Саркофаг

В голове и квартире Настоящий бардак царит. Я вступаю в кризис, Светит солнце в окне, а внутри меня только мрак DenDerty, ЛСП — Мрак       Саске опаздывал не случайно. При воспоминаниях о брате начинал дёргаться едва затянувшийся глаз, и страшно фонило в животе, куда не только прилетел кулак Итачи, но где и слова его осели влажным песком.       На продаже старший Учиха встречал весьма неохотно. Не прекращая диалога с покупателями, только краем зрения следил за родной фигурой, пока Саске приближался к ним из-за угла, одетый по традиции — в белую рубашку, торчащую из-за куртки нараспашку, да с очками на переносице.       — Тоже к нам, я гляжу, — удивившись, сообщил он порядком надоевшим автомобильным сомелье.       Опоздание Итачи раздражало, как бы хорошо Учиха не защищал эмоциями лёгкую дрожь от прохлады и дежурно не улыбался Саске, игнорируя его пронзительный чёрный взгляд.       — Какаши, да? — приподнял раскрытую ладонь Итачи, пожимая сухую руку. — Уже прогрели, но люди соврать не дадут, на холодную всё в порядке.       — Да, — нехотя кивнул тот, что стоял к Саске ближе. — Щас с завода идёт хуй пойми что. Где рыжики, где чек горит, какие к б/у ещё прете...       — Наличкой возьмёшь? — перебил его товарищ, прежде всё ковырявший то скол, то обшивку, а теперь широко расправив плечи, пытаясь не показать, как чрезмерно замельтешил. — Без торга, хер уж с ним.       Итачи с сомнением оглядел машину, будто считая, кто мог предложить ему больше, раз прежде сбивавшие цену молодые люди вдруг согласились. Система по сей момент работала без особых изъянов, шестьдесят процентов смотрящих и около сорока процентов перекупов начинали нервничать, в чём, им казалось, был смысл. Приловчившись из меньшего делать большее, окупая цену по низу рынка, Учиха наладил весьма уникальный алгоритм. Ряженных в городе много, но никто не опускал рынок ниже Итачи.       — Мне тоже нужно посмотреть, — уверенно заявил Саске, перебив говорящего с ним брата и упрямо взирая на хмурых пацанов.       — Мы раньше приехали, готовы дать на руки, — обратились те к продавцу, с недоверием косясь в сторону атипичного студента.       — Резонно, — согласился Итачи, развернувшись к Саске в немалом огорчении. — Мы к девяти договаривались, люди уже посмотрели и готовы брать.       — Зря, значит, ехал.       — Бывает.       Зло сжимать зубы Учиха не пытался, это вышло само собой. «Всё в порядке», звучавшее в трубке с утра, прогрызало рваный тоннель от одной перепонки к другому уху. Лжецов Саске видел достаточно, и ни один из них не равнялся с Итачи.       Скрывшись за магазином, Учиха бездумно колупал туфлей землю, натужено дёргая влажный заусенец. Грязно на улице, мерзко, но солнце уже горячее, того и гляди, не пройдет пары недель, как всё вокруг поснимает сезонный полушубок. Когда машина уезжала с новым хозяином, брат увлечённо смотрел в телефон минуту-другую, чтобы косо махнуть рукой, стоило той выехать со двора.       — Твоё, — проинформировал он, скрупулёзно отсчитав наличку и протянув ту бедовому брату. Двадцать семь тысяч, с учётом вложенных на двоих сорока. Чистой прибыли Саске хватило бы на два полных бака, но никогда ещё Учиха не сжигал в цилиндре эти лёгкие, с виду, деньги.       — Мот у тебя есть? — через ком в горле выспросил он.       — Глупый вопрос, сейчас начало сезона.       — Мне нужен на время, если понял, о чём идёт речь.       — Тебе нужна ещё одна смерть, — бесстрастно рассудил Итачи, флегматично исследуя гонимые ветром лоскуты чужой чёлки. Прямого контакта он стоически избегал.       — Может. А может, я заебался играть новую жизнь.       — Так Узумаки и скажи, — губы сомкнулись в раздоре, наконец, оголив живую эмоцию. — Он будет рад до усерачки. Ему нравятся идиоты.       — Не уверен, что я пидорас, но он мне тоже нравится, — не задето признался Саске.       — Я не хочу на это отвечать.       Натянутое удивление двинуло брови наверх, чуть поморщив высокий лоб. Сия мимика придала Итачи только большей усталости, тактично незамеченной Саске, тогда как брат протолкнул свои деньги поглубже в карман.       — Ты им дорожил, пока не понял, что быть против него — намного спокойней. Времена меняются, знаешь ведь, что остаться собой можно, только меняясь вместе с ними?       — Я против тéбя, — возразил Итачи до поразившего резко, слегка наклонившись к чужому лицу и блеснув сузившимися глазами в опасной близости от душевного равновесия Саске. — Ничто не стоило мне дороже твоей судьбы, но именно её ты решил обнулить.       — Я должен.       Учиха не знал, почему. Что-то скручивало кишки при мысли о прошлой разлуке.       — Вина одолела? — в корень ударил Итачи, ненароком заметив, с какой яростью к облику брата вернулся характер.       — До сих пор я тебя не винил, — остро царапнуло уши.       — А хочешь? Могу предположить, что до добра вы друг друга не доведёте. Это моя правда и, если ты готов понять, — мои мотивы сделать из тебя того, кем ты стал.       Неожиданно червоточина в Саске перестала пульсировать гноем. Он рассмотрел братскую усмешку, где ирония, обида, превосходство — всё неудачно рассыпалось на части, неспособное спрятать истинный голос сердца.       — Ты когда-нибудь любил? — спросил Учиха с недюжинным торжеством, в коем Итачи узрел кило неотесанной скорби. Саске ему сожалел.       — Значит, любишь его?       Молчание забивало прямым углом в землю. Ноги — остырьё, переставшее быть устойчивым стержнем. Должно быть, Саске знал что к чему, лавируя между частей одного пугающего ответа, однако зрение пропадало с приближением к нему.       — Не отвечай, — посоветовал Итачи, снисходительно закатив глаза. — Кто не винит себя, тот не учится на ошибках.       Старший Учиха не стал понимать. Он смирился. Быстро, загнанно и безвольно. Его выдали приподнявшиеся уголки губ и потеплевший нежалящий взгляд. Знал бы Саске, как сильно сейчас ошибался, не задавал бы кричащих вопросов. Те вернутся к нему, когда придёт время, прицепятся к одежде, заволокут, и, дай Бог, Учиха найдётся с ответом, который устроит хотя бы одну из сторон.       — Ты на машине, надеюсь? — спросил Итачи, подобрав сердитому амплуа замену, после чего неловко приобнял брата худой рукой.       — Да.       — Тогда в гараж доедем, покажу, что есть. Вечером чтобы всё стояло на месте.       — Я никогда не буду тем, кем ты хотел меня видеть, — до конца осознав свою роль, Саске выразился так, как посчитал максимально гуманным. Черт его знает, зачем это стоило говорить.       Согласился с ним Итачи или нет, уточнять было точно излишним. Тот мягко склонил голову и отстранённо пришёл к решению, обещавшему быть справедливым.       — Спасай себя сам, раз уж волен стремиться к свободе, — прозвучало почти невербально.       А свобода — миф. Её не бывает в живом, что всегда от чего-то зависит. Был бы человек неуязвим, свободы бы ему не хотелось.       Пошли они вровень, идти недалеко. Никогда ещё Итачи не гладил кулаками желудок, не красил лицо гематомой и не приветствовал насилие, по меньшей мере зная, что Саске ему отплатит сполна. В отношении к прошлой встрече порывами вспыхивало неприятное жжение в шее, оно саднило на костяшках рук, фантомным зудом останавливая тело от некогда привычных обоим ласк. Делом нужно гореть, тогда оно станет отменным, а этот случай произошёл случайно, вразрез с совестью, мучая недомолвкой стремящийся к безмятежности разум.       — Я не против Наруто, — запоздало ответил Итачи. — Я против страданий. Ты сможешь без них? Усыпить чувство вины, например, и трахать его не потому, что хочет он, а потому, что хочешь ты.       — Это наше с ним дело.       Саске знал, что ради благополучия сначала стоит вырезать из стоп прирастающие осколки стекла, брошенного на дорогу вандалами прошлого, и осмотрительно изучить тропу, по которой они пошли. Поход этот строго на двоих, без самозваных попутчиков. А ещё Учиха понял, что брат был прав в намного большем, чем соизволил озвучить. Вина и совесть — недопустимо разные вещи, которым место в жизни дано неспроста. Совесть не позволяет стать чёрствым чудовищем. А если совесть слаба, в ход наступает вина, и она убивает, первой платя по счетам. Саске не был чудовищем, пока не осознал, что это значит.

