Карта лиходея

Сны никогда не приходят поодиночке. С ними всегда приходят те, кто их охраняет. Большинство отдыхают вместе со спящим. Некоторые решают заговорить. Но некоторые - приходят напугать. Против них всегда ставят в изголовье прилуку, связанную из прутьев и ниток, чтобы поймать. Поутру её вытряхивают в окно, выпуская на волю незванного гостя. Каждый угол комнаты следует пропитывать маслами в строгом порядке, чтобы дух стоял здесь не чужой. Над каждой дверью изнутри следует подвешивать сушёную вязочку из тяжело дышащего бобыльника, резко и свежо дышащего крязника и благостью дышащего пограменника. Не стоит разносить их дух чаще раза в десятницу, но стоит смачивать в белом масле раз в три дня, чтобы дух расхаживался и полнился. Ставни поутру стоит раскрывать строго по солнцу, чтобы свет сначала коснулся синего столба, стоящего в углу комнаты. Затем следует осветить жёлтую внутреннюю стену и свериться, что её цвет не рябит и не стекает, ибо в ином случае в комнате всё ещё кто-то есть. Опосле можно осветить остальное. Розирья привыкла вставать засветло и подолгу сидеть у жёлтой стены, прислонившись к ней затылком. Порой, до неё доносился шёпот бесхозяйных теней, ищущих, на чьей ноге найдётся им местечко. В ней не было сострадания к слугам, утратившим подневольность после ухода их господ. Пусть они и просились к ней, лишь чтобы не забыть, как произносятся их собственные имена, Розирья слушала их присказки, увещевания, подговоры, но слов своих не давала. В старом Большом Доме не селились, разве что кои бьют под землёй в барабаны. В Большом Доме Большая Семья всегда делила крышу с теми, кто стучится - ибо они умели говорить уже с теми, кто перекидывается из духа в слово, а из слова в речь. А речью сей аетовичи слагали ряды, и потому, кои под землёй, не поднимались. Этим утром Розирья снова сидела возле стены на полу и смотрела в открытое окно, ожидая дождя. Низкие серые тучи она разглядела ещё в предрассветном сумраке, и до сих наблюдала, как меняется их цвет из тёмного в зеленовато-серый. Стало мелко накрапывать. Кто-то вдруг кинул ей мелкий камешек в окно. Тот прокатился по полу и остановился посередине комнаты. Она побоялась выглянуть и замерла в ожидании. И тогда пошёл другой дождь. Но не тот, который падает. А тот, который начинает из земли. Мелкие капли поднимались снаружи по стенам и перебегали на приоткрытые железные ставни окна. Капли текли по кованным украшениям в виде бутонов, размётанных по железному полотну, как по ткани. Бледный холодный туман пришёл вместе с другим дождём и проник в комнату, собираясь под шестигранным низким синим сводом на его белых кружевах. Пахло хвойной сыростью, хотя Розирья точно знала, что хвоя растёт не возле всякого дома, и уж точно не возле её. Она притихла настолько, что старалась даже не дышать. Вскоре, другой дождь ушёл, будто вслед за хозяином. Сырость, скопившаяся под сводом, так и осталась там, ещё какое-то время разнося одновременно сырой и будто душноватый запах чужих деревьев. Будто здесь кто-то побывал. По стене пробежала испуганная рябь, приникнув к человеку зверьком, ищущим ласки. Розирья повела плечом, прогоняя. Рябь успокоилась, вздохнув, и исчезла. В саду под деревом, чья лиственная синева неуловимо повторяла свод комнаты, было посвободнее, но тревога никуда не испарилась. — Упиваюсь я твоим высокомерием. Девочка взглянула на подходящего ближе юношу, который был старше её, кажется, лет на пять-шесть. Она сидела себе на заднем дворе за забором, никого не трогала, вышивала на полотне в рамочке образы из своих снов. А тут кому-то понадобилась. Парень-то, догадывалась