Небесный танцор или запретная любовь короля Хана

Долгие десять минут ожидания сводят с ума лежащего на постели парня. Вытянув руку вверх, он внимательно осматривает царапины и мелкие ожоги, покрытые зеленоватой мазью. Кажется, что Хана нет непозволительно долго. — Заждался? — вспомнишь солнце, вот и лучик. — Прости, не хотел заставлять тебя ждать, — на Хане лишь мягкая спальная рубашка, видимо, надетая по привычке. — Не страшно, — мягкая улыбка расцветает на губах, и Минхо приподнимается на локтях, поглаживая мягкую кожу щеки. — У нас впереди вся вечность. — И минимум одна ночь, — такая же улыбка расцветает на губах Джисона. — Готов? — Ты ещё спрашиваешь? — Я считаю до пяти, у тебя есть время сбежать. Один... — Боже, Хо-я, ты так невыносим... Тихий смешок и Минхо ведёт. Наклонившись, он притягивает парня к себе, целует его первым, оттягивает белый воротник, мягко проводя пальцами по медовой коже. Теперь он доминирует. Он касается его шеи губами и теснит его своим телом, прижимая к постели. А Хан поддаётся, опираясь руками о постель позади себя, и отвечает с таким же напором, тяжело дыша и прикрывая глаза. Минхо ухмыляется, словно кот, изучая каждую эмоцию на покрасневшем лице. Это приносит удовольствие, это забавляет. Шея Джисона неумолимо краснеет с каждой секундой, а грудь вздымается пылче с каждой расстёгнутой пуговицей. Пальцы не слушаются, путаются в ткани, крупные пуговицы, словно на зло, застревают в петлицах. Не без помощи тихо хихикающего Джисона, рубашка всё же летит куда-то на пол, что мало заботит парней сейчас. — Уверен? — Я сейчас уйду, если ты будешь переспрашивать. — Вряд ли вы уйдёте из своих покоев без рубашки, — Минхо встаёт с постели, шагая босыми ногами к туалетному столику, и бегло разглядывая баночки с маслами прежде, чем взять одну из них, возвращаясь назад. Губы Джисона вновь накрывает чужими, не позволяя ответить на колкость. Бледная рука мягко толкает его спиной на подушки, оглаживая напряжённые мышцы. А Хан, словно в бреду, чувствует, как Ли вновь оказывается над ним, как поцелуи рассыпаются по всему его лицу, а поглаживания на бедре. Ощущений слишком много. Они сводят с ума. Страсть выжигает здравый смысл бесследно. Снова поцелуй в губы, чувственный, мягкий, словно извиняющийся, и Хан спустя миг чувствует, как его пронизывает. Руки взметнулись вверх, впиваясь в бледные израненные плечи, выбивая тихий скулёж из парня. — Прости, я забыл про твои плечи... — Не страшно. Прости, надо было не так резко... — Считай что квиты. Тебе тоже было больно в тот раз? — Опустим этот вопрос. — О, месье, это уже светская беседа. — И мы её обязательно продолжим, как только я войду в вас до конца, — тихая усмешка, и снова чуть жгучая боль от не совсем приятных ощущений. По их вине он почти не мог услышать тихого голоса, что пытался до него дозваться. Минхо ведь тоже не мог чувствовать наслаждения, пока Хан чувствовал боль. — Любовь моя, расслабьтесь, прошу. Вы причиняете не нужную боль нам обоим. — Прости, не привык к такому. — К такому кто угодно не привык. По комнате разнёсся тихий смех. — Больно? — Терпимо. — Начну? — Начинай. И снова неясные ощущения, тёплые касания и мокрые поцелуи. Опять поцелуи на лице, опять шёпот. Кажется, в звенящей тишине комнаты он слышит каждое слово, что Минхо бросает сквозь тяжёлое дыхание, каждую букву своего имени, он чувствует абсолютно всё. Горячие руки на груди, тихие стоны, поцелуи на шее, укусы в ключицы, на которые, кажется, у Минхо есть пунктик, и частые шлепки кожи о кожу. Минхо льнёт ближе, входя сильнее, сжимая руками мягкие бёдра, а Джисон выгибает спину, взывая то к дьяволу, то к богам, то к великим предкам, лишь бы не сойти с ума. Высоко стонет, прикрыв глаза, и как мантру в бреду повторяет одно лишь имя, плавясь от жгучих прикосновений. — Хо-я!      — Да, любовь моя?         — Я сойду с ума! Минхо, Минхо! О, Боги! Я сойду с ума! Я сойду с ума с тобой! Я… Слова и стоны слетают с губ неконтролируемо, словно в лихорадочном бреду. Но бред этот чертовски сладок, из него не хочется выбираться. Хочется тонуть, тонуть пока не захлебнёшься в этих ощущениях, этих касаниях и чертовски любимых глазах. Ни на что нет сил. Даже руки на спине Минхо держатся на грани, то и дело скатываясь по мокрой коже, пока сам он движется по постели вверх-вниз и комкает простыни под жаром чужого тела. Мало. Чертовски мало. Его пробирает спустя пару мгновений, выгибает дугой. Внутри что-то взрывается, тело становится непозволительно чувствительным, на висках засыхают слёзы удовольствия. — Джисон, Джисон, ты слышишь меня? — Теперь мы будем часто меняться ролями. Снова смех. Хриплый уставший смех парней. — Ты красивый. — А ты ещё не закончил. — Помогу себе сам. — Не смей здороваться потом со мной за руку. — Ой, да брось... — Ты можешь использовать меня. — Боюсь, если ты закончишь второй раз, то завтра не встанешь. — Значит, будет выходной, — Хан пожимает плечами, разводя ноги в стороны. — Месье, вы изволите войти, или предпочтёте не здороваться со мной за руку? — Чтоб Вас… Ваше Величество. — О, меня сейчас именно так и сделают. Не беспокойтесь. Минхо снова входит, но уже не чувствуется боли. Только юношеская игривость и вновь нарастающее возбуждение. — Кажется, сегодня мы не будем спать всю ночь. — Кажется, завтра у меня точно выходной.