Что-то с волнами грядёт

«Где же они?» беззвучно спрашивает Аульб ― и мечется по шкурам, которые не спасают её от тревожного озноба, от едва чувствующегося, меха под пальцами. Брат, вернувшись уже при сине-сизом ночном небе, молча кидает ей свою шкуру: толстую, выменянную за полсотни ещё живых огромных раковин шириной с две длинные ладони Аульб. Он не оглядывается, он не разувается, ложится в своих одеждах с амулетами, словно не должен снять их при жене. Аульб вспоминает про шкуру, лишь вскочив: ей снится кошмар ― сестер забрали, это были те чужаки с большими зубами и волосами на лицах, просившие больше тяжелых раковин, они продадут зубы свои, они будут кормить и тыкать в лица сёстрам своей вонючей и пресной едой… Или продадут раковин за двадцать: на тридцать меньше, чем зубов у Аульб во рту… Пятьдесят раковин за каждую сестру, за каждые целую косточку, зуб… Аульб кажется, что море шумит негодующе, словно шипя с укоризной: нет, нет, никому и никогда из чужаков не удалось вас забрать. Она снова закрывает глаза и стучащие полсотни её мелких жемчужных зубов наконец-таки размыкаются, когда она думает о глубине. Аульб трёт пальцами шкуру ― та, что у брата, мягка, точно тончайшие водоросли на валуне, едва-едва обнажившиеся после отлива. Идти бы с сёстрами… по ним… прямо в воде, собирая моллюсков для похлёбки… или красить ими новые нитки… Аульб кажется, что она проснулась, оступилась ― и встала среди синей, неродной свету, но различимой глубины. Снова нет ни дна, ни света неба нигде: нет и ощущения ног ― что-то колышется на их месте, точно плавник, такой же подвижный и родной этим огромным и тихим течениям. И Аульб должна быть, верно, колышущейся, но та чувствует себя замершей и лёгкой, словно её приковали к неизвестной глубине дна и одновременно ― растворили точно медузу в кипятке, а вокруг лишь вода без пузырьков, вода вместо всего и всюду. Вода и… Разум Аульб кажется ей самой внезапно запертым, мыслям ― тесно, душно, они кажутся косяком рыб, нашедшим чьи-то жадные сети вместо времени летнего нерестилища. Мысли становятся всем, мысли превращаются в одну, разбиваются и снова колышутся в едва ощущаемой голове, где отчего-то тяжко, кучно в разуме от этого, точно нет ни сестёр, ни тревог, ни страха утонуть или на этой же глубине и остаться. Всё сознание для Аульб, всё существо её кажется не понимающим, глухим и слепым, словно его пытаются не то смять, не то коснуться, а раньше так не было, не было, а что за раньше?.. Аульб не знает этих слов, чтобы описать, как сознание кажется таким съёжившимся, когда вокруг лишь тьма и нет ничего и нигде. В ушах — гул плавных вод, на языке пресно и зачем вкус вообще? Нет ни ощущения воды над собой и под собой, не чувствуется движения, запаха, даже словно и кожи на ней нет ― теперь разум и есть Аульб. У разума Аульб нет чувства, нет ощущения, про которое знали бы хоть кто-нибудь. Да и прорицать такое нельзя, если уже знаешь. Аульб всё также не может пошевелиться. Но именно это неназванное чувство указывает ей: за спиной есть н͝е͜ч͜т͜о͝. Нечто ― это она, и она ― огромнее всего, даже выброшенных на берег синих хищных рыб величиной с хижину Аульб. Разуму неоткуда это знать, но Аульб лишь на миг ощущает своё невесомое тело, чтобы зажмуриться. И даже так знает: белизна от её сияния слепит и разум, и это не имеющее слова чувство. Даже если оно заканчивается у Аульб за спиной.