она, перемахнул через забор к ней. Никого не спросив, никого не побоявшись. К злым детям даже взрослые не особо любят подходить. Она ничего ему не ответила и вернулась к своему занятию, посчитав, что он сам всё поймёт и уйдёт. — Ну вот опять, - он выхватил у неё рамку из рук и поднял к глазам. - Сидишь, как будто ничего не было. Что это? На что должно быть похоже? — В твоём доме тебя учат брать чужое без спросу? - она поднялась и попыталась было дотянуться до своей вещи, но тот сделал шаг назад - отстранился, чтобы продолжить разглядывать нечто красно-жёлтое. — Тебя ещё чему-то учат? Слышал я... - перешёл он, наконец, к делу, переведя на неё хитрый взгляд, - ...что твои седые подружки с тобой больше не водятся. Все ими ой как не довольны. Запрещают видеться, и всё равно замечают где-нибудь в пролеске. Говорят, они умеют со своей ведией обращаться. А ты? Солнце садилось за его спиной. Сквозь листву на кустах молочая и крыжовника, растущих вдоль забора, просачивался белый свет. А лицо незваного гостя стало в тени чёрным. Розирья не понимала, почему ему удавалось так долго улыбаться без причины. У него на голове был медно-рыжий вихор. Как гребень у рыбы. Этот вихор шевелился на тихом ветру, будто разговаривая отдельно от хозяина. — Как долго ты будешь здесь стоять? Я тебя не звала. — Я хотел тебя предупредить, - он сделал шаг к ней и нагнулся так, боком, не по-настоящему, заговорщически. - Говорят, ребята вроде меня на вас охоту объявили. Не знаю, кто, я не спрашивал. Не могут они подойти к Седым. Пугают они своими руками. То мор наведут, то из-под земли что-то лезть начинает и за ноги хватать. Наверное, что чудовищ пугает, то от человека мокрого места не оставит. Я думаю, что скоро они за тобой придут. Тебя легче наказать. Розирья отвела взгляд, посерьёзнев. — Я никому ничего не сделала. Они что, при всех собираются?.. Он сложил руки за спиной, выпрямившись. Зелёный длинный поволочень с глубокой выемкой ворота и вправду неприятно чернел из-за теней. Даже белая рубашка под ним стала грязно-серого цвета. Не только ухмыляющееся лицо - весь облик выглядел мрачно. Однако же в словах слышалось куда меньше угрозы, чем можно было ожидать от такого неприятно выглядящего человека. — Кто их знает. Но позволь мне помочь. Я посмотрю, что можно сделать, если пойдёшь со мной. — Сейчас? — Тебе будет важно кое-что узнать. Построенные несколько лет назад в пролесках низенькие мазанки с белыми стенами и зелёными окнами были опоясаны вьюнками. Низкий солнечный свет стал золотым, когда двое приблизились к лесу. Начиналась красно-рыжая и синяя хвоя вперемежку с толстоствольными лиственницами. Лес отодвинули от черты города, а потом он в Черногорье поднимался. Розирья сама туда не ходила, в лес, потому что глубоко и далеко было потом возвращаться. Да и делать в лесу нечего. Она и Рамирь только рядом гуляли. Оттуда почти не доносились звуки. Рамирь говорил, что это из-за деревьев. Мол, они голоса съедают, питаются ими. А потому деревья птиц никогда не трогают и любят их за чудесные пения. Двое пришли к черте. Ргамаядх завороженно глядел на то, что Розирья сделала дальше: темноту освятил неувядающий огонёк на конце тростинки. Лес стал ещё тише, кажется, прислушиваясь к путникам. Вот бестелесному пламени она сама научилась. Рамирь так и не смог, хотя она его пыталась научить. А у неё смоглось. Ргамаядх пошёл впереди с такой же тростинкой, которую она ему вручила. Розирья не стала задумываться, полагал ли он изначально пойти по темноте, и не боялся ли. Они свернули с узкой протоптанной тропинки. Ргамаядх всего раз оглянулся на Розирью.

