горечь на двоих

Люциус думал, то, что их убил один человек, должно сближать. Он ведь видел, вся команда Чёрной Бороды в ужасе. Нет, не так, но в постоянном ожидании грядущего ужаса, и Люциус, который каждую ночь просыпался, захлёбываясь солёной ледяной водой, их понимал. Он видел, как они смотрят на Иззи со смесью сочувствия, неловкости и страха — за него — все, даже Джим. А Джим, как и сам Люциус, точили на Иззи на один зуб больше. Но всё образовалось — или на фоне последующего стало незначительным. А потом команду, как из бочки, окатило елейным благоговением перед Чёрной Бородой после выпрошенного Боннетом неискреннего извинения и колокольчика на шею. Будто вместо Эдварда Тича с ними беседовал призывающий к всепрощению проповедник, и Люциус остался последним гневающимся еретиком среди блаженных идиотов. Тогда он впился в единственного трезвомыслящего — не станем вспоминать, сколько тот вылакал ещё вчера — человека на этой посудине, вопреки названию не желающей больше мстить. А Иззи будто вернулся с того света, только чтобы притворяться, что ада не существует. Знакомый прищур, хриплый голос и резкость движений. — Всё ещё злишься, что он столкнул тебя, дурачина? Слова долетели вместе с горьким дымом его же сигареты — и Люциус впервые закашлялся. Больной ублюдок, цепляющийся за остатки своей пиратской гордости. О, Люциус мог бы много чего ему ответить. Например: «Это ты должен злиться в первую очередь!». Или: «Я хотя бы не влюблён в убившего меня человека, в отличие от». Но плюнул и отвернулся. Внутренний голос, легко переживший несостоявшееся утопление, ехидно заметил: «Ну да, вместо этого ты влюбляешься в людей, которым плохо и которых ты не можешь спасти. Тут вы похожи». Люциус умел заткнуть кого угодно, только не себя. Жаль, Чёрная Борода не утонул по-настоящему. Боннет бы расстроился, но это можно пережить. Может, Люциусу полегчало бы, если бы он назначил себя обратным Иисусом — или как это ещё назвать? — и отомстил за всех. Исколотил бы Эдварда Тича до полусмерти, долго и вдумчиво пинал бы сапогами. А потом отрубил бы ногу — для разнообразия правую. И снова скинул в морскую пучину, где ему самое место. Кровавые фантазии были так занимательны, что он забыл поджечь очередную сигарету. Вспомнил только, когда вновь наткнулся на больного ублюдка, выглядевшего, как и остальные, почти блаженным. Иззи хотелось схватить за грудки и встряхнуть, орать ему прямо в рассечённое странной улыбкой лицо. Акула откусила ему ногу, ага. В такое не поверит даже сказочник Боннет. У этой акулы целы руки и ноги, а зубов — слишком много даже для человека. «Хватит защищать его! — Люциус представил, как орёт это, склонившись к Иззи и ухватив в кулак волосы на затылке. — Хватит его любить!» А потом тот протянул деревяшку, которую так упорно строгал весь день, и на мгновение их пальцы соприкоснулись. Ни та, ни другая рука больше не дрожала. Теперь разворачивался и уходил Иззи, не прекращая улыбаться. Заключил свою гибель в деревянную фигурку, и радуется блаженный. Люциус вертел в руках акулу, настоящими пальцами прощупывая плавники и неровности. Дерево указательного стукнуло о дерево хвоста. Выкинуть бы акулу в море — вслед за Чёрной Бородой, но ведь зачем-то Иззи отдал фигурку, свою беспомощную фантазию — оправдание, способ побега — именно Люциусу. Пожалуй, оба они справлялись с неслучившейся смертью как могли. И пожалуй, то, что они выжили, тоже сближало.