Саркофаг

Время — блядь, с ним опять невнимателен. Решений никаких, реальна только проблематика, не спятить бы. И на тысячи кусков подле ног разлетается жизнь, как калейдоскоп. Помни, нету ничего Святого. Тут суккубы, в барах порох. Ничего Святого. Меня погубит этот город. Ничего Святого, и всё до боли так знакомо. Ма, я дома. Во мне тоже больше ничего Святого Pyrokinesis — Ничего святого       Поразительно, как научно технический прогресс облегчает человеку существование. За двадцать три года Наруто перетрогал достаточно устройств, нацелено кативших уклад рутины к праздникам, чей приход не замечаешь, отмечая только уход, глядя вслед уже нечитаемых праздничных спин. Без роскоши, помпезной ауры, в окружении которой, Узумаки почти не сомневался, даже кофе выпивалось бы намного иначе, существование по-прежнему не теряло смысл; важным было другое — имеет ли оно этот смысл в первозданной теории, или прогресс поощрялся им, как и многими, только во имя прогресса.       Отель оставил на парне душистый очерк, заставив думать, что Наруто часть его грандиозности, но не подпуская ближе, чтобы Узумаки мог ей себя по-настоящему почувствовать. Никогда Наруто не владел и машиной, потому прежде не задумывался, какова её ценность. Время тратило деньги. Разнообразие действий дарила мобильность. Быстрая смена местности облегчала навьюченный груз, был бы он на плечах или в пустой голове, но больше всего тешил душу тот факт, что невысокий седан, в отличие от городского транспорта, не выполнял свои рейсы, а закрывал потребности исключительно Узумаки.       Машина обеспечила Наруто дорогами, по которым он успевал успевать, оттого и понимание её скорого исчезновения нешуточно распаляло воцарившуюся во всём спешку. К хорошему быстро привыкаешь, а прежде стесняющее, вернувшись, превращается в совершенно нескладную модель выживания, коей та прежде являться никак не могла.       Утверждать, будто Узумаки несказанно повезло, значит переврать весь механизм неуловимой удачи. Он выложил вещи, которые считал нужным продать в тот же вечер, как оказался дома. Сборный стол и пара тумбочек, кои купил настолько давно, что уже не помнил за сколько, вылетели в объявления с неприемлемо низкой ценой; крупногабаритная посуда, несколько пар чашек из сервиза, подаренного Тен-Тен, к которому Узумаки не успел прикоснуться, запчасти к стиральной машине, вечно сыпавшейся в протест научно-техническому прогрессу, что произвёл модели куда мощнее и проще, — в квартире нашлось полно памятных и хорошо расходящихся предметов.       Сложнее оказалось избавиться от одежды. Наруто продал некоторые вещи быстро и без торга, за счёт того, что привез их покупателям сам, и всё же в ценности нажитого Узумаки обнаружил мало приятного. Пара тысяч в кармане нешуточно разжигала перманентный голод.       Неловкого было много, в особенности — проездить бензин и пожалеть заработанных денег, дабы возместить Саске этот мелкий ущерб. Совесть у бессовестных тоже местами присутствует, но Узумаки не мог отделаться от мысли, что наличка ему весьма пригодится.       Не поощрять курение — дело одно. Дело не имевшее успешного исхода. Зато компенсировать траты на тренировки Наруто частично мог. Не явиться туда значило не держать своих слов, что в последствии означало — предать беспокойство об Учихе, а у того путей в перспективе не много, если Наруто вдруг окажется на другой стороне. Вывернет его наизнанку, из-за чего Саске горестно усмехнется, — он сам по себе, а доверился только на пробу, не зря ведь всё упрямей заступал на путь призрачной близости. Подумает так или скажет, но найдутся под ступнями осколки разочарования, гнев протолкнет их в кожу, и сопьётся Учиха уже назло.       Столкнуть бы со скалы это существо, оборванное по кромке, чтобы перестало ветхо покачиваться на тонких суставных подпорках. То, что недалеким вечером Узумаки лицезрел на его кухне, напоминало влажный костяк, чья поверхность выгнила, затянувшись желтоватой плёночкой, и язык не поворачивался сказать, будто наблюдал за последствиями бутылки.       Квартира затихала со дня на день, сосед с ремонтом неожиданно повременил, и дом погрузился в привычную тишину, должно быть, увидев старания Наруто, на что жилище справедливо обиделось. Робеть Узумаки отнюдь не планировал. Он наконец ощущал себя на правильном месте. Пригретый и упокоенный, как бы не извела догонялками грозная ситуация. Говорят, будто верить полезно. В кого? Скорее — во что. Бог подаёт, цели растут, и человек, этим наученный, раздвигает препятствия голыми руками. Только вот, натыкаясь случайно на маленькое зеркальце с обратной стороны козырька, или на более длинное зеркало заднего вида, Наруто замирал, ощущая глухое дребезжание, с которым, грохоча, осыпалась устойчивость, задевая давно не цельную сваю его равнодушия. Отвести взгляда от выбеленного испуганного лица он не мог.       Пускай, Узумаки успешно обманули два дня, заставив ноги бегать, машину ехать, а вещи находить новых хозяев, — глубоко в сознании, если не на самой его поверхности, лежала реальность. Наруто всегда понимал свое место. Настоящее, потому такое гнетущее.       