◄○►••♦••◄○►

Красно-жёлтая сигнальная башня виднелась из всякого конца города. А ещё дальше неё протянулась к выси зелёная тоненькая вышка смотрящего, которую даже с окраины полей было видно, и на которую наспор залезали старшие парни. Её разрушило временем, располовинив башенку с крышей, а оттого вышка была непригодна уже сколько лет. Но говорили, что с неё весь город видно. А кто туда залезал, говорил, что Градов Яр даже со всеми его полями можно обойти всего за четверть дня, что он совсем невелик, как кажется с земли. Никто из четверых злых мальчиков ни разу не видел Градов Яр сверху. И не мог представить, как далеко тихое застенье простирается. Они, Равсимод и Реддигль, пришли к дому Рамалахия. Тот был из тех ребят постарше, которые не чурались Седых, и по-своему отравляли им жизнь в Градов Яре. Реддигль и Равсимод пришли к отцу Рамалахия, чтобы выпросить ключ к зерновой опустошённой яме, так как Рвеворял туда упал: они втроем ошивались рядом, а там доски прогнили. Отец Рамалахия был из тех самых зажиточных, под которыми промысел был. У него и волы, и туры, и мелкий рогатый скот водился. Его животину всегда брали на время распашки. А ещё хмель, куры, лён, гуси - да, кажись, полгорода под ним. Правда, уже было известно, что он в последние годы стал долги прощать без причины на то. Реддигль хорошо помнил, как этот упитанный мужик пришёл в дом к его отцу и долго за столом вёл с ним весёлую беседу. А когда ушёл, отец сказал Реддиглю, что три добрых коровёнки, Мюшатка, Мяне и Эемарка, у них остаются. Редим был только рад, потому что любил с ними гулять и на рыжей в чёрных яблоках Мяне ездить. Их бывший хозяин даже лучше всех, наверное, жил, потому что это в его владениях зерно хранилось, и он его распределял. Однако, кожа у него на руках была - что сапоги шей. Это первое, что бросилось в глаза, когда он, встречая незванных гостей, прислонил ладонь козырьком от солнца. В своё время он вместе с другими мужиками занимался расширением Градов Яра вглубь лесов в сторону Черногорья. Хорошо топором махал, да так, что на брёвнах ни засечки не оставлял. Малышня иногда прибегала и помогала, воду там носила или инструмент какой подавала. Однако, с тех пор отец Рамалахия глядеть начал на Градов Яр как-то косо. Ни девку свою, на парня не обженивал. И приговаривал, что хватит людям множиться без толку. Мол, когда-нибудь еды перестанет хватать на всех, боялся голода. Даже вторую жену брать не стал, как первая ушла. Дочь ему во всём помогала, и известно, что она сама замуж не рвалась, не гуляла ни с кем, сидела дома. Пусть он не был из тех, кто владел Большим Домом. Однако же зажиточным его считали, потому что у него князёк на крыше был не чем-то, а золотыми и серебряными птицами с цветными камешками вместо глаз. Золото, как известно, хранило под собой домашний очаг, а серебро - прогоняло всякую хворь. Никто себе в Градов Яре больше такой дом не мог позволить сделать. Этот хозяин то там, то сям добыл, отнёс мастерам, и по его заказу сделали птиц. Можно было долго рассматривать длинные косые причелины, покрывавшие торцы брёвен и края крыши его дома. Не только круги и кресты, как у многих, но богатые солнцевороты, повторяющиеся и над окнами, и над дверью. Лучи солнц были загнуты, создавая ощущение катящегося колеса. Под птицами на стыке причелин висело резное полотенце в виде круга и равноконечного креста в нём, а под кругом - кисти из меди. Говорили, это его дочь придумала, долго глядя на солнце, а сын