Что-то с волнами грядёт

Она одна. Слишком долго в этом мраке. Аульб больше не хочет страха. Но её холодит изнутри ― сколько она здесь пробыла? Почему «долго» ― это не число рассветов, стаявших льдов или лун? Отчего «давно» ― это не годы жизни жрецов и не жизни всех, кто есть где-нибудь? Аульб ворочается во сне, извиваясь на постели, а здесь, в пучинах, её точно покинули и это невыносимо. Родные не найдут её… Сёстры, она так и не узнает, где они! А Шуллра, хотя бы Шуллра! Она её больше не коснётся, больше не заговорит, а здесь, здесь не выходит рыдать, отдавая дань Океану ибо она и так уже в воде! Здесь нет даже рыбёшки, чтобы взглянуть в её глаза! Ни звука, даже бульканья! У неё лишь бесконечное, непроходимое и непреодолимое одиночество… Она ныне в пучинах и нет от них выхо… Кто-нибудь, коснитесь её! Хотя бы сейчас, если ей не узреть ни дна, ни света. Аульб не моргает, но глаза застилает вспышка. Нет, это не глаза. Это что-то резко, выдавливая всё темное и тягостное, вспыхивает изнутри её разума. Вот теперь веки смыкаются и оттого сияющее, белое не даёт отвлечься на воды вокруг. Голос кажется вернувшимся, хоть Аульб и молчит. Бульканье за спиной ― миг, и оно исчезает. Нет, отчего она… Аульб оборачивается. Вспышка по-прежнему слепит, она различает, быстро моргая, лишь свои пальцы ― там, где не давит изнутри белизна, точно блеском солнца на новеньком якоре. Глаза… те видят ещё руку. Она бледна, словно оплетена гигантским щупальцем, но то никак не ощущается. Совсем, точно родная кожа или волосы. Последние реют над головой Аульб, не слипаясь во влажный белёсый ком, который она с трудом прочесывает, с болезненным стоном выдирая половину и растирая корочки на голове. Аульб пытается ощупать себя, но ладони скользят, рассекая воды и натыкаются то на руки, что ощущаеются как прежде, то на пузырьки. Кто здесь? Он͘а̐ снова за спиной? От неё разумнее скрыться. Вернее, испугаться. Надежнее уплыть из последних сил. Нечто не смеет её коснуться. Нечто показывает видение и вспышку. Нечто ― это уже не одна Аульб на дни пути в глубины и их них. Аульб не может заставить себя бояться. Не пугливая рыба ― добыча, даже если ей играли. Пугаться… Одинокие воды ужасают сильнее. Именно поэтому Аульб, вертясь спиралью, касается пузырьков: она здесь? Наконец-то кто-нибудь здесь? И замирает, прекращая притяжение ко дну. Та, что здесь, уже смотрит ей в затылок. Та, что здесь, заполняет собой слепящее сияние. Та, что здесь, касается её разума, её сути, точно прохладная и мягкая ладонь успокаивающе гладит внутри её головы. Отчего-то это ощущение кажется иссиня-белым ― как если бы было перед глазами. Мысли и правда не теснятся в голове Аульб, лишь осознание. Её не только успокаивают. Её о чём-то вопрошают. Но о чём? Она не знает, как здесь оказалась. Она знает имя, вот лица родных, вот её деревушка, вот рыба, водоросли и моллюски, что готовятся на очаге. Ощущение прохлады сменяется теплотой. Неужели это по нраву необъятной белизне, что греет Аульб, точно улыбки семьи и подруг? С этим недоумением она тянется в ответ к голове, но касание не откликается ничуть. Только её волосы качает водорослями в глубинах. Только тело, а не нечто большее, что ввинчивается в разум Аульб точно самое тёплое и быстрое из течений. Тепло растекается по всей Аульб, точно от взгляда, от улыбки… Чему радуется эта белая, тёплая, огромная? Холод внутри Аульб сменяется стуком сердца. Беспокойным, но не давящим в груди. Аульб волнуется от этого вопроса: его задали, задали, а в нём нечто иное вместо слов. Точно дно, которое только обнажило свои ракушки, а снаружи родились и вернули к Океану и мать, и её ссохшееся от старости дитя. Она тоже не одна? Белая и огромная вечна? Аульб становится легче. Белизна вместо зрения ― вот что нужно, чтобы уяснить эти не-слова. Вот теперь она пытается соткать из этих ощущений слова, из слов — вопрос. И понимает. ― Неужели это не навсегда? Неужели ты ненадолго со мной? Да, как ни страшны вечность этого незримого и глубины, что служат этому необъятному… домом? Но изнутри нарастает чужеродная тоска. Не долженствующий вопрос ― наполовину причина скорби, как говорила им матушка. Поэтому Аульб решает, как бы задобрить нечто могучее, полное топящим её в этом чувстве ответе. Или этой её жизнь ― точно несколько приливов и отливов? Ощущение вопроса тянуще, нетерпеливо давит в груди. Надолго ли она? То известно лишь Океану, да и жрецы, как оказывается, могут умолчать о его истинных знаках, раз нет здесь даже чешуйки с нового, объедаемого рыбами, тела утонувшей Шуллры. Аульб что-то отвечает и этому нет слов. Только нечто, на что незримое отвечает тем же импульсом, что разворачивается в слова в её разуме. Ты͜ н͠е͝ од̕на.͒ Ты уже̚ нико͝г͐да не͒ о͝д͝н͜ӓ͝ Эти слова отчего-то не дают волноваться. Только греют, точно тёплая кровь внутри вспоротой свежей рыбы на пальцах. Хочется облизнуть губы ибо пресно, сухо во рту, точно среди всех ветров. Просыпаясь, Аульб пытается разделить волосы на пряди. Но те тяжёлые, точно в глине. И влажные, ибо всякая тряпица скользит, точно в ней растворилось по медузе и она не может их отжать.

***

― Ты шумела вчера, ворочалась, ― говорит Аульб родной брат, ― Ты плакала за Шуллрой, но мы никому не скажем. Лодочка, которая опрокинула Шуллру на дно, мечется слева, рядом с мысом: беспокойная, так и не вытолкнутая на берег!.. Аульб кивает, а брат продолжает: ― Море скоро вернёт тебе голос, подождать бы… и сестрёнки вернутся, и ты вся в ракушках на сети стоять невестой будешь. Он не касается ныне вечно мокрых, скользких волос Аульб, но говорит ласково, точно утешает младших или плачущую мать. Та так и не встала с постели, придавленная не то горем, не то той же слабостью в ногах, тянущей колени к земле и висят те, словно три валуна на каждом. ― У тебя тоже? ― успела спросить Аульб перед тем как Шуллру утянуло на дно. Мать ответила что-то, на что переглянулись брат и сноха, но Аульб поняла, что это не кашель, и не параллельные линии расчёсов на шее: матушка просто выкашляла одно слово. А её слов так и не разобрали, решив, что мать её понимает по губам. «Несомненно». У Аульб был уголёк, были кожи на продажу, но нарисовать она ничего успела: брат поил мать, брат поставил вокруг нее плошки с водой и ушёл, а сноха пыталась уговорить Аульб поспешить. Сейчас брат не верит, что мать становится подобной, что женщина на рисунке ― это мать, что она готова, она задышит в воде… Поэтому не спрашивает, отчего брат зовёт её завтра искать сестёр, отчего не пойдёт слушать жреца.