Саске забрал машину в понедельник, заявившись пунктуально как никогда.       — Мило, — хмыкнул он, столкнувшись с обнажённым торсом Узумаки в проёме. Если бы Учиха не знал, что ест Наруто только по праздникам, в жизни бы не подумал, что тот пародировал узника Бухенвальда.       — Если хочется, просто скажи, — Узумаки закатил глаза, толкаемый жадностью к на редкость неудержимому взгляду Саске, от которого всё никак не удавалось свихнуться.       — Если захочется, ты узнаешь, — парировал тот до странного искренне, вызывающе.       — Возьмёшь без спроса? — светлая бровь изогнулась, явив интерес.       — Сначала поставлю в коленно-локтевую. Или ты сделаешь это сам?       Наруто с придыханием усмехнулся. Были в Саске мысли, озвучиваемые бесцельно, издевательства ради, но до неприличия будоражаще. Кололи они не в раненое, а в до вибрации натянутую жилу, проходящую черт-те где и будто во всём теле сразу, отчего щекотало в позвонках, потягивая сесть на пол и предложить чего-то уже оттуда. Томно склонив на бок голову и заблестев роговицами, Узумаки медленно заступил вперёд, проверяя надёжность сцепки.       — Совращаешь, — не столкнувшись с разноречием, Наруто сжал пальцы на чужом воротнике и затащил Саске в квартиру, источая резкий телесный жар, импульсивно горящий на коже, тот час прилипшей к мягкой толстовке гостя.       Целовать неподатливые губы, трепетно вынашивая проклюнувшееся вожделение, в разы мучительней, если подумать, что Учиха ему это позволил. Нельзя принудить такого как Саске, а после решить, что взял своего, искусно поиграв в амплуа соблазнителя. Это схватка двух диких зверей, делящих не самку и не добычу, а сражающихся за территорию, на которой одного из них прижмут к полу и, держа зубами за холку, будут медленно глубоко трахать.       Как же он скучал.       Вытоптанные неделями тропы занесло сухим снегом диких выходных. Опомнился Наруто, когда нижнюю губу ухватили зубами, вольно стискивая до режущей боли. Он с удивлением обнаружил, что снег растаял, и дорожки ушли вместе с ним, а дыхание Саске сорвалось на влажном чмоке, смешавшимся с тихим безвольным стоном. Так сдался принципиальнейший из них, в чём уверенность Узумаки сразу же затрещала. Иллюзия… Как ощутить внутри Учихи прежнюю растерянность, если тот уверенно перешагнул через высокую ступень фрустрации, задержавшей в бессознательном пьянстве на несколько неизменных недель.       — Пойдём, — в желании шепнул Узумаки, отрываясь от губ всего на немного, чтобы произнесённое было читаемым, но не оборванным между склеенных лиц.       — Не сейчас, Нару.       — Пойдём, — повторили, теряя терпение. В голос прокрадывались чуть рычащие нотки, как если бы Наруто в сердцах ненавидел короткий отказ.       — Прекрати, — жёстче потребовал Саске, вцепившись в мягкие щеки и рывком отстранив замычавшего Узумаки. Тонкая нить слюны оборвалась, прилепившись к подбородку Наруто, что тут же её смахнул, настороженно темнея. — Усмири нимфоманию, я по делу.       Тонкие губы припухли, растушёванные краснотой, Узумаки смотрел на них, не в состоянии переключиться, пока тянуло обратно к скользящим и волнительным засосам — по рту напрямик к сумасшествию. Вряд ли Учиха видел, как член за домашними штанами поднялся по стойке смирно и натянул хлопковую ткань, а ведь Наруто чувствовал это каждыми венкой и клеткой напряжённого тела.       — Ты за ключами? — буркнул он, зацепившись плечом о ребро открытой двери. Надеялся, что Саске озвучит иную причину, но с печальным удовлетворением, больше похожим на результат долгосрочного труда, не оправдавшего ожиданий, Узумаки ушёл в сторону, привалившись поясницей к обувнице и почесав короткие волоски на виске. Он не почувствовал от Учихи ни спиртного душка, ни запаха перегара, значит, Саске действительно за ключами. — На тумбочке, — услышал тот от человека, мотнувшего головой с одним ему известным посылом. Узумаки отправился в глубину квартиры, чуть раздвигая по пути натянутые пальцы на манер веера. Злился, что яйца поджались, готовые к скорому облегчению, и теперь, докучая, ныли, оставшись без желаемой ласки.       — Продал что-то или не успел? — вышло риторически, возможно, потому, что Саске предполагал объём работ, которые Наруто с появлением личной машины обязательно запланирует спонтанно и срочно. — Тренировка в восемь, — напомнил он, не дождавшись ответа.       Потянувшись было к кроссовкам, Учиха разогнулся обратно. Он поднимался сюда только из-за ключей, не вспоминая квартиру друзей, всезнающую Сакуру и темень, которая была до жуткого всюду, где Узумаки отдался ему вопреки многим «но». Саске и без того дурел от спонтанно свершённого акта, сколько не проводи чисток разуму, не выходящему из распухшей головы. Коллапс не миновал, потому что лгал себе, будто вставил в Узумаки с огромной осознанности, а сейчас отрицал, обвиняя волю судьбы. По меркам общества ситуация не нова, по меркам личностным — была весьма ожидаемой, учитывая тот «вопрос времени», возраставший как и напряжении между ними — с поразительной скоростью. Однако внимания происшествие занимало столько, будто девственности лишился именно Саске, и с этих пор должен был объяснить почему.       