вырезал. Реддигль долго сравнивал мастерскую, дышащую своей жизнью красоту, от которой дух захватывало, с Большими Домами Еригона и Езегерь. Наверное, здесь и было настоящее сердце Градов Яра. Сюда устремлялся взор и запечатлевал каждую деталь в уме, будто этот дом всегда был посредником между землёй и высотой. Хозяин встал наверху лестницы, выйдя из жилья. Из-под лестницы из белой подклети почти одновременно с ним на улицу вышел кто-то из служивых, сел на скамью под вислым крыльцом и поджёг тонкую трубку длиной в локоть. Затянулся, рассматривая Седых детишек. На каждом подступенке под белыми поступями лестницы была своя роспись цветами, образами и солнцами. Говорили и такое, что эти рисунки сама ведия нанесла, когда ещё прадед мужика невесту в дом привёл. Та ступала, а за ней цветы и огни распускались. Сейчас-то из ведичей здесь только сестра Рамалахия ведчивала. Травы собирала, воду заговаривала, как её бабки Градов Яра научили, ленты для девок сплетала, какие у неё просили, чтобы судьбу свою по собственному желанию зачаровать. Когда хозяин пошёл вниз, Редим и Равса невольно отшагнули от него. Не знай его в лицо, можно было подумать, что он - из рядовичей. Так же, по простому был одет. — Чего звали? Равсимод переглянулся с Реддиглем и понял по его окаменевшему выражению лица, что тот не станет разговаривать. — Дай нам ключ от зерна, мы вернём. Туда друг наш упал. Реддигль потупил глаза под тяжёлым внимательным взором хозяина, когда тот спустился к ним по расписным ступенькам. А вот Равсимод ещё держался. — Ключ в руки не дам. Вы уже раз влезли в погреб, в который было нельзя. С вами весь Градов Яр поседел. — А вдруг нас мыши испугаются? Пользу принесём, - отшутился Равсимод. Мужик выразительно оглядел охранявших дом котов. Один сидел в принесённом ящике с жёлтыми утятами и позволял им гулять по себе. Остальные расселись на окнах, на столбах, на крыше, на печных трубах, на заборах, грелись на солнышке во дворе и прятались в цветнике. Равсимод насчитал не менее двух дюжин. Среди тех затесался рыжий Яся - кот сам-себе-господин, поживший почти у каждого. — Ряцлав, - позвал хозяин и обернулся: служивый вытряхивал пепел из трубки. - Сходи с ними, достань мальчишку. Заодно проверишь, не пора ли яму глиной обмазывать и обжигать. И смотри, не пропусти трещины, или по миру пущу. Потом, как закончишь, замени доски и проверь на остальных. Ряцлав кивнул, убрал трубку за пазуху, отряхнулся и зашёл в подклеть с чёрной дверью. Пока он ходил, дочь хозяина показалась из сада, где безлистные деревья гнулись к земле под тяжестью оранжевых и голубых плодов. Равсимод и Реддигль оба заглядывались на неё ни раз, красивая была, хоть и постарше их будет. И сейчас вышла в синей с цветами распашнице, из-под которой второе жёлтое платье было видно. От её кружевного оплечья с каменьями и серёжек на землю падали солнечные зайчики. Она прошла мимо, поднявшись по лестнице, а за ней с почелка на голове стелилась дюжина лент, красных, белых, рисованных. Она будто с праздника возвращалась. Хозяин дома словно бы не замечал их взглядов, сложив руки на груди и всматриваясь в прибывших на телеге собиральщиков, спорящих о чём-то про покос, который для скотины привезли. Сюда шёл зверовод, неся на плече тушку. Реддигль догадался, что на ужин в этом доме будут есть зайчатину. Сверстный человек вернулся со связкой ключей, кивнул детишкам, позвав за собой и пошёл к зерновым ямам. Пережив падение, Рвеворял, уже позабыв о нём, разлёживался