***

      Работа Учиху спасала ровно до того, как Саске не начинал думать — от чего. Дни поменяли времена, и в переписке с Наруто он стал полноценно участливым звеном, только мысли его так и остались на тёмной кухне, охраняемые затихшей Сакурой.       Нужно ли брать ответственность за чьи-то чувства, и почему так страшно брать её за чужую жизнь? Саске не сомневался, что в этот раз он играет последнюю ставку.       Без Наруто было легче. Не приходилось выдавливать улыбку, которую слышно только по голосу, коим Учиха отныне почти не управлял. Связки грубели, ленились, и язык шевелился всё неохотнее, иногда прося глотка воды, будто весь ссохся, утратив пластичность. Не требовалось и раскрывать шире глаз, что теперь щурились и невротично смыкались, стоило Саске закрыть рот, отвернуться на миг от группы или хуже всего — остаться с собой один на один.       Быт обнажил его мысли о мотивации, и попытки существовать как прежде эволюционировали в прошивающий ужас. Держаться привычек отныне не выходило, так Саске совсем не заметил, как стал выпивать. Приходить домой позже, чтобы дольше смотреть в лоб посеревшим светофорам и повторять про себя слова песен, звучавших громче визга тормозов, когда Учиха забывал о запрете проезда на красный.       Пару недель назад алкоголь незаметно попал в квартиру, залез в холодильник и стал его верным спутником. Саске не пил; никогда не пил так, чтобы рухнуть в каньон бессознательности и пускать носом пузыри, а теперь выпивал каждый вечер перед тем, как открыть переписку и вылить туда массу притворной уверенности.       Алкоголь делал вид, будто всё нереально. Учихе стало проще уходить в туалет, стоять там перед зеркалом, впредь не видя Наруто за спиной. Он его даже не чувствовал, точно зная, что Узумаки есть, но не привязан к его тени. Наруто дома, бессонный, голодный и по-прежнему свой. Тень вокруг Саске — простая игра света с плотью.       — Не отвечай, — сквозило по полу, перебираясь на стены и выставляя всюду тонкие растяжки паутины.       Попался раз — улизнул, на второй — уже обездвижен, а третьего раза Учиха пока не нажил, но отчего-то был уверен, что взрыв неизбежен. Такой, какой раскидает его по частям, алыми брызгами украшая кафельные стены и штукатурку на потолке, оставив голову на полу смотреть за обрывками мяса.       — Ты любишь его? — не открывая рта, спрашивал Саске у отражения в зеркале. — Или жалеешь?       — Ты знаешь ответ, — ехидно улыбалась бледная морда, совсем недавно напоминавшая родное лицо.       Она лгала, не понимая, что давила на нервы. Не было у Учихи ответа. В уме он слышал протяжный стон, звучащий сладковатым тембром Узумаки, а под руками мял гладкую кожу, прячущуюся за складками чёрной толстовки, которую тот пообещал не снимать и не снял.       Торопиться — в Наруто естественная привычка. Когда человек не успевает вовремя пересекать рубежи, он начинает быстро ходить, тараторить, чтобы трясти с людей много и сразу. Не хватало в Узумаки социальной усидчивости. Вечно отталкивал общество, нарушал свои планы, но тряс двухкратный объём с тех, кто ему задолжал.       — Сожалею, — вдруг вылетело из Саске, став первой истиной за покорённые дюны недели.       Его потряхивало ни то от холода, ни то от беспокойно вертящихся идей. Липкий пот вытекал струями, вечно скапливаясь на истёртых ладонях. Чтобы ноги не замерзали в хрусталь, Саске стал носить в доме тапки. У него не было мягких и тёплых, как положено мёрзнущим людям, ходил он в резиновых, как в спортзале, только ступни не становились суше, потому тапки хлюпали и скрипели.       Итачи появился неделю назад. Ему не следовало знать об отчаянном побеге Учихи к шуму, к многослойному и скорому движению, где мысли нарушал ураган прошлой жизни, по инерции нёсшей Саске дальше, но не желающей знать, что тот больше не Саске.       — Хавать поедем или трубочистишь?       — Я с Наруто, — врал Учиха, обязательно запивая это банкой крепкого.       Алкоголь делал вид, будто всё нереально, и Саске прыгал, казалось, часами напролёт, мучая старую скакалку и тревожа соседей. Нереальным было всё, кроме вездесущей боли на следующее утро, когда он снова отрывал голову от подушки, смотрел на входящие сообщения и, смахивая те в очистку, собирался на бесцельный побег из квартиры.       Думать над ответом приходилось до вечера, проверять его на индивидуальной тренировке с Джуго, часом позже внимательно следя за безобразным расхлебательством Суйгецу. Выходу нужно время, тогда он обязательно покажет, куда идти.       Всякому в жизни требуется интим, кому-то с человеком, кому-то с азартом. Люди примитивны в желаниях, обусловленных потребностями их тел, но исполняют их методами, порой, весьма изощрёнными. Это становится привычкой, как любой наркотик прибивается под крыло и без сомнений убеждает, что путь дальше есть — только вместе.       Наруто всегда было много, особенно тогда, когда его не было рядом. Странно, что Саске заметил это множество лет назад, а смысл понял только сейчас и сделал это совершенно случайно, натолкнувшись на серую маску, забытую у кровати.       Он надевал её почти каждый день, стоило судьбе разразить его лик чужим именем. Тонкая улыбка на ней украшала глаза, которые должны были подмигнуть: «Так ты улыбался, когда, наконец, убежал». Каждый раз, сотни раз — к холоду трассы, в духоту гаража, чтобы после оказаться нос к носу с его провокатором в зале у зеркальной стены, — что ни разу прежде не сделало побег удачным. Эту маску Учиха больше не сможет надеть. Она продолжала лгать даже тогда, когда Саске пытался быть честным.       Самый страшный наркотик — живой человек. Им упиваешься в его отсутствие, когда внезапно начинаешь скучать. Особенно скучая, — поправляла невозмутимая тень спавшей на лоб чёлки, чего Учиха не позволял себе слышать. Судорожно собирая воедино чужую жизнь, разбитую порывистым толчком в банальном желании защититься, Саске брал ответственность за всё, к чему не должен был прикасаться, и вскоре он забывал, что эта жизнь по-прежнему принадлежит не ему.       Алкоголь делал всё сумасшедшим. В нём Наруто становился объектом истории, теряя достоверную проекцию в осязаемом мире. Паранормальные суждения окружали Саске стаей мелких плодовых мух. Делали крюк, цепляя новые участки засыхающей кожи, рвали их, беспорядочно пытаясь вонзиться глубже, в тугую нарывающую плоть. Достаточно подцепить тело Учихи и намотать на растущую спираль, чтобы реальное и ощущаемое сравнялись по вкусу.       Тогда Саске покидал переписку, натягивая на голову капюшон, и с опустошаемой в темпе банкой выходил во двор. С противоречивой тоской провожая взглядом свой белый седан, он скрывался за первым же поворотом, что вёл на проезжую часть — к перекрёстку и двум магазинам.