Забрать ключи — значило контролировать то, с чем Учиха спешил разобраться; уехать на работу, развивать чужой талант и разнимать больно бойких отпрысков, чьи родители обязательно скажут Саске о травмах, допущенных профессиональной халатностью. Будто люди эти не понимали, куда отдают детей, точно так же полагая, что те одолеют противника в спарринге, не получив справедливую порцию боли.       Так или иначе, войти в фойе спортивного клуба сегодня всяко лучше, чем в Наруто. Бесконтрольный секс приводит к отношениям, а те — к обязательствам, которые всегда строят стены вокруг вольного человека. Досадно, что Учихе не хватало мозгов переварить неугодную данность — отношения без ярлыка существуют наравне с наречёнными.       — Уговор был справедливым, выполняй свою часть, — бросил он в догонку Узумаки, чтобы тот, наконец, услышал монолог и как можно скорее отпустил сердцем неоправданный флирт.       — Я уже понял, что ты его исполняешь, — огрызнулся Наруто как-то вяло, возвращаясь без ожидаемой храбрости и в помятой футболке. — На, — он впихнул Саске деньги, оправив влажную со стирки ткань на груди. — Не надо напоминать мне мои же слова. Докажешь профпригодность на работе.       — И с хуя ли ты бесишься? — Учиха рассеяно посмотрел на крохотную стопку купюр, смутно подозревая, что расплатиться с ним Наруто хотел за бензин. — Когда тебя потрахаться не тянет? — понятливо сощурился он.       Впрочем задора ни в вопросе, ни в эмоциях Саске не проявил. Его оттенённое от света лицо просматривалось словно через бликующий пласт пищевой плёнки.       — Есть одно колоритное зрелище. Не знаю пока, теку от него или плачу, — рассщедрился на откровение Узумаки. Говорить с Учихой, чьи эмоции по большей части сейчас не читались, стало на порядок проще.       — Надеюсь, со мной оно не связано?       — С тобой?       Глупые надежды думающего человека окружают на каждом шагу, и не от того, что с умом появляется больше ответственности, унести которую можно разве что в пару ходок, а скорее от обратного — существо, умом не обремененное ответственности не чувствует, потому и не надеется. Оно верит, что карма его не коснется.       Наруто постучал пальцами по виску, напряжённо улыбаясь, ведь было в Учихе с горстку от идиота, но недостаточно для того, чтобы перекрыть этим термином всю его жизнь.       — Немудрено, Саске, что причинно следственная связь не работает. Пить до посинения…       — Проебаться нетрудно, — рухнуло на пол. Грубым контуром из Учихи выступили пергаментные заломы, будто кожа с одеждой превратились в невесомую защитную оболочку, пропустившую на поверхность сухожилия. Плохо, если Наруто не понимал, что давить сегодня на свеженькие грехи — прерогатива слабых, не умеющих двигаться дальше. — Ты предложил сделку, я согласился. Допустим, в пятницу меня ноги не держали, но сегодня понедельник. Сделки заключают не для того, чтобы в крайний момент нарушать.       — Тогда вспомни об условиях, и скажи, многим ли жертвуешь, компенсируя выгоду мне? — теперь Узумаки действительно злился, бесконтрольно повышая тон. — Думаешь «взять себя в руки» значит перестать только пить? — в пропасть между ними затянуло сквозняк, им дуло от негостеприимного тона, в первую очередь, и от холодно блестящих в ярости белков синих глаз. — Судья-ростовщик нашелся, — выплюнул Наруто, но, перед тем, как продолжить, вдруг прикусил кончик языка. — Фикция обозначена не для меня. Выбраться надо тебе. Понять, для чего ты вернулся, с чем я стараюсь разобраться на равных, только как помочь тому, кто не знает, зачем трахает парня, после пьет и приходит к началу вопроса? Для тебя это нонсенс какой-то? Люди трахаются. Везде и всегда.       — Оргазмы не решают проблем. Я понимаю, почему ты считал так, будучи девственником, но теперь?       — Ты из всего только оргазмы уяснил? А нимфоман, так и глянь, по-прежнему я, — вышло театрально, со всплеском руками, хотя за размашистым жестом слышимо хрустнули зубы. — Как заебало это, честно. И не вещь, и не дорогая сердцу забава. Да кем не назовись, всё не тот.       — Чем ты опять недоволен? — этот тихий вопрос мог положить конец разбухающим спорам, вернуть лику Узумаки меланхоличной стабильности, разве что Саске следовало иметь хотя бы представление о том, как устранить их причину, а Наруто на прочее окончательно плюнуть.       — Не нравится, что ты совершаешь ошибку, — чуть помедлив, припомнил он, до сих пор не решив значило оно прошлое или неулыбчивое Учихе настоящее.       Разговор в духе «стенка на стенку», с уточнением только двух задействованных лиц, становился всё более неудобным. Ощущение нелепости, угнетая, напрягало Наруто присутствием испанского стыда, стоящего третьим лишним и подливающим масло.       