в траве цветника возле пруда вместе с Реддиглем и Равсимодом. На той стороне вся окраина была заселена посаженными в землю мазанками, которых не пощадили годы. По берегу тянулся белесой меловой осадок, где всегда было легко запачкаться. Стрекозы парили над прудом и залетали сюда по неосторожности, а Равсимод, нет-нет, да пытался хотя бы одну изловить. Приятная духота после дождя поднималась от нагревающейся влажной земли, наполненная разнотравьем и болотистым запахом воды, приносимой неуверенно дующим в лицо ветерком. Время словно остановилось и позволяло оставаться здесь так долго, как того хотелось. Редим наблюдал, как по травинке ползёт безобидный красный в крапинку жучок и думал посадить его на палец. Девки ходили в воде по щиколотку, подвязав платья под пояс. Визжали, брызгаясь, и их голоса доносились досюда птичьими трелями. Ревва приподнялся на локтях и заметил, что измазал колени, пока недавно ползал по траве и искал лягушку, которую Равса заметил. Маленькая бедная лягушка теперь сидела у довольного Равсы в кармане. Редим сунул в зубы травинку, поднялся следом и поглядел на собравшихся у озера девок и парней. Долетали обрывки голосов. Он лёг обратно и прикрыл глаза. “У всех вишня растёт в саду, а у неё одной не растёт! Я её ещё спросил, какую она садит - дикую, что ли? Я вот дикую вообще люблю, кислая такая, что аж зубы сводит”. “У неё ежевика самая вкусная росла. Я просто подошёл спросил - можно взять? Говорю ей, давай я тебе три ведра вишни, а ты мне три ведра ежевики. Та вообще обрадовалась. К бабушке подошёл, попросил, «Ба-абушка, сделай с ежевикой пирожочки». Самые вкусные в мире!” - “Я ещё эту, ну ягоду, в лесу растёт, тоже люблю. Красная такая. Не клюква, забыл”. - “Морошка, что ли?” - “Да, она точно!” - “Так он же рыжая”. - “Костяника, наверное”. - “Да, да, она! Я вот помню, что на “к” была. С ней пирожки лучшие в мире”. - “Только там кости много”. - “Ну и что? Она же в печи размокает и всё”. - “Я вот не люблю клюкву. Горькая она”. “Мы тогда у деда яблоки воровали. А он старый, без ума уже. Соляными камнями из рогатки обстрелял, а потом и вовсе добавил к ним ведии. У меня четыре десятницы всё заживало! А дед вообще без ума: у него все его яблоки падают и гниют. Нет, чтобы раздавать их, как все раздают. Раньше так он за нами с палкой бегал. Огромной! Вот не совру, она была длиной как от меня до вон того камня, и дед сам в теле. Это потом он на жжёные камни перешёл”. Кое-кто из парней отошёл подальше, оказавшись слишком близко к укромному месту Седых, и заговорили о своём. “...сам ходит по Яру, девок охмуряет, балабол ещё тот. Но ни с кем не водится из них, только головы морочает. А те, дуры, в рот ему смотрят”. Рвеворял узнал по описанию Рамалахия. Того самого, из друзей Ргамаядха, которые нашли себе развлечение в том, чтобы преследовать Седых. Не Рамалахий был первым, кто осмелился в спину плюнуть, а Реголяк - парень из другой семьи. Но когда Рамирь открыл широко рот и показал обидчикам окровавленные зубы, их и след простыл. Рамирь же тогда просто красные ягоды раздавил и вымазался. Ревва задумчиво перебирал в голове варианты и открывшиеся с подземной ведией возможности отпугивать тех, кто себе занятие получше не мог найти, чем задираться. В тот день, когда всё началось, они впятером вдруг стали ползать по стенам и крышам. Потом это прекратилось, а жаль. Как было бы замечательно залезть к тому же Реголяку в окно ночью и напугать, а потом сбежать, как ни в чём не бывало. Пусть бы его больным посчитали или окосевшим. Старшие парни уже ушли. Равса уныло протянул, что тоже хотел бы пирожков. Хоть с щавелем, хоть с ревенём, но лучше, конечно, с ежевикой или костяникой. — А что тебе бабушка говорит? - оживился разнежившийся от солнышка Редим. — Не разговаривает... Будто не видит меня. Реддигль промолчал, сглотнув горький ком в горле. — Мои тоже не говорят со мной, - поддакнул Ревва. - Делал всё, что они говорили. А теперь сторонятся. Отец замахнулся раз, когда я его стал упрашивать. Как сговорились все! — Может, устали, - подкинул мысль Реддигль. - Поживём, увидим. Рамирь нашёл их, сам не зная как. Просто пошёл по следам ведии, став те различать с некоторых пор. Разведчики иногда уходили в горы, чтобы проверить, нет ли новых следов. Рамирь уже немного знал, как это делается. Но ведию он искал не глазом, а чем-то другим. Это был словно голос, сидящий под кожей, который говорил на незнакомом языке. Иногда накатывали ощущения, будто кто-то в этом мире его ждёт, совсем рядом. Или кто-то пытается рассказать о себе, не находя способа ближе, чем видения. Хворобой-то всякой они все уже переболели. И с тех пор, по совету Редима, стали разговаривать сами с собой, а в тело вернулись силы. Рамирь прошёл по траве босиком, встал над Редимом, заслонив полуденное солнце. Тот лениво открыл один глаз и посмотрел на опоздавшего. Со стороны девок послышались громкие возмущения. Старшие парни тут же поняли, в чём дело. Они окликнули Седых и, на отруб ударив по сгибу руки, взметнули ладони в их сторону, показавая, что им здесь не рады. Найдя неподалёку чистую лужу, Редим умылся. Уходя отсюда, Равсимод ударил палкой по крапиве, скрывавшей их укрытие от посторонних глаз. И не забыл отпустить лягушонка. Они вчетвером, как и договаривались, пошли к абмарному городку и перелезли через забор, где собаками не охранялось. Здесь было безлюдно. Тут были разбросаны похожие на мазанки строения высотой в три жилья с покатой крышей и маленькими черными окошками. От их покрытых белилами стен ослепляло падающим светом солнца. А в середине - той же высоты сбитое из досок тёмно-красное зернохранилище с большими черными окнами. Его-то и сделали в своё время жилым домом, а потом забросили, не смогли обжить. Ещё раньше, когда здесь хранили зерно, его брали взаймы в годы неурожая. Четверо пробрались внутрь и задвинули засовы на двери изнутри. Белые своды дома были разрисованы листьями, гадами и скотом. А кое-где полевыми цветами. Как известно, всё зерно принадлежало отцу Рамалахия, а потому узнавался рисунок, повторявшийся на ступенях его дома. Рамирь пощёлкал пальцами, проверяя их на сухость. Потёр меж собой. Коснулся сухой травинки, которую с собой принёс и подождал, получится ли зажечь бестелесный огонёк. Равсимод привычно обошёл резные столбы, постучав по каждому палкой. На него сверху посыпалось немного земли. Он отряхнулся и подождал, пока Рамирь смирится с очередной неудачей. Снял с пояса светильник, поставил в центре и разжёг в нём живой огонь. Они сели в круг, закрыли глаза и принялись слушать. А слушимое стало вслушиваться в них. Розирья, заперевшись в своей комнате в полной темноте, забралась под стол в углу, где стояла свежая вода в кувшине. Она свернулась калачиком и заснула, не притронувшись ни к незапертым ставням, ни к размокшим в масле испорченным вязочкам. В её голове до самого сна крутились заученные слова: с тропинок нельзя сворачивать, нельзя сворачивать, нельзя сворачивать.