Что-то с волнами грядёт

Нашлись, нашлись! Так надеется пришедшая в себя Аульб, слыша звуки, которые издают трубящие в раковины. Сейчас, только нужно опереться о кого-нибудь, чтобы протиснуться вперёд… Но следующее, непривычно тихое утро застаёт Аульб в строгом и сдержанном ритме прибоя, который словно рад затихнуть перед этой перешёптывающейся, трепещущей перед жрецом толпой. В ожерелье из чернёных водорослей на ржавой цепи со дна, тот взывает с мыса, пока остальные старейшины держат топоры и священный камень, на котором покоятся канаты. Если есть канаты ― значит, что-то важное, разве нет? Это же не сети, отрезая которые, подношения вместе с камнем, привязанным к лодке, идут прямо в Океан? Толпа всё чаще и чаще испуганно дергается, морщится от Аульб, а брата не слышно, не видно. Аульб виснет на чьей-то вздувшейся венами руке, пока добирается до родных. Тот порывается обернуться, но крепче держит сноху Аульб. Та не смотрит в её сторону, хмурясь на плачущих. Аульб понимает, что никто не хоронит её сестёр. Аульб осознаёт, что их здесь и не бывало с прошлых похорон. И Аульб различает, как нечто мечется на лодке вдалеке, на которой видно и верёвки, и груду камней. Плавники, руки, расплетённые волосы. Накрытая парусом, там бьётся Шуллра. ― Мы отдаём то, что не нужно нам. Из последних сил, задыхаясь от уголька, что стучит вместо сердца в её груди, она отталкивается от брата, пробегая три шага. Спотыкается и бешено оглядывает толпу. ― Дайте ей воды, а не моря! ― проталкивает она в глотку слова. Но видит лишь успуганно-трепетные лица. ― Мы отдадим то, что обрели без дозволения?! Аульб встаёт, оборачиваясь на толпу: ― Она твоя дочь!.. Священный ужас на лицах проступает всё яснее, точно свет из глубины на поверхность вод. Они переводят взгляд на Аульб и тут же моляще глядят на жреца: что-то не так, помоги, ответь. Жрец продолжает громкоголосо перебивать разошедшийся, возражающий прибой: ― Нас всё чаще окатывает волнами несчастий. Те всё менее милосердны и терпимы к нам. И оттого Океану мало наших подношений… Аульб шатается, но задирает и без того вытянутое лицо, крича: — Ты врешь, жрец!.. Она и есть наша Шуллра! Наша ― ибо она не только его дочь, а ловкая ныряльщица, об крепкий стан которой разбивалась волна, а мощные ноги которой стояли крепко и после трёх оттащенных лодок. Смех её был звонче криков далёких птиц, а трудолюбивые ладони пахли солью и теплом сильнее, чем у родной матери. ― Она нуждается в реках и ручьях! Она напьётся и станет прежней, ― уже вопит прежде неболтливая вне семьи, тихая Аульб. Жрец наконец-таки оборачивается в её сторону и указует на неё: ― Вот, глядите! Она уже безгласа! Это наказание нам за присвоенную морскую деву! И оно не последнее. Безгласа?! Аульб по губам произносит это глухому Кельчу, чьему старейшинству не помешала детская глухота. ― Я. Требую. Отпустить. Шуллру. Кельч вцепляется ещё крепче в верёвку, словно та и есть его опора, а не различимые им по губам слова Аульб. ― Смотрите, она не последняя, ― продолжает жрец, ― Мою дочь заменили и она не вернётся, но я отдам всё, дабы не гневался Океан. Цепкий взгляд тёмных глаз Кельча полон ужаса. Он всегда, всегда различает любые просьбы. Другой жрец ведёт плечом, но Аульб всё равно на яростные взгляды в цепочке. Она отползает на руках и те неожиданно легко тащат её непослушные ноги по гальке. Упираясь в чьи-то сапоги, она нашаривает камень. Жрец наклоняется в сторону Аульб, указует посохом, говоря: ― Эта девушка, дочь хворой вдовы, уже молит о милости