***

Аульб открывает глаза у берега. Промаргивается. Встряхивает головой, но волосы налипли на щёки. Она видит мрачный взгляд серо-чёрных глаз снохи, различает её раздувшиеся на остром носу ноздри и те неясно отчего кажутся ей лишними на этом усталом лице. Они должны куда-то идти… Аульб догадывается, что им нужно много воды, только сейчас ощущая вес вёдер в руках. Но оказывается, им не к ближайшему колодцу с самой вкусной водой: ведь там очень много всех, и вместо нескольких женщин, задержавшихся с очередью, вокруг и мододые, и старшие, даже пара старух не отходят от внучек и сыновей. Аульб едва понимает, что ей сказать: видела до сборов, сёстры были сыты, здоровы, раздобыли моллюсков и веселились, стоя лицами в воде. Они со снохой ведь для этого?.. Но в такой странный, неравномерный шум прибоя сегодня вплетается более монотонный, точно скрип прялки: шёпот-шёпот-шёпот. Все встревоженно оглядываются, едва давая протиснуться к колодцу. И вокруг слышно лишь «Рыбоподобная! Чешуйки! Ночью!» Аульб ждёт, что увидит, как передаст эту новость Шуллра, сама же на волну своими непостоянными разговорами и похожая ― все первыми хотят вызнать сокровенные отцовские слова от дочери жреца. Но нет Шуллры среди почти сей деревни и даже волны стихают, неразборчиво повторяя, точно устав громко звать, её имя.

***

Толпа медленно дробится, точно горстки жареных икринок, а у колодцев Аульб тащит и тащит вёдра. Шуллра… Вдруг она среди её сестёр? Там же, в том же горьком, неизвестном? Аульб гнётся и спотыкается, ощущая дрожь в коленях: а ведь она быстрее многих может натаскать воды, быстрее снохи вскипятит воду для стирки, только вот что-то сейчас плескается, точно не слушается эта пресная, пахнущая речной ряской вода, да гнется ослабшая шея. Лишь натаскав снохе воды, Аульб снова бежит на носках, но всё равно спотыкается за десяток шагов до толпы. ― Держи! Волосы как у медузы, не оборви! ― Убери сети, сам океан тогда не примет своё дитя! ― Где остальные старейшины? Отчего не идут со своих мысов? ― Хвост, он тебя ударит, пап! И ты тоже не трогай ― такой длинный! Ноги срослись, даже шрама нет! — Нет-нет-нет, это она, она же! Зачем вы поите её пресной водой! Она кашляет! ― Влезешь ещё раз в дом её ― отправлю туда же, к жрецу, связанную, поняла?! Я знал, я знал, что она проклята! Аульб с трудом вдыхает, но на выдохе поднимается на четвереньки. Ноги волокутся, точно неизвестный плавник. Она протискивается, упираясь ладонями в бёдра, не понимая, отчего кренится вдруг влево толпа. Кто-то пытается отпихнуть её, сноха что-то кричит драчуну вдалеке, только Аульб снова упирается лбом в чьё-то плечо. Кто-то испуганно отходит, и тогда Аульб видит: хвост. Иссния-белый, словно в три слоя слизи, но с людскими коленями, точно сшитыми, как в прозрачный мешок. Он бьётся, по-рыбьи. Но колени сгибаются, точно их плотно связали, как тело перед похоронами. Хрип… Аульб кажется: это кашляет Шуллра? Быть может, она больна от этого существа?.. ― Не давайте ей подняться! Лейте ещё воды, пока не пришли старейшины! ― И говорит только про что-то, булькает… ― Не слушай! Она распорола спину жениху! ― Это не жених! Это сын старейшин подрался с дочкой ныряльщицы! Старейшина им сейчас как задаст… Аульб пытается спросить, но все смотрят вправо, где у «рыбоподобной» голова. Изо рта рвётся сипение, фырканье, вздохи. ― Разойтись! ― объявляет жрец, ― Сам океан взывает к нам о даре!.. Аульб стоит на месте, но её шатает, она слабеет всё сильнее. Аульб мельком глядит на восседающего во всех охранных вышивках и амулетах жреца, с ритуальным копьём в узловатой ладони. Аульб это неважно ― ведь теперь ей нужно вырваться через крепкие жреческие спины, ведь она знает достаточно, чтобы закричать: ищите, ищите сестёр, дайте только воды для дочери жреца!.. Ведь с на берегу извивается, просит немо воды обрётшая хвост и белесые жабры Шуллра.