За ту серьёзность, с которой Саске говорил, наверное, о действительно важных вещах, да и за тему в любом её смысле, тянуло сорвать с петель дверь, чтобы стыд вышел, захватив уже лезущего в квартиру собрата — неуместное возбуждение. Заводило до ненавистного — всё: растерянность, кою Саске безуспешно пытался компенсировать скептицизмом, въедливые иголки заморозившие по конечностям, и в особенности тот факт, что интереса полны они оба, с разницей в том, что Учиха искусно подбирает прикормку к самокопанию, не в состоянии дать грёбаным границам правильного хоть раз начертить себя самостоятельно.       — Мне только обосраться осталось, — искренне выдохнул Наруто, ощутив неподъемное бремя беспомощности, распределившееся тошнотворно и равномерно.       Ноги напряжённо пульсировали, но отвернуться или присесть, значило, уступить позицию. Следом и с холодильника что-то грохнулось, либо шум вышел из черепной коробки, где по иронии судьбы так и остался. Кто его знает, с каким звуком разбивается Терпение. Узумаки не знал, чего хочет больше. Быть усмирённым или смирившимся?       — Тяжело становиться ошибкой в любой из твоих историй.       — Прими это или исправь. Вот он я, — для наглядности Саске манерно очертил свой силуэт свободной от денег рукой, параллельно тряхнув той, чтобы оправить рукав. — В методах не ограничиваю, но на кровати проблемы затмевает присутствие обнажёнки.       — Прекрасно! Одного потрахаться тянет, другому гордость не позволяет, а исправлять надо мне, — желчно передразнил Узумаки, чьё осуждение кинулось к Саске раньше, чем вздёрнутое в раздражении естество. — Жалеешься? От чего ты стоп-кран вечно дёргаешь? Я вроде не последний урод, оделся, и херу твоему нравлюсь, — озвучить последнее без выразительного кивка в сторону причинного места у Наруто не получилось. Он душевно понадеялся, что у Саске то мигом заледенеет, пускай, свершившиеся казусы это не оправдает.       — Тебе вставили — такова данность. Об этом по-твоему я жалею? Думай о другом, — посоветовал Учиха, уже не зная, куда себя деть, потому осмотрелся, рассчитывая найти хотя бы банкетку. Ему хотелось быть лишним, однако настоящее показало, что Саске только лишённый — стержня среди анархии и абсурда.       — О чём, например? Ты ясно даешь понять, что тема не закрыта, говоря о сексе между нами как о процессе, в котором ты не участвовал.       — Для кого-то это шаг, а для кого-то мировой переворот, потому что девственности следует лишаться на несколько лет раньше, — услышал Наруто всё, да зацепило открытое порицание, не просто сквозящее между строк, скорее бурлящее под токсичной пеной. Он вымученно прикусил губу, стиснув край мятой футболки, что Саске увидел раньше, чем грань порвалась и сумбурно подрагивающий Узумаки налетел звероподобной фурией. — Не лезь ко мне в душу, — выставил расслабленную ладонь Учиха. — Решить за меня, что делать дальше — херовый способ помочь хотя бы одному из нас. Точно так же, как полагать что я животное, кидающееся на сырое мясо только из-за того, что оно полно тёплой крови. Я не животное, а ты не мясо, Наруто.       — Договоришься же, — вкрадчиво пригрозил Узумаки, отступив с прохода к стене, где стоять оказалось ещё неудобней, отчего пришлось скрестить на груди руки, дабы как-то закрыться. — Удобно творить беспредел по этим законам? «Моя прерогатива. Не лезь». Наворотим хуйни и скажем, что свершившееся неприкосновенно. Ты выигрышно расставляешь капканы, но забываешь первостепенные факты… Всё, что происходит между нами, касается нас двоих. Обоих, блять, Саске. Сожалеешь, что лишил меня девственности? Пожалуйста. Сожалеешь, что лишил её именно ты? Да поебать, сколько поправок ты можешь внести. Это не дает тебе права манипулировать последствиями и говорить, будто дерьмо, в котором застряли мы оба, не мое, сука, дело. Иначе нам никогда не понять, как избежать повторения прошлых ошибок.       — Блять, да хочу я тебя! — Учиха стукнулся коленом о ребро тумбы, презрительно поглядев сначала вниз, затем на качнувшийся поблизости бархат кожи лица Узумаки. Наруто подошёл, приткнувшись носом к его воротнику, чем лишил доброй половины уготовленных на полемику слов.— Есть «хочу» и есть «надо». На работу мне надо, еблан, — обречённо прошептал Саске, осторожно коснувшись чужой лопатки.       — Синька ничего не вытравит из головы, только рассудок, — Наруто сделал какой-то особый, проникновенный акцент на последнем, потому Саске тревожно сжался.       — Я к этому и не стремился.       Секундой позже, показавшейся долгой до появления сумерек за окном, Узумаки отпрянул, вернувшись на прежнюю позицию. Учиха стащил с тумбы ключи, сочтя разногласие себя исчерпавшим, и припечатал на них место деньги, отданные Наруто в порыве, несомненно, принципиального доброго жеста. Тот мог сделать вид, будто не думал о медвежьей услуге, оказанной самому себе актом обязательной вежливости, однако Узумаки не предпринял даже попытки показать удивление или поспорить.       С нищих Учиха, видимо, не брал. Ему же лучше.       — А я скучал, — облегчённо вырвалось с языка, стоило входной двери приоткрыться. — По Саске, который знает чего хочет, — уточнил Наруто, столкнувшись с дрогнувшей тёмной бровью, ещё не успевшей прокрасться выше. — Если не на меня, то на кого у тебя сейчас стоит?       — Утро же, — пожал плечами Учиха и, проскользнув за дверь, бесшумно исчез.