***

      Безвыходность Наруто поработила к обеду третьего дня. Он не нашёл перспективы в работе, внезапно соглашаясь, что каторжный труд ему тоже подходит. Существовать ради заработка и зарабатывать ради существования — понятия, что в корне отличались по мотиву, но не имели ныне отличий в своей сути.       Утром четвёртого дня Наруто заболел. Внутренность сковало горячей ломотой, и температура накинулась, разорвав хлипкий сон, прижимая к матрасу. У него ничего не болело, не подавало признаков разрушения кроме чёткого давления внутри грудной клетки, аккурат рядом с сердцем, но будто немного за ним. В тот же день температура опустилась на полтора градуса ниже нормы, осела в конечностях плотно набитой ватой и не позволила дойти даже до балкона, подпалив кончик сигареты в кровати, чтобы уронить с неё пепел на обращённое к потолку лицо.       Сутки напролёт Узумаки ожидал сообщения Саске, с нетерпением получая то вечерами и вдруг не понимая, что должен сказать. Привычка уняла его тремор, забирая из рук телефон и самостоятельно набирая простые слова.       «Чем больше ищу работу, тем чаще думаю, что Сакура права. Ты молодец, раз её не меняешь», — ответ приходил ему быстро. Учиха никогда не отрицал, но и ни разу не соглашался: «Работа работе рознь».       Порой на плечи залезала бесформенная туша разумности, с чем Наруто вспоминал о болезни, морщась и хватаясь за грудь. Его тянуло говорить вслух, стены рябили тоннелем из снежных хлопьев.       «Дома? Могу приехать», — спрашивал он, делая паузу в несколько дней, затем менял слова местами и спрашивал снова, пока в шестой раз не получил идентичный прошлым ответ: «Не сегодня».       Спрашивать Узумаки перестал, забыв и о работе, и о том, как, заваривая новую кружку чая, не мигая смотрел на соседние, отчего-то мечтая, чтобы хоть одна из них сегодня ему пригодилась.       «Я нашёл твой гаражный архив)», — было последним, что он написал, с удивительной горечью на языке получив хладнокровный удар. Саске не отрицал и не соглашался, Учиха бил туда же, куда непреднамеренно попал ему Узумаки: «У меня есть со старых соревнований)».       Лучше бы они друг другу ничего не писали. Наруто сжимал края футболки, вытягивая зубами сигарету из пачки, а Саске переворачивал телефон экраном вниз, прислоняя ко лбу уже тёплую банку плацебо. К сообщениям Учиха вернётся глубокой ночью, но, отправив их, тут же ляжет спать и замёрзнет, забыв прикрыть форточку, что лишала комнату запаха перегара, въевшегося в его рутину крепче дорогой туалетной воды.       Мысли в себе Узумаки носил очень долго. Пришёл апрель, неузнаваемо поменяв городские экстерьеры. Солнце светило в окна, прожигая шторы по утрам и ласково очерчивая их мягкой краснотой, больше склонявшейся к тёплому пламени лета, по вечерам, когда особенно ясное небо устало нагоняло к диску пышные облака. Он свыкся с давкой в груди и вспоминал о работе урывками, в чувстве истинного облегчения откладывая этот вопрос до возвращения домой, а ходить туда Наруто старался всё реже и реже. Его прогулки начались с бесполезного созерцания оживлённой дороги под домом и превратились в бесконечные походы вдоль кварталов, где он искал что угодно, кроме того, что находил.       Оказавшись однажды у породистого отеля, Узумаки замер, глядя наверх, по фасаду — к свесу крыши, ловя себя на непроходимой ностальгии, словно здание было частью его неугомонной судьбы. Здесь работала Тен-Тен, и отсюда когда-то уволилась Конан. Толпы людей собирались в его вестибюле, чтобы нелепо шутить, дожидаясь приезда такси. В тот же день, Наруто заметил, как на улицах появилась духота, и больше всего ей несло от людей, которые дышали, пожалуй, слишком часто и глубоко. Узумаки бродил между них муравьём, разворачивая себя, как снимают слои капусты.       За полторы недели до съезда, ему фундаментально потребовалось оценить фронт работ, и, разбирая забытые вещи, он раскопал в шкафу новые чёрные джинсы, вдруг вспомнив их последнюю с Саске встречу. За завтраком Наруто разорвал штанины вилкой, чуть опалив края ниток вечно лежащей под рукой зажигалкой, и поспешил их надеть.       «Где ты?», — написал он Учихе в обед, потеряв нить беседы, окончившейся на глупых архивах. — «Саске», — добавил, дёрнув непривычно стиснутой в ткани ногой при выходе из лифта. — «Возьми трубку», — просил парой дней спустя.       Зазнобы не было дома, когда Наруто звонил в домофон и, дождавшись выходящих жильцов, стучал уже в дверь. Не было и на работе, куда Узумаки пришёл в день фиксированной тренировки, столкнувшись со сторожем, закрывающей хол.       — Его не будет на этой неделе, — коротко бросила бабка, снова дёргая дверь на себя.       — Где же ты, сволочь, — вслух рассуждал Наруто, дожидаясь автобус к центру, лишь бы скорее вернуться в допотопный двор Саске. Апрель был прохладным, а Узумаки не носил даже кофты, всерьёз не понимая, почему замерзал.       Он опрометчиво привык к одиночеству в стенах отныне чужого дома. Не скучать по нему Наруто не мог подобно тому, как не удавалось отринуть нехватку в Учихе. Квартира прощалась с ним молча, наверняка, так же переживая о близящемся расставании с полюбившимся ей жильцом. Сосед как раз затеял ремонт, сотрясая стены по выходным, а те усиливали шум, мучительно крича: «Не уходи, здесь больше не будет тихо». Наруто верил. Наруто сожалел.       Одиночество же в толпе, странным образом, его напугало. Оно толкнуло Узумаки к обрыву, стукнув под колени и вынудив рухнуть ими в каменистую почву, где Наруто увидел лощину, запечатавшую тысячи тысяч сцен. Одиночество в толпе ему было знакомо. Раздражая кожу мелкими белыми бугорками, прогулки быстро перестали отсрочивать режущий страх. Крутя головой в поисках недостающей части души, Узумаки совсем не заметил, что находился в полшага от босяка.       Он дозвонился Учихе в районе девяти вечера, обещая, что набирает в последний раз. Случайно, с учётом того, что случайности не бывают случайны.       — Где ты был? — начал рассерженно, приготовившись к беспощадному бою.       — Да много где, — тихо выдохнул Саске, медленно собирая слова. — У тебя проблемы?       — Да, — голос дрогнул, в этот раз не вернув Наруто стойкой собранности. Учихе оно и не нужно, ведь боя не будет, пока оба склонялись пред карой.       На фоне резко сжался тонкий металл, скрипнул, будто потащили по столу, и, в конце концов, брякнул, смолкнув, как если бы хватка, смявшая его, расцепилась.       — Приезжай.

***

      Когда дверь квартиры проткнула лучом полумрака муть подъездного излучения, Наруто ещё поднимался, стирая ступени. Рассеянный концентрированный свет давил на глазные яблоки до того ощутимо, что доходил до ушей, звеня распирающей тишиной.       По мере приближения к двери затхлость старого помещения сменял тонкий шлейф аромата влажного мха, рисовавший поверх дверного проёма средневековый грот. Наруто замер у порога, скованный холодком, пробежавшим по сосудам в составе лимфы. Казалось, что ощущение это извечно, пока на языке вяжет неизменное имя, забытое всеми, но ни разу не потерянное в Узумаки.       — Ужасный дом, — беспокойно высказал Наруто, следом ослеплённый кромешной тьмой, окружившей ирреальным облаком радости. — Привет! — позвал он, обращаясь к желтоватому свечению кухни, стоило мощной двери, наконец, срезать червоточащий запах.       Духота прихожей жала, отчего нехило спирало дыхание. Лёгкие раздувало застоявшейся в тканях водой, передавливая у низа трахеи, будто курил не в то горло, и ни разу не выдыхал. Узумаки доподлинно ощущал, как раздражение на поверхности голых предплечий превратилось уже в кровяную сыпь, но удовлетворился только быстрым движением ладоней сверху-вниз, ни черта не помогших стереть болезненный зуд. Вечер всегда подмораживал кости. Зябко, правда, стало не от него. Ровно так же и радости места не было в этой встрече.       — Привет, говорю, — повторил он, остановившись за спиной Учихи, что клонила тело ближе к тени под столом, умоляя коснуться той грудью.       Воздух в прихожей не был душным, он всего лишь держал выплюнутое Саске тепло, уносясь от потоков несносного ветра, пущенного старым окном.       — Слышишь меня?       Руки машинально опустились на чужие плечи, взволнованно говоря сквозь холодную испарину на ладонях, что чувствовать себя глупо сейчас точно не стоило. Наруто и не ощущал этого. Среди разрухи некогда цивильной кухни, при входе в истинную преисподнюю человеческого раздражения он чувствовал себя нелепо, однако, как никогда, к месту.       — Почему ты исчез?       — Привычка, когда ты рядом, — каркнуло, чтобы смолкнуть, растворяясь в потоке недозвучавшего эхо. Голос принадлежал не Саске, а часам над дверью, остановившимся на шестнадцати.       — Думаешь об искуплении? — вопросил гость, сравни неразборчивому гудению. — Око за око, потеря за потерей… — речь оборвалась на легато, не пришедшем к следующей ноте. — Но это так не работает, даже если теряешь себя.       — Мы знаем об этом по разному опыту, — своенравно подметил Учиха, сковано вздрогнув от движения на плечах.       — Я тебе лишнего сказал. Не знаю, нахуй про архив вспомнил, и на площадке той я не имел в виду, что получить тебя было дерьмовой сделкой с учетом затрат. Если обидел, то не специально. У долбоебов речь не фильтруется. Я — такой долбоеб.       — Наруто, — устало вскинув ладонь, Саске почти повернулся, однако замер в пол-оборота, явив только истощённый профиль лица. — Один долбоеб, другой алкоголик. Все новоявленные любят этим хвалиться.       — О какой гордости ты говоришь, чешка? Я не пил, когда ты меня бросил. И тебя не брошу от того, что ты пьёшь.       Металл, хрустнувший в трубке, был всего одной особью целого племени и стоял теперь скрученным инвалидом аккурат возле стены, подпираемый разве что наискось лежащим телефоном.       — Ты по улице так и ходишь? — недоверчиво протянул Учиха.       — Сколько ты тут? — Узумаки не до конца понимал, что имеет в виду. По улице он ходил как блаженный, не зная, куда податься, чтобы выкроить толику результата.       А племя консервных уродов обосновалось в кухне на каждом углу и, паразитируя в организме жилища, вытесняло Саске всё дальше к проходу. Учиха завис в этой смеси, не шевеля ни пальцем, ни головой. Лишь ноздри нервно вздрагивали, издавая хриплое шипение, пока дышал тот так, будто за воздухом вынужден тянуть через нос пару чугунных сковородок.       Его молчание было необходимым. Неудобное, как дедовский галстук на шее, незатянутый до конца, но оттого не становящийся меньшей удавкой.       Слушал эту тишину Узумаки вторую вечность, подобрав в уме продолжение и опровержение, сравнивая буквы в словах, чтобы те оказались не мягче, но справедливее. И по-прежнему молчал, едва губы разлеплялись, выдавая неосязаемый толчок языка по зубам.       Безмолвие невыносимо только до тех пор, пока не поймёшь, что куда страшнее его нарушить. Напомнить, что вопросы приставили нож к глотке и пришло время озвучить ответы. После время тормозит каждый атом, и невыносимым становится всё.       — Я думал об избавлении. Плевать мне на грехи, — бестелесно поведал Учиха. Моргнул сразу дважды, параллельно опустив глаза к полу и зацепив краем пальца дрожащую на плече ладонь.       — От чего ты пытаешься избавиться? — напряжённо шепнул Узумаки, не позволив столкнуть свою руку.       — От ощущения, что сделал ошибку.       — Ты обо мне? — наглухо застряло поперёк горла, а давление ладоней усилилось в несколько раз.       Даже если бы Наруто отошёл в коридор и плотно зажмурился, пропустить уверенный кивок Учихи он бы не смог. Так, значит, он выглядел ныне. Обернулся ошибкой в судьбе человека, что и сам не творил праведных дел.       — О прошлом? Или сейчас?       Саске не ответил. Толком не знал, но единственный вариант, что шёл на язык был избитым о кафель и сотни раз отражённым обрывком газеты с надписью: «Я сожалею». Понимание устроило хитрую ловушку, обходя стороной эту фразу, а сердце та ранила с удивительной точностью, будто среди волокнистого рубленного месива всякий раз находила незадетый участок.       — Посмотри на меня, — ровно потребовал Наруто.       — На какого из? — нелепо хохотнул Учиха, чуть запрокинув голову в жесте безуспешного издевательства. Не над Узумаки он глумился, отнюдь.       Наруто и правда был не один. Пока он стоял, привалившись боком к стене, и чесал языком, думая, что вечер станет теплее, а переносить вес с одной ноги на другую — проще, другой Узумаки сидел напротив, занимая покосившийся табурет.       Он ни слова не произнёс ни этим днём, ни теми, что шли перед ним; видно, знал, как его разделяли на источник болезни для одного — и врождённый порок, в конечном счёте, для самого себя. Никаких оправданий тот Наруто уже не искал. Лицо его застыло в понимающей, однако несчастной гримасе, а обрамлённый светлыми губами рот невольно тянуло в стороны. В отличие от Саске, холодный металл жестяной банки к нему ни разу не прикоснулся.       — Что же за проблемы тебя одолели? — тихо напомнил Учиха. Совсем иначе, с долей увлечённой беспечности, коей прикрыл положение, сидя спиной к Узумаки. — Уйди от меня. Сядь за стол.       Наруто завис позади, убрав ладони, нагретые смягчённым лишь тканью футболки пеклом. А после как-то резко, с глухим стуком пяток о пол обошёл Учиху, слегка задевая щиплющей кожей, и опустился на стул.       — Квартира, — коротко начал он, уперевшись локтями в столешницу. — Я съезжаю через несколько дней.       — Куда?       — Некуда. Вещи пытаюсь продать, с собой их не унести, но вряд ли этого хватит на месяц другого жилья.       — Работу ты не нашел, — огорчённо увидел Саске, шумно вздохнув. — Хочешь, чтобы я тебе помог? Или выслушал жалобы?       — Не знаю, — качнул головой Узумаки, слепо смотря пред собой. — В этот раз не знаю…       Ему никак не удавалось копнуть в самый низ, чтобы извлечь истоки сплошных неудач. Вдруг показалось, что помощь — явление двустороннее. Оказав её в нужный момент, человек вскоре ловит в полёте золотой бумеранг, отменяющий вихрь невзгод. Наруто мог разобраться с Учихой: заставить, убедить, принудить, если дело требует грубых средств. Направить Саске на путь истинный, излечить от неизвестной чумы, что в одночасье сбила бойкого парня с ног, потому сейчас его прострелило бессовестное озарение. Наруто был способен чинить, пока верил без тени сомнений и пока потирал экран севшего телефона. С Саске наладиться легче, чем заварить кашу собственных противоречий и догм. Идти рука об руку с ним быстрее, если не приходится волочить на себе его тушу. Бред, однако, убедительный, даже нужный.       — Зато я могу помочь тебе, — уверенно поделился он, уже после подняв воодушевлённый взгляд.       — Помочь мнé?       Наруто только свёл над переносицей брови, как провалился в пугающую глубину чёрных глаз. Блестящих поверхностью мокрого стекла, а за ним — совершенно матовых.       — Ты можешь сторожить мой подъезд. Думать, что, если наберешь в домофон, я открою, и ты не замёрзнешь холодной ночью, — рука Учихи коснулась сплющенного металла, лишь со второго раза подтягивая тот к груди. Внимания от запутанных синих очей он по-прежнему не отрывал, чувствуя невыносимое жжение воспалённой и влажной роговицы, ставшей ярче на фоне объёмной красноты вокруг глаз. — А можешь перестать нести хуйню и решить, чего хочешь.       — Да чего я могу хотеть от тебя? — в сердцах закручинился тот.       Наруто собирался пересесть ближе к хозяину жилища, подвинуть табурет на метр или половину, но, приподнявшись над блеклым столом, вдруг ощутил резкий бетонный холод. От Саске разило угрозой. Не столь опасной, чтобы прятаться и защищаться, однако вполне убедительной.       — Помочь или выслушать? — еле слышно напомнил Учиха.       — Помоги, — Узумаки воочию наблюдал, как гордость раскололась на гранитные крошки.       — Верно. Я тебе должен.       В человеческих связях есть что-то непостижимое, строящее их быстрее, чем мозг осознаёт и принимает условия неравных сделок. Обязательства. Договоренные или духовно необходимые — не имеет смысла. Пока у всего на свете есть цена, влечение сердца разуму намного проще обосновать неоплаченным долгом.       У Наруто не хватало возможностей отказаться от этой фразы, потому ни жестяные банки, ни свинская разруха квартиры не сделали того, что должны были, — не развернули его к двери, наставительно вторя, что проблемы по-прежнему разделить было не с кем.       Саске же от чувства долга выстрадывал. От бессилия перед тем, что не мог больше быть независимым механизмом. Отплатить Узумаки сейчас ему хотелось меньше всего, об этом поучительно говорило похмелье, и назойливо свидетельствовал другой Наруто, впервые ушедший в темноту, откуда некогда появился. Учиха этого не понимал. С чего вдруг ответ прописало на подкорке раньше, чем Саске взвесил ключевые «за» и «против». Такового требовало их общее прошлое? Тогда когда он сможет спросить с него?       — Дай сюда, — небрежно вырвалось сквозь Узумаки, что перегнулся через стол и выхватил из рук Учихи жестянку. — Помогать мне… — начал он, бездумно вертя перед глазами банку. — Помогать мне ты не обязан, но предлагаешь. Почему хочешь этого?       — Не хочу целовать бомжа, — вполне осознано предположил Саске, из пустоты в руках подпирая одной щеку. — Ещё меньше хочу, чтобы бомж, охраняющий мой подъезд, заходил в него и поднимался ко мне в квартиру.       Покривило сначала рот Наруто, за ним последовал и округлившийся позвоночник. Бывает лицо человека выражает наивысшую степень неловкости, что только подумал о нечто вульгарном, а уже засмеялся, и показать это мимикой страшно, и скрыть за беспечностью невозможно. Но глубоко внутри, там, откуда на поверхность не доходят и отголоски, сидит потревоженная боль.       — Сколько же в тебе лжи, — подтвердил Узумаки, протиснув между складок метала ноготь.       Не больше чем совести, — так мыслил Учиха. Забавно, что именно она, остановившаяся в развитии сволочь, ныне двигала нейроны по каналам, обрывая путы решений, к коим Саске привык и настроил грандиозные планы.       Целовать бездомного легче. Надёжнее, по крайней мере, нежели прикасаться губами к Наруто, к его телу или к его душе. До тех пор, как Итачи задал неудобный вопрос, Учиха считал, что у него внутри добротно нагажено, потому он оправдан, помилован с учётом вывернутых ради Наруто чувств. После Саске взглянул на бесславный дуэт тёмным зрителем, и вопрос перестал быть неудобным, он стал отравляющим, потому что верным.       — Работу найти труднее, чем отпустить меня, да? — надежда в груди не понимала, что должно подтвердиться. Пытаясь сформулировать вопрос так, чтобы ответ на него не сделал больнее, Учиха отрицал одну важную вещь. Безопаснее было придумать ответ самому.       — Нет. Просто работу найти надо, а отпускать тебя смысла нет. Ты всё равно убежишь. Рано или поздно, но так мне будет легче тебя найти.       — Ты всегда находишь.       Наруто забывал, что ничего нельзя подпускать близко к сердцу. Оно всегда хочет удержать, оставить рядом, чтобы хозяин пришил это к собственной коже, дабы и хоронили его с тем, что сердце приняло как «своё».       «У меня кровь с тобой общая. В голове только связь, порождённая одиночеством, которую мы с младенчества кормили друг другом. В мыслях — тяга. Саске. Саске. Саске. Ты ушёл, а я умер вместе с тобой», — бушевал шторм на почти безразличной поверхности синего взгляда.       В жизни Учихи пробежала сотня бесформенных силуэтов, некоторые из них обогрели, какие-то прошли ногами по его цирковому лицу. Узумаки был тем, кто старался не лезть в эту жизнь, ибо знал, что войдя в неё раз — на другой потеряет ключи или выхода не найдёт. И, несмотря на предвзятые ярлыки, безобразные роли, треснувшие приоритеты да рухнувшую с крыши мечту, один Наруто стал в этой жизни основой. Звеном, без которого цепь не ползла, зубчатое колесо не вращалось, а самоходный аппарат не шёл в новый день. «Потому я и нашёл тебя». Это льстило.       — Хорошо ищу, — окропило нечестной улыбкой, как букет из кошачьих хвостов — красивой, однако отрезанной от естественного.       — Как помочь тебе? — дёрнул за старое Саске.       — Назови свою цену.       — Ты не дашь того, что мне нужно.       — Тогда назови то, что я могу тебе дать, — мнимость всегда раздражала Наруто особенно скоро. Сложно признать, что, не найдя себя в списке нужного, Узумаки нешуточно огорчился.       — Я подумаю.       Почти так же отвечали гости у стойки ресепшена, завуалированно не соглашаясь с выбором, что Узумаки делал за них, когда те с полным сомнений мешком клали перед ним ответственность за эту задачу.       — Думай, — кивнул Наруто, не уверенный в продолжении, что обязан озвучить на смену точки. — О моём времени ты извещён.       Стоит пыльной рутине окончиться переключением на другую, что сведёт в нищету и разбавит кровь алкоголем, — нужное в момент становится триумфальным и недостижимым. Саске искренне верил, будто с лёгкостью выйдет на работу следующим понедельником, снова спишется с братом, приедет на продажу и выручку вложит под новый процент. Он знал — денег хватит на первое время, и, одновременно с тем, чувствовал, что критически ошибался.       Пока руку его тянуло вперёд, к другой стороне стола, где сидел Узумаки, необходимое иллюзорно терялось. Влекло его туда не потому, что даже ногти саднило чужое тепло, к коему нельзя прикоснуться, когда хочешь, и можно, когда от жара становится тошно. Влекло исключительно из одной цели: чтобы забрать недопитое пойло, как не кстати ставшее последним антидотом в старой квартире. Это одна из причин, почему Наруто не мог дать того, в чём Учиха нуждался.       Он показывал будущее, на которое не рассчитывал, и новые оковы, в которые надеялся не попасть. Узумаки пытался доказать им обоим, мол, прирождённый спасатель, но вместо этого Саске видел раненое ничтожество, такое же бесполезное, как он сам. Учиха мог облегчить чужую ношу, а на свою влиял только бóльшим падением вниз.       — Я не контролирую тебя в решении, — склонился Наруто с мутным неравнодушием, едва заметил, как Саске ушёл в себя и привалился виском к стене. — Тошнит?       — Ещё бы ты мог.       Хоть раз бы это случилось, Учиху разбило бы насмерть. Контроль дело тонкое, без него завтрашний день не обещан, как и выход во тьме рыщет в поисках одиноко блуждающего фонаря, чтобы спрятаться за стеной, в тупике, ограждённым с каждой из четырех сторон. Боящийся несовершенен в любви. Ты любишь его или жалеешь?. Если любишь, чего так боишься?       Первая мысль об этом вызывала стойкое головокружение. Во рту сушило, растирая песочную пыль меж зубов, а в желудке Саске ощущал такую горячую и жгучую кислоту, что уже собирался склониться над бездной унитаза. Ему придётся потащить двоих. В ванную или в кровать, на пробежку в зал или вон из квартиры. Двоих, потому что Наруто — его обязательство перед совестью, и смерть не придёт, пока он не выплатит этот долг.       — Я не могу решить за тебя, — произнёс Узумаки, по сей момент не замечая, как чёрные глаза приоткрылись и бесстрастно ждали встречи с чужими, горящими слишком ярко на обесцвеченной кухне. — Ты не обязан. Я не обижусь.       Подобные речи всегда добивали. Обиду проглотить в силе каждый, сделать вид, что её не бывало, а после убедить в этом отражение, в отличие от живого лжеца, перепугано бегущего мимо жалящей истины, видящее его насквозь. Но с разочарованием этот метод не действенен. С трудностями, от которых заранее избавился, попросив помощи, что вернула их в том же объёме.       Саске терялся, едва смел подумать, что Наруто в нём слишком много. И ежедневно он с немым режущим отчаянием был не в силах поверить, что грядущее обещает быть ещё более бесконтрольным.       — Решала… Ты всегда меня таким видел? Занятой, упрямый мудак, выбиравший что-то в убыток тебе, — голос дрогнул с несокрушимой досадой. Учиха тяжело облокотился о стол и, качнувшись влево, поднялся на ноги. — Если долго называть человека свиньёй, в какой-то момент он захрюкает, знал же? Хрю-ю… — разбито отшутился он, повернувшись спиной, чтобы следом серьёзно спросить. — Какие звуки должен издавать мудак?       — Это спирт, а не ты. Остановись на том, что уже произнёс, — холодно попросил Узумаки.       — Как скажешь, — то ли сам с собой, то ли с выдрессированным на глотание помоев Наруто Саске-таки согласился. — Люди не любят копаться в дерьме. Только срать им. Всюду. На всех… Поехали поедим, чтобы было чем срать. Может, пригодится.       — Ты пил.       — А ты? — с вызовом обернулся Учиха.       — Нет, — Узумаки вдруг укололся о что-то под рукой, куда в одночасье устремились сузившиеся зрачки. Ключ-кольцо от банки. Пятое по счёту на заваленном хламом столе.       — Вот и славно.       За миг до исчезновения за поворотом, Саске сгрёб чёлку в кулак и стянул с запястья тонкую резинку. Неосознанное стремление к комфорту почему-то не давало ему избавиться от длинных волос. Инстинкты, привычки, потребности — животный мир, но заблудились в нём именно люди.       — Ты там сдох? — за стеной тембр Саске звучал вполне бодро. Узумаки показалось, что в вопросе зияла откровенная надежда, словно тот ждал, будто Наруто ему не ответит.       — Обувайся, бессмертный.       Вместе с брошенным обратно куском алюминия, что издал глухой стук, Наруто выключил в кухне свет. Для начала нужно справиться с грудной ломкой, обуться и проскочить подъезд, чтобы, выйдя на улицу, подышать и напомнить себя.       — Куртку, — в приказном порядке Учиха всучил своё одеяние, добавив не самое лестное. — Руки как после тёрки.       Узумаки не заметил, как Саске протолкнул ключи от машины в задний карман его джинс. Учиха молчал от бессилия, скорее думая лишь о том, сколь жирным должен стать ужин, чтобы ушла тошнота.       — Не выёбывайся, — посоветовал он едва открывшему дверь машины Наруто, в ответ получая не меньшую колкость, в отличие от собственной, вряд ли уж несущую благие намерения.       — Я бы не хотел доехать до пункта А, — как никогда откровенно прошептал Узумаки, усевшись за руль и небрежно пожав плечами.       — Жаль, нельзя бить чужие машины.       Вряд ли Саске его понимал.

***

      Неустойчивым людям сложнее всего уяснить свою меру. Наедаться так, чтобы сытость не разрушала, либо тяжесть в животе утрамбует водителя в кресло, с неохотой оставив на руле пол руки. Узумаки не голодал, зато выработанная привычка — распределять ресурсы к необходимому, пока дома есть чай и сахар, — издевательски хлопала по щеке, заносчиво повторяя одно: Наруто узник глубокого самообмана.       Поблагодарить Учиху так, чтобы того не окутала большая жалость, Узумаки пытался бесчинное количество раз. Оторвать от сердца не гноящее «я верну тебе долг», а кристальное «ты выручаешь меня из дерьма». Больше полученной пищи он желал только дать Саске знать, что Наруто понимает к чему эта жертва, однако разумом был пока цел и солгать не позволила совесть.       — Домой? — Узумаки казалось, что еду он почти не жевал, глотая крупными сухими кусками. Именно потому она рвала его изнутри, грозя не дожидаться ближайшего поворота.       — Спать хочешь?       — Сложно сказать.       — Тогда домой, — лениво согласился Учиха, давно протрезвев, но не сменившись в душевной погоде.       Владей Узумаки какой-то особенной техникой чувствовать муки другого, он с точностью бы сказал — Саске дурно до миража с туалетом.       — Сколько ты уже пьёшь? — озвучил Наруто прежде, чем понял, как опасен сейчас этот вопрос.       — Сколько себя помню.       Учиха не покривился, едва заметно прогнувшись в пояснице, собравшей кости рёбер в спасательный круг. Он раскрыл карты по-своему, и, пока Узумаки решил, что тот мастерски ушёл от ответа, Саске истинно не помнил жизни без пьянящего садизма судьбы.       На скорости около восьмидесяти километров в час руль било тряской, корпус седана дрожал, дёргало и сидение под ногами. Наруто почти привык к этому явлению, сначала забеспокоившись, но вскоре поняв, что Учиха знает и, вероятно, ничего не желает предпринимать вполне осознанно, со смирением.       Если проблема с коробкой — Саске дорого влип, если с катушкой — придётся их проверять, поочередно, попарно — как захочет его лихое бездействие, а если дело в подушке двигателя, то сервис Суйгецу избавит его лишь от нескольких грязных купюр. Неполадки, порой, звучат весьма страшно, однако так долго живут по-соседству, не причиняя вреда, что становится лишним их замечать. Учиха знал лучше других: куда, когда и сколько он должен пригнать да потратить. Хоть убейся, калькулятор, настроенный в нём с гаражей, работать будет исправно.       Трасса виляла, всё чаще сужаясь до одной полосы и прижимая машину ко встречке. Ехали через город, да Учиху толкнуло на «волю». О чём-то в тот момент Саске определённо думал, но что пленило отравленный рассудок — осталось за несговорчивыми зубами.       — Не вижу нихуя, — раздражённо скрипнул Узумаки, с лёгким хлопком по рулю меняя ведущие руки.       На встречу ехало крупногабаритное нечто, модели пикапа, но несоразмерно огромное сравни даже той полосе, по которой неспешно катилось. Первым делом взгляд Наруто метнулся к спидометру, развеивая беспокойство о не сменившейся скорости. Притормаживал тот, кто тревожил со встречи, ни то стирая о диски колодки, ни то понижая передачи, боясь не вписаться или улететь с полосы, однако первой из причин возникновения гнева внутри Узумаки был режущий свет двух мыльных овалов фар, куда водитель засунул ксенон, что светил куда угодно, кроме как на асфальт.       — Дальний ему вруби, — посоветовал Учиха, почти не следя за дорогой.       Рычаг Узумаки толкнул от себя раньше, чем Саске договорил. Дальний у него был диким, линзы стояли холодные, а фары сегодня чище посуды, вылизанной кошкой. Мгновение вспышки, что растянулось на вечность слепоты, исчезло вместе с промелькнувшим мимо корпусом чужого автомобиля, и только яркое зеленоватое пятно продолжило затенять рельеф двух полос.       — И что это? — прокомментировал Наруто, заглянув сначала в левое, а затем в зеркало заднего вида. — Долбоёб чтоли?       — Не останавливайся.       Саске тоже смотрел в зеркала, активно склонившись вперёд, пока кузов чужой машины не появился за боковым стеклом со стороны Узумаки. Ослепивший нелюдь агрессивно давил на педаль газа и всего через пару секунд оказался вровень с белым седаном, разве что ехал по встречке, отрезанной чёткой сплошной.       — Регистратор есть? — осведомился Узумаки, не замечая того на положенном месте. Он прибавлял газ и косился в чёрные стёкла махины, как не старался, не видя в ней ни черта. Тонировка лёгкая, однако темень вокруг компенсировала.       — Нет.       В это время человек за рулём пикапа явил однозначный манёвр. Стопари загорелись красным, а бок его крупной машины едва не прижался к арке седана, чтобы, перед тем, как безалаберно подрезать, водитель успел шугануть скользящий между металлами воздух.       — Теперь тормози, — велел Учиха и замучено простонал, чему Наруто успел удивиться.       — Вряд ли там с головой адекватно.       — Ты меня слышал.       Про себя Узумаки разбросал ряд возмущённых вопросов, однако Саске он послушался молча, нутром ощущая пустотное давление с его стороны. Раздражённо надавив на истерзанный тормоз, Наруто встревожил пыль обочины и свёл тяжёлые брови.       Из остановившегося перед носом чумовоза выскочил плотный мужик. Злостно маша руками, тот попёрся к водительской двери, словно с рвущимся хрустом раскрывая широкий рот, отчего на первый взгляд показался Узумаки намного моложе. Зря Наруто думал об этом, считая цифры и приводя тем начертательный образ, ибо собрался выйти он только тогда, когда дядька дёрнул дверь, едва не вырвав петли, раскрытые до упора.       — Ты куда слепишь, утырок?! Пиздюк безмозговый, а. Куда ты слепишь-то? Я нихуя на этой дороге не вижу!       — Этим и руководствовался?! — позицию в диалоге Наруто подобрать не успел. Негодовал точно так же, однако усталость щекотала виски, понижая его децибелы. — Нахуя ты скорость снижал, если дальним все мозги мне высветил? ПДД в твоё время не проходили?       — Лампы у меня такие, чтоб видеть, куда едешь на нашей разъебёнке! — не дрожа, скорее колотясь, прикрикнул мужик, отчего в уголках его губ появилась белёсая пена.       — Ксенон с авторынка не лампа, а статья, чтоб ты знал, — хотелось стать зеркалом, показавшим, сколь омерзителен человеческий гнев. Дядька был слишком активен, чтобы скопировать каждый жест, однако в словах Узумаки решил не мельчить. — Очки носи, а не людей ослепляй, сварщик ёбаный! Праведный дохера, справедливый, остановился — и что? Хули тебе теперь надо?!       — Учить вас, уродов.       — С такими учителями мы до завтра не доживём.       Дядька стиснул зубы, машинально отклонившись назад и подогнув мясистые пальцы. Проблема уличных педагогов в предсказуемости. Открытые эмоции, никакого обмана в движениях, яркий и чёткий подтекст. Бокс обращал внимание подопечных на механические жесты с детства, правда Наруто этот навык ни чуть не помог. Он был готов к хрусту носа и к усыпляющему удару челюсти о челюсть, потому что спорт научил ещё одной притче — сила питается энергией, а энергия штука иссекаемая.       — Не палево пиздюков на обочине давить? — хрустнул быстрый кулак о чужое лицо. Саске за человека в этой борьбе не считали, ровно так же как девчонку с пассажирского при дорожных разборках не втыкали губами в асфальт. Мужик присел, стукнувшись коленом о землю и по инерции откинувшись спиной на песок. — За продолжение у врачей не расплатишься, — с отвращением заметил Учиха, стряхивая рукой да смотря вровень рамки чужого госномера.       Наруто утомлённо глазел, с облегчением напоровшись на тело удачи. Саске вышел из машины следом, но завопившим в пустыре Узумаки остался не замечен. Ни то осуждая, ни то попросту собирая потенциал для следующего шага, Наруто стоял обособленно и, как ни странно, в гуще событий. Его смущало одно — убивая в мужике соблазн к поучениям, Саске был флегматичен и скуп на эмоции, однако что-то в его фигуре трещало от натяжения.       — Поехали, — звук оборвал Узумаки на мысли, что в стан Учихи срикошетило не меньшей ударной волной.       Саске решил за него, отступив от мычащего на земле идиота, что прикрывал рукой морду, протяжно хлюпая носом. Гудел дядька весьма внятно, сумбурно кивая, что выходило так же как и слова его — напугано до стыда:       — Не обессудьте пацаны, но и вы хороши.       Сам же с земли не поднимался, лишь сел, разведя ноги в стороны, а в ответ на призывное «Хуй старый больше не стоит, значит, мнения не имеет» низко прокашлялся в кулак, не найдя весомых возражений.       — Хорошего понемногу, — Учиха криво отсалютовал мужику и подтолкнул Узумаки к машине. — Мы не поэты, прости за прямоту.       Наруто крупно дрогнул, подавив в себе громобойный раскат. От ключиц по сочленению рёбер, щекоча мясцо, покатились крохотные свинцовые шарики. Случилось это так быстро, что мозг не успел проанализировать сигналы возбуждённого тела, и, прежде, чем Узумаки прорвало на раскатистый хохот, тот сверкнул исподлобья бликом оттенённых глазищ, стрельнувших ровно в переносицу мужика, и ринулся к водительской двери, чтобы слиться с машиной.       — Нормально с ним всё, умоется, — вернулся Учиха, упрямо игнорируя вонзившиеся в оплётку руля короткие ногти.       — Продолжение было бы к стати, — старательно успокаивая поплывшие черты лица, Наруто тронулся с места, объезжая фееричный пикап и не обращая особого внимания на дёрнувшегося Саске, что поспешил закрыть свою дверь.       — А хули стоял тогда как дебил?       — Моя охрана действует лучше, — Узумаки-таки прыснул да ощутил себя несколько легче.       Саске вступился за него, не говоря, что снизошёл к одолжению. Смех ли это, иначе что теперь на душе?       — Смотри, чтобы по карману вышла такая охрана, — сползая по спинке сидения, Учиха прикрыл лицо бледной ладонью, под которой будто случайно остались довольные губы.       Расплата приходит за всё. Чего бы не дал человеку другой человек, и как бы сознание не глупило, вторя по буквам, что бескорыстие это подарок, — мирская энергия стремится к равновесию. Долг всегда будет уплачен.       Быть благодарным значит осознавать вес любого поступка. Какие-то из них спасают, какие-то нет. О благодарности, словах и пользе люди рассуждают до той степени мнительно, что всякую несправедливость берут на свой счёт, веруя в исключительность личных побуждений. Тем искренность и отличается от махрового альтруизма: есть вещи, идущие от души, творимые инстинктивно, а потому они не требуют равноценного возмездия и, порой, исчезают из списков произошедшего яркой вспышкой, на миг ослепившей в ночи.       Есть же и установки. Принципы помогать даже если в ущерб себе, одновременно с тем, теша полное комплексов эго. Спасатели. Выручают, оттого, что хотят быть чище, неосознанно зарывая себя глубже под землю, а после ищут другого страдальца и тянут того из ямы за руки, за уши, — лишь бы оправдать жизнь, полную неудач. Они в дерьме из-за того, что помогают другим, не уделяя времени дорогому себе. Но люди они хорошие, потому что им помогают, значит, несчастье обретает уверенный смысл.       Саске не то и не другое. Он нейрон живущий самодостаточно, но несущий службу на благо всему организму.       Покарёженная личность изнывает, мутя рассудок в приступах полу-аффекта, а по телу того и не скажешь. Молодой и притягательный, пускай пьяный с дрожащими пальцами, покрасневшими на концах. Он уверен в завтрашнем дне, потому что Учиха его планировал, обезопасил тропу и подготовился к странствию, зная сколько пройдет, и насколько путь будет долог. Не важно, что видит он сам, наедине с этой благородной уверенностью, пока руки невротически хватаются за подолы одежды, а ноги подгибаются попеременно, не давая ни ровно стоять, ни упасть.       Никакие шрамы на коже и металлы внутри не меняют его амплуа, потому что строится оно на портрете, воссозданом душой Саске с нуля. А тело его зарисовкой разводов мерцает по кадрам то там, то тут, лишь произошедшим десяток минут назад, напоминая о том, что Учиха устало лежит на сидении по-соседству.       Стоит слиться с машиной, педаль прирастает к подошве. Гладишь её или безжалостно давишь, — важно понимать, что ты знаешь, каким будет следующий шаг.       Наруто педаль не ощущал, голова тихонько ломила во лбу, с живота поднялась тошнота. Как сердце щемило он даже думать не хотел. Стучало оно калейдоскопом эпизодов, забыв подрывающий хохот: резкая линия белого света с голубой засечкой по верхней границе, желтоватый песочный настил, кровь, скрепившая примитивную ругань, и Саске. Пустой до чарующего великолепия, как робот, переживший аварийное приземление на Плутон. Не дышащий, быстрый и делающий ровно то, что должен содеять. Только в металле заложена сеть, программой диктующая каждый отмеренный шаг, а Учиху толкает завет. Он понятия не имел, что в жизни правильно, что неприемлимо. Саске действовал так, как требовалось от него в настоящий момент, потому что пророчить, на самом деле, он разучился.       Нравственность не делает человека сильным, она транслирует голограмму его роли во внешний мир, убеждая систему что индивид этот важен. По-настоящему сильным человека делает играемая роль, а с ней у Саске не заканчивались кровавые баталии.       За путаницей в мозгу Наруто обнаружил себя, уже заезжая во двор. Поросшее сорняками местечко под деревом никто не занял, что уронило большую точку на отрывок борзого вечера.       Последнее время они молчали. И не сейчас, бессознательно двигаясь в сторону дома. Задолго до того, как Учиха переключил песню, а Узумаки сделал погромче. Кровь долбило тягучим фонтаном, пока длинные басы лелеяли уши, и ведь оно куда неслышимей гудящей тишины между ними. Оба пытались заполнить её раздражающим шумом, сделать так, чтобы мелодия из колонок поселилась ритмом в мозгу и хоть на три с половиной минуты вытеснила из головы несмолкающий хор голосов.       Музыка пишется долго, но обращается в полусонный момент. Она звучит не для того, чтобы говорить, а для того, чтобы показать, потому, слыша её, человек видит намного больше, чем понимает, разборчиво изучая куплеты. Погружаясь, не видишь границ, утопая в звучании ноты, а, выключаясь, песня долго звучит в голове, однажды её покидая и возвращаясь, когда не должна. Чтобы описать человека словом, достаточно с чем-то сравнить. В музыке был весь Учиха.       — В понедельник на тренировку.       Саске вылез, слегка потянувшись, никак не наступая на калеченную ногу, однако опираясь той о землю — носком. Позади шелохнулась одежда, глухо стукнулась о замок передняя дверь. Но, обернувшись, Учиха застал не Наруто, а того Узумаки, который верой и правдой охранял его пьянство, сидя на табурете, с разницей в том, что сейчас научился говорить.       — Я вернусь при одном условии, — вкрадчиво сомкнулся его рот, исчезая с лица под прицелом мглистого взора. — Возьми себя в руки.       Было в этом, своего рода, открытие, что сильно огорчило Саске. Личное и ненавистное, выкормленное призраком матери, показавшим Учихе всю прелесть абсолютной власти.       Пока она сидела внутри, охраняя порядок, затишье оседало частицами постоянства в каждой жилке, регулируя быт. Ни запрещённых веществ, ни вредных привычек. Но безопасность никогда не была абсолютной, и наредкость живучий паразит в недрах Саске испугано содрогнулся.       — У тебя есть, с чем разобраться, — поразмыслил Учиха, оттолкнув ладонь, протянувшую ему ключи. — Машину возьми, в понедельник её заберу.       — И куда мне ехать? — в изумлении смешался Узумаки, неудобно сжимая брелок между пальцев.       — Куда посчитаешь нужным.