Океана. Мне известно это, хотя я не разбираю всех слов. Разве вы хотите, чтобы наши ныряльщицы не смогли больше чуять штормов? Шепчет море, шепчет толпа. Аульб снова шатается, пытаясь удержаться на корточках. Шуллра, она уже не плачет и Аульб слышит явственно, ибо даже сейчас она воет от бессилия, в надежде с воем вырвать хоть немного сил надышаться, хоть глоток чистой воды… Аульб всё же встаёт и руки её сейчас будут точно покрепче ног. Покрепче ― и более меткими, чем жрец ожидает. Пускай камень объяснит получше её «немоты». Замахнувшись, Аульб не сразу понимает, что не так. Отчего камень попадает под ноги старейшин. Отчего немеет запястье. Отчего так душит ворот её одежд. ― Держи! Беснуется! ― шипят ей почти на ухо несколько голосов, ― Держи, пока в цепочке не разрубят! Еще кровью беду наведёт! Аульб ещё сильнее выгибается навстречу, готовая мычать, шипеть, но не даться, не даться ни лжи, ни братьям жреца, что не пускают её к Шуллре, к родным, к берегу. ― Полегче! А то брат услышит и всё, пропали мы! Аульб зовёт, изворачиваясь, готовая рвать свежую, вышитую лучшими нитями тунику, пинается острыми локтями в чей-то пухлый живот. ― Моё вам наставление: отныне и вовеки не троньте рыбоподобных, ибо вышли те из заповедных вод. Отдайте её так, чтобы она не вышла из вод вовсе, но смогла дышать. И взмолитесь о милости, о подаянии! Ибо сёстры этой девушки не будут найдены, пока мы не подадим Океану… Аульб рычит, плюётся, не обращая внимания, как яростно её встряхивают, как волнуется и перешептывается толпа, как много они вообще различат в её перекошенном из-за огня в груди лице. ― Назад её, назад, пускай не дотянется до верёвки!.. Аульб цепляется зубами в чьё-то сальное ― жаль, не солёное ― ухо. Толпа смыкается теснее, напряжённее. ― Взывайте же к милости моря! К самому океану его! ― с посеревшим от мрачного вида лицом начинает жрец. Девушки в сетях вместо туник и амулетах, с обнаженными руками, в браслетах из водорослей, испуганно переглядываются, прежде чем начать. Они машут руками, колышутся точно в воде. Они боятся стать такими же, понимает Аульб. А там, где видно замахнувшегося топором жреца во главе цепочки, застывают напряжённые руки, спины, ноги, утопающие в гальке. Задыхаясь от таких усилий, Аульб не замечает, что никто не тянет её за тунику. Она различает слова ― там, на лодке, сквозь стук камней, плеск волны о борта лодки, о звяканье лучщих раковин. ― Отец… ― едва различает в звуках от мечущейся, задыхающейся Шуллры Аульб. Ей кажется, что за этим словом воспоследуют уже проклятия, а не мольба. Топор рубит всё больше канатов. Аульб различает бульканье и проклятия, она уверена в этом. Настолько, что разобрала бы их даже сквозь толщи вод между ней и Шуллрой. Она всё ещё вопрошает всех подряд. ― Надо было оставить тебя при матери, ― вздыхает сноха, ― Ты ведь не застала, когда отдавали морю того чужака с косой. И рыба тогда была всякая, редкая, и мать моя разродилась без болезней после. Сейчас же тоже поможет?.. И лишь брат, отпихнув тех, кто её держали, уносит Аульб, вздыхая: ― Жрец говорит, что Океан укажет на нужное место, где будут наши младшие. Только, ― перехватив Аульб и ворча в сторону прохожих, он добавляет, ― Сегодня я не сплю. Не хватало ещё, чтобы Аульб сгинула в этих водах, выискивая не пойми что. Он не обращает внимания, как Аульб молотит его кулаками по спине. Хоть иногда всё же дергается от её ударов, не пытаясь даже заговорить о своём сожалении. Он всегда знает, когда Аульб способна попрекнуть его одним взглядом.