***

      На смену острой концентрации в паху, внизу живота разлилось приятное тепло. Так бывает, когда, наконец, стираешь глубоко въевшийся слой вандалической краски, открывая истёртый, драгоценный культуре раритет. Саске ломался, ещё не разучившись отрицать, но научившись под давлением соглашаться, и компенсировать его лишь на поверхности монументальную стену мог только противовес, самостоятельно сформированный в Узумаки, что безудержным влечением к падкому на вредительство существу, не увядая, разгонял в недрах стены чуткую армию. То, что неприступно снаружи, обычно крайне уязвимо изнутри.       Было в этом нечто пугающее, непрерывно гудящее чуть дальше висков и не доходящее до барабанных перепонок. Оно шумело вместе с плотным потоком крови, чего Наруто не хотелось бы слышать, потому что краем души, тем самым, который давно отработал своё и засох, он понимал, что попался. Недостижимый рубеж свободы, на пути к которой Узумаки валил леса и перешагивал реки, никогда не утверждал, что является дополнением к его цели. По ошибке от донимающей жажды Наруто не видел разницы между тем, о чём грезил, и тем, в чём нуждался. А теперь Саске был рядом так, как не мог даже он, однако этого стало мало.       Изо дня в день Узумаки свыкался со своей исключительной живучестью, оттого раздражало, когда порядком распухшую голову забивали новые риторические вопросы, и руки вдруг беспокойно требовали дела. Мышление так неудобно устроено, что без напряжения в моторике нейронные связи разрушаются и не успевают завершить обработку процесса. Велогенератора для голодного мозга у Наруто не было, потому приходилось его изобретать.       Перестирал всё белье Узумаки за пару часов, и теперь то валялось в общей куче на раскладной сушилке, пока последняя партия стояла на отжиме. Он разобрал оставшееся барахло, протёр в квартире пыль и выставил пакеты к проходу, ещё не решив, потащит те завтра на горбу или выбросит при выходе со двора. Подолгу вглядываясь во вращение барабана, где ткани и полотенца скрутило в один большой серый диск, Наруто всё-таки выдохся и на секунду расслабил мышцы, из-за чего провалился в теоретический мир конфликтующей ереси. Он поздно понял, что мысли метались, словно птицы, разбуженные ночной грозой, и скрасить им хмурое небо уже не пытался.       Если зависимость и свобода чашами баланса стоят на противоположных берегах, а неуязвимость и пустота — единственное, что освобождает от боли, строя хлипкий мост, может ли он упиться связью, Учихой принятой и с ним переплетённой? Делить его совесть и унимать злую ночь, дабы утро, стреляющее в неспавшие глаза ярким рассветом, открывало перед Саске новые дали. Есть ли Наруто в этих краях, пока отчаянно их представляет? Пока пытается отдать то, чего при себе не имеет, ведь вряд ли Узумаки зависим так же как прежде. Что, если больше?       Он не заметил, как таймер стиральной машины закончил отсчет, и не услышал финишного писка, который рад бы разрушить путешествие к непостижимой истине, да не пробился в его пределы. Только затекшие ноги и окаменевшая на холодной плитке задница капали Наруто на мозги, пытаясь спросить, отчего улыбка с лица давно сошла, а кромку губ покрыла кровавая сетка.       Пришла пора возвращаться, но, назойливо поламывая, ладони иступлено упёрлись в пол, и мир вокруг слегка потемнел, окончательно утратив акцент на геометрии ванной. Его периметр не покидал вездесущий вопрос, писанный по бельму комнаты и рассеянному свету, — к чему же влечет человека, поставившего телесную связь в особую касту запретов и разрешений?       Наруто никогда не задумывался над разницей тела и сущности. Саске нравился ему всем, и каждая часть его осознанных атомов наносила ожоги на сердце, маяча перед жаждущими глазами пятном опьяняющего несовершенства, что после смерти превратилось в нечто действительно безупречное. Он хотел его слышать и ощущать, видеть и касаться, знать, что Учиха рядом, и что Саске в нём. Сейчас же в эталоне горячо любовных желаний, Узумаки видел только крепкую цепочку пороков, связавшихся в цельного человека, и Наруто с большими трудом сглатывал вязкую слюну, потому что спустя годы самостоятельной аналитической практики, принять доводы этого существа не стало легче.       Они задевали беззащитное и с особым удовольствием плевали в лоб оправданиям, данным холодной головой. Девственность засиделась в Узумаки до той степени, что начала разлагаться и выделять токсин, давший побочный эффект, от которого чувствовать Учиху в себе теперь хотелось преимущественно — буквально. Проблема в том, что Саске этого не хотелось, ибо истинные желания человека заражают его прагматизмом и заставляют рушить систему в алчном порыве обладать, а Учиха себе отказывал, вместе с тем лишая кислорода и Наруто. Значит, хотел он чего-то другого, признаваясь в обратном лишь красноречия и скорейшего молчания ради.       Узумаки же тянулся к недосягаемой части целого, кою вроде бы никогда не терял, но обнаружил её очевидное отсутствие. Тот, кем он выглядел в этой жизни, видимо не знал, кем Наруто в ней на деле был.       Сиротой, выросшим и поднявшимся по обязательной черновой лестнице, чтобы влиться в общество ещё одной табличкой домино, подходящей не всем, но в игре необходимой. По сути, это доказало живучесть, дало возможность погружаться в кратковременное забытие, чтобы с чистого листа каждый день выводить заголовок размашистой фразы и начёркивать под ней механическую запись в хрониках.       Сирота обучился двигаться без фантазий о близких, чуть позже и без худого кармана, чем, наверное, мог упрямо гордиться, но Наруто не мог. Понимая иную роль в бесконечном театре, — ту, которая на самом деле его подгоняла, Узумаки не знал, как её обозвать. Быть услышанным, почти то же, что быть названным, а он — тот, чьё существование если и зависело напрямую от внешних факторов, то первой в их списке стояла фамилия Саске. К сожалению, ничего похвального в бравых и отпетых некромантах нет. Вопрос: если не тело и сущность, что же Учиха в нём видел.       Чем больше влаги испарялось с поверхности мокрой кучи белья, тем отчётливее в комнатах пахло суетной чистотой. Сушилка скрипнула изогнутой ножкой, с натяжением уперевшись той в пол, и завалилась набок, стоило Наруто потянуться к ней с очередным тряпичным придатком. В квартире на одного человека оказалось слишком много постельного белья, полотенец и тряпок, кои не стирались разом и прозябали в бездонных шкафах.       Пару раз Узумаки воровато оглядывался, поправляя конструкцию, будто мог не только вернуть той баланс, но и найти нелепой стирке другое место, пусть тем станет хоть радиатор под окном, хоть высокая дверца шкафа. Сотворённое нельзя извечно держать в руках, однако простыни, сложенные в несколько раз представляли сложность не размерами, а своим количеством. Найти пристанище каждой в ограниченной квадратными метрами среде — невозможно.       Похожее ощущение Наруто испытывал по отношению к вездесущему дискомфорту. О его «правильном» месте в мире говорили шёпотом и за глухими стенами, потому Узумаки ни разу так и не довелось узнать хотя бы толику важных рецептов. Он — то, что думает и как выражается; тот, кто физически существует и чем-то этот процесс заполняет. Индивидуальность штука ясная, когда пытаешься отличиться. Тут ты не первый, там ты не лучший. А попробуй стереть на себе хоть один из десятков дерьмовых черкашей, — чистящее средство ещё никто не придумал.       Кем Наруто мог называться, раз не помещался на сушилке, но и наполнен был нечто большим, нежели тяжёлая тряпка в руках? Кто он, по меньшей мере, в своей жизни, если быть названным, почти то же, что быть услышанным. Куда пойдет, если вспомнит о выселении? А если забудет, станет ли думать, куда пойдет? И что он скажет через год, пускай, хоть самому себе?       Взаправду Наруто ничего не хотел о себе говорить. Думал, сравнивал, но мысль о причинах его существования иступлено упиралась в необратимый к наблюдателю профиль Саске. Наверное, все видели это слёту, даже до того, как Узумаки открывал рот. Он был таким, потому что рос рядом с ним. Знал, кому и что должен говорить, но не стремился беседовать с кем попало, потому что ощущал настоящую важность этого только с Учихой. Почему-то только с Учихой разговоры нуждались в честности.       Иная влюблённость не грела, как и не обращалась отношениями, которые дали бы тот ценный опыт, что к двадцати годам взращивает в людях массу алгоритмов, определяющих их взгляды, привычки и цели. Наруто не позволял себе радостей сердца, потому что форменно не желал. Ни к кому не тянуло ни мыслями, ни гормонами, и душа равнодушно скучала на месте, укрывшись седым покрывалом пыли, лишь по ночам испугано вздрагивая и поднимая ту облаком в воздух. Она помнила Саске, ибо видела ублюдка во снах. Недосягаемая часть целого, кою Узумаки никогда не терял, напоминала о себе неизгладимым образом, который он каждый раз узнавал, будто впервые глядя на солнце после длительной амнезии. Потому, должно быть, Наруто не хотел никого в виде «пары», кроме гребаного Учихи, — не выходило разлюбить.       Одновременно с тем, Саске его жертва была не нужна. Самодостаточные двигатели работают без изъяна, пока на них не приходится незапланированная нагрузка. Тяжесть эта от поломки, обычно, мизерной составной части. Необычно, — когда причиной поломки становятся паразиты, по-тихому подключающие к генератору свой геморрой. Первостепенно иное. «Обычно» и «необычно» — это о степени осведомленности, но ни Наруто, ни Учиха не могли доказать даже существование поломки как таковой, потому что сначала та докучает появлением, однако очень скоро неуловимо врастает и оказывается элементом воздушной массы, без которого ты не жилец.       Саске не просил себе жертвы, возможно, понимая, как тяжело быть чьей-то кровеносной системой и как нелегко носить внутри самому. В его бестолковой картине мира Узумаки жил каждой линией, кою не замечаешь, пока та не появится из ниоткуда кричащим пятнышком, вдруг проступая отовсюду. Отказаться от полотна Учиха не смог, позволив той магистральной полоске протезировать рассудок, переписать часть разумного кода и оставить ключ при себе. Картина больше не влезала в поле зрения, зато продолжала самоходно расти, дёргая Наруто то вправо, то влево, лихорадочно ищущего способ проникнуть глубже.       Зависимости — свои наркотики людям свойственно украшать, пока гниение их среди плоти не становится невозможным укрыть. Только так, жертвенность приносит смысл, прячась в эффектную костяную коробку, а у мотора появляется срок службы, чтобы искать в полотне одноразовые всполыхи эфемерной и ослепляющей красоты.       — Жуть, — поежившись, шепнул Узумаки, чьи пятки отправились в спальню.       Там заселился небывалый простор, проникающий в разум крепче сознательного неуюта, эпицентром которого стала пустая кровать. Наруто обошел её по дуге, опасаясь задеть и облачиться в ту же стерильность, какой до электростатики полнило помещение.       Не может квартирант быть пустее квартиры, — обнадёживающе протянуло в ушах, тут же противореча начатому, — пустота не способна обнажать уродство, но его здесь полно. С равнодушием из тела вышел терпкий пепел. Наруто опустился на край матраса и, уставившись в стену, машинально прикоснулся ко вновь оголённой груди. Билось с прорехами, но беспокойство заменяло тупое смятение.       — Чем туша наполнена, тем от неё и пахнет, — вслух объяснило тело.       До обоев его внимание дойти не сумело, глаза рефлекторно тронули вихры светлых волос в отражении узкого напольного зеркала, когда одна из прядей привлекла внимание, шелохнувшись и отразив контурный блик. Наруто не хотел быть уродом, может поэтому из отражения на него безмятежно поглядывал симпатичный паренёк.       — Я же не помешанный, Саске. Просто никто и ничто не вызывают такой же симпатии.       Он наклонился грудью к ногам, обхватив щиколотки дрогнувшими руками, когда пах однозначно и не вовремя потянуло. Тепло разлилось по внутренностям не так, как при встрече с Учихой, оно опалило низ живота и вязкой мутью заволокло черепную коробку, уколовши виски, отчего ногти коротко царапнули кожу ног. Это больше походило на болезненную судорогу, от которой поджались пальцы, однако в ней Наруто чётко услышал, наконец-таки, верный вопрос.       Кого именно хочет Саске? Недурного парня из отражения или того, кто на деле в нём отражался?       Взметнувшись, Узумаки тот час осел, настороженно приближаясь к плоскости зеркала. Припавшая к полу фигура заинтересованно глядела в ответ, напряжённо топыря глаза и увлекая за собой обманчиво мягкими объёмами свето-тени, рисовавшей по коже худые мышцы. Кровать за спиной не держала каркас костяка и, словно придвинувшись вместе с Наруто, заслонила ходы отступлений. Он юркнул вниз, к разведенным ногам, невесомо задевая бедра в просветах штанин лёгких шорт, чтобы следом привалиться к кровати лопатками, против воли съезжая на поясницу.       В изменившейся картине отражения чуть скрюченные ступни не поместились, икры оттеснили их за пределы тонкой зеркальной рамки, плавно уходя в ляжки. Будь в Узумаки больше осознания, что голод, который он не ощущал, никуда не отступал, будь на улице холод, где он замёрз бы вчера и знал бы, что замёрзнет завтра, — ни заднице, ни гениталиям, не пришлось бы становиться неловкой темой, однако именно этим местом Наруто ныне думал из раза в раз.       Проехавшись шероховатым по коже, сначала с ног соскользнули шорты, за ними последовало белье. Ткань повисла на одной из лодыжек, неудачно дернувшейся в попытке сбросить ношу. Одновременно с тем, как у Наруто спёрло дыхание, пальцы спешно коснулись пространства меж ягодиц, и Узумаки замер в пугающем восторге.       Ласка. Вот чего не хватало так же, как денег в условии прогрессирующей безработицы.       Подушечки пальцев очертили дрогнувший сфинктер, на миг побоявшись прикладывать хоть какое-то давление, потому только царапнули складки и ущипнули немногим ниже, — за мягкий переход в область ягодицы. Скользила не только кожа под влажными изгибами ладоней, туда же ринулись все органы чувств, среди которых именно зрение обезумело до повторения: «Существую единственной идеи ради».       Следил Наруто ни за чем, но уловил в отражении всё. Человека оттуда распирало ирреальным нетерпением, грязным, мокрым, граничащим с рябью по воде, откуда знакомые лица всегда глядят искаженной гримасой, прорезающей нечеловеческим таящимся взором, стягивая наблюдателя в проволоку и не позволяя отвернуться, когда вены бьет леденящий озноб. Спальню от луча зеркальной проекции, что шла напрямую к лицу Узумаки, отделило туннелем нечитаемых форм и цветов, с которым в мозг будто поршнем тугого шприца впрыснуло эссенцию очевидного вуайеризма.       Вздрогнули ноздри, с трудом поглощая загустевший воздух. Чуть выше — веки, кромка ресниц, под которыми некогда крупные топазы превратились в тяжёлые береговые камни, смотрящие испытующе и враждебно. А губы не те. Кривящиеся, приоткрытые, они порочили всё, чего касался их шёпот. Меж ними не хватало одного — тлеющей сигареты, источающей горечь стойкого смрада, пускай, Наруто хотел отнюдь не её.       Если вырвать из этой картины деталь, ни в какую не вписывавшуюся в образ первозданной, совершенно не скромной похоти, в первую очередь Узумаки стёр бы свой рот. На губах осел грудной стон, член прошила короткая одиночная пульсация, и Наруто зажмурился, ощутив на стояке одержимую улыбку Учихи. Неплохо бы заглушить свет, оставить не более лампы, чтобы всмотреться в себя взглядом сторонним, неузнающим, однако жар, загулявший в руках и вытекающий с кончиков пальцев нитями дурманящих прикосновений, приказал смотреть, как проходит прозрение.       — Ты тоже от него мокнешь, — пальцы обхватили головку, медленно разглаживая её вниз и уходя на горячий ствол.       Крайняя плоть натянулась совсем ненадолго, но так сильно, что Узумаки не совладал с рукой и снова провёл большим пальцем по головке, в этот раз щекоча уздечку круговым ощутимым мазком. Раз уж все задницы для Саске одинаковы, почему он затронул в его нечто особое. Почему Наруто пробивало на дрожь, стоило только вспомнить болезненное ощущение заполненности его стояком. А сейчас желудок скручивало от понимания, что лица Учихи он в тот момент толком не видел.       Глухой скрип прокатился по комнате пухом. Ни то зеркало издало этот звук, ни то парень, чья темно-синяя поволока на мгновение загорелась под спутанной влажной челкой. Слежка Узумаки не отвлекала и не пугала, пока сухое трение кожи о кожу быстро разогревало член, отчего хоть какой-то влаги для скольжения становилось катастрофически недостаточно.       — Блять, да хочу я тебя, — мягко надавило на шею. — Те-бя.       Наруто болезненно отклонился и плотно зажмурил веки, потому не увидел, как человек в отражении дёрнул уголком губ, намереваясь подсказать, куда нужно смотреть. Анус ритмично сжимался, почти ощущая, как инородный и скользкий орган движется сквозь него, управляя настроением тела.       Боль сорвала дыхание Узумаки вместе с ритмом, вспышками садистского удовольствия по-животному неутолимо затмевая мировой порядок. И точка невозврата пришла, заставив Наруто рвано поджать ноги, а крепко сдавившую член ладонь стиснуть меж бедер.       Шёпот хриплого голоса понесло по щекам, тот синхронно касался висков, двигаясь от ушей, сначала вниз, затем — вокруг головы, приподнимая лицо за подбородок, чтобы показать зрелище, доступное исключительно Саске. Не было в зеркале ни дразнящего тела, ни преданного самоотверженного Узумаки. Весь образ строил лишь один человек, иллюзорно разделённый метром воздушного пространства, в котором Наруто искал упрощения, способные дать желаемый ответ на вопрос.       Он не рушим и неделим. Учихе нужно видеть пространство между ним и зеркалом, ибо только оно объединяло две точки отрезка, обозначившего их персональный катарсис.       Медленно но верно сердцебиение приходило в покой, и вскоре Наруто обратил внимание на неоднородное скольжение, что щекотало кожу. Крупная капля спермы разбилась на комковатую дорожку и, лениво сползая вниз, выборочно заполняла складки промеж пальцев.       Телефон Узумаки нащупал за спиной, на том же пустом матрасе, где обнаружил непримечательную стену, задуманную подпоркой честному зеркалу. Из отражения боле не смотрели больные глаза, и червоточина мыслей закрылась наглухо, распахнув врата к платоническому началу. Мистика завершилась в тот же миг, как шестерёнки в голове, хрустнув, встали на место.       «Покажи мне, чего ты хочешь», — пиликнуло уведомление об отправке сообщения, отчего Наруто коротко вздрогнул, не ожидавший обнаружить звучный режим.       В сети Саске не было с часа, не объявился Учиха и сейчас, разве что на мгновение Узумаки показалось, что мёртвое начало фразы «был в сети» вдруг лишилось трагичного «был». Много лет он играл со зрением в поддавки, знал и умом, и опытом, что чудес не бывает, но вот эпоха сменилась, и Саске снова маячил в онлайне, по вечерам отвечая воочию видимым текстом.       «Не смей больше уходить. Завтра жизнь выбросит на улицу. Да уже выбросила, хуй бы с ней. Вчера скорбь брала измором, думал, окочурюсь годам к тридцати или овощем буду. Нахуй никому ненужным. Неважно, кем ты меня назовёшь. Я не слабак. Пусть сколько угодно эта жизнь меня нагибает, я буду сопротивляться. Поставить раком позволю только тебе. Ты ведь понимаешь, что это значит», — пальцы замерли над экраном, согнувшись в острые углы. Чёрточка ввода дважды мигнула и понеслась в обратном направлении, без следа стирая кричащие буквы.       Больший стыд вызывала разве что свобода, коей Наруто обещал быть свободолюбивому Учихе. Неконтролируемое либидо порой извращает понятия допустимого, раскрывает рот, толкая бескостный язык озвучивать аффективные импульсы сердца, однако сказанное далеко не всегда проникает в сознание слышащего на той же чистоте, на которой звучит. Любое произнесённое слово может и будет использовано против вас, если стать к нему особенно уязвимым.       Подтверждая опасение, тёплый луч закатного солнца раздвинул тюль и осветил вдумчивый профиль Узумаки, в одобрении оттеняя экран. Наруто принципиально посмотрел туда пристальней, с лёгкостью, что прежде обращалась лишь дискомфортом.       — Блять, — заметив время, прошипел он, сию минутно поднимаясь с пола и сбрасывая с лодыжки одежду.       До тренировки оставалось всего полчаса. Слабак не отдал бы с утра ключи от машины, точно так же, как не исполнил бы часть уговора.

***

      Топот почти ритмичный, почти чистый и до безобразия глухой от ступней, чья влажная кожа мимолетом прилипала к шероховатому покрытию пола.       — Суйгецу, какой круг?       — Шестой, — каркнула скорее отдышка, чем не поспевающий за ней Хозуки. — Считаешь?       — В облаках не витай, за тобой целый косяк летит.       Счёт помогал Учихе разбавить кислый концентрат неспокойствия. Глаза иступлено следили за коленями Хозуки, пробегавшими мимо с нехарактерным процессу щелчком в момент, когда Саске загибал очередной палец, пряча руки в карманах. Наруто не пришёл.       Минут десять прошло с тех пор, как тембры парней заговорили в зале, и около пяти с момента, как те побежали шеренгой. Опаздывать Узумаки любил, однако делал это непреднамеренно, обычно из-за нудной работы. Переживание почвы, как таковой, не имело, и всё равно разрасталось внутри, пуская лозу между мышц, щекоча и въедаясь вглубь мяса. Если Наруто не придёт, весь утренний фарс оправдается этим фактом, и Саске снова окажется у руля одноместного корабля. А если придёт? Какой из ответов меняет суть оговорённого, его решений, что до сих пор принять не выходило с условием, что результата ждали ещё вчера.       Взрослые поступки не оправдать всплеском гормонов, да и забывать Учихе всяко не стоило, что девственности лишился не он. У Наруто ещё есть время совершать необдуманные ходы, винить за это нельзя, и вроде бы Саске того не хотелось, покуда всё естество проело единое чувство жалости, адресованной неизвестно кому. В конце концов, именно Учиха помог Узумаки лопнуть шар хронического воздержания, и ровно в тот момент надорвал стенку своего.       Он никогда не сомневался в преимущественной асексуальности. К сексу местами тянуло, только трахать Саске никого не хотел, потому совсем изредка находил девушку попроще и отдавал ровно то же, что брал для себя. Оплатить выпить или что-то поесть — в разы надёжнее, нежели дать человеку давно от себя отвалившееся и остывшее. Обязательства были нежеланны в той же мере, как чужое лицо, уже отмытое от спермы днём позже. Благо, смотреть на его собственную физиономию — что в маске, что без, — удовлетворённые дамы желанием не горели вполне обоюдно. Места их встреч были намного проще одежды и чистого макияжа, зато куда примитивнее животных потребностей, толкавших Учиху раз в пару месяцев заглушить чем-то адский шум. Душное утро разбивало и эту безмятежность, потому, видя «выходного» человека в последний раз со спины, Саске мигом забывал о наличии сомнительных заведений. С появлением Наруто маршруты к ним стёрлись из памяти за ненадобностью.       — Опоздал, — от звука собственного голоса Учиха коротко вздрогнул, едва увидел в дверях изнурённую фигуру. Мысли материальны, наверное, поминать в этом мире следовало только умерших.       — Изучал дыру в отношениях. Простите за опоздание, Какