убрал препятствие с дороги. Я, видимо, сошел с ума, потому что теперь все мое внимание сосредоточено на Сонхо. Я хочу знать о нем все. С кем он спит, куда ходит, о чем говорит по телефону, какие сайты посещает ночью. Я хочу найти хоть что-то, что свяжет его с тем, что случилось с тобой. С тем, что случилось с Чжинри. Сегодня звонил секретарь Мун, предупреждал о твоих вещах. Сказал, что Сонхо хочет все выкинуть. Я договорился, чтобы все перевезли ко мне домой. Я там давно не был, но твои вещи там сохранятся. Твои книги, твои записные блокноты, часы. Хотя бы частичка тебя будет у меня. Хотя бы там никто не посмеет тебя выкинуть из этого мира. Мне интересно, чем закончится все это. Наше расследование. Охота на Хюн Су. История с твоим братом. Чонхо. По ночам слишком тихо. Ты больше не говоришь со мной. файл не сохранен хотите сохранить изменения? [да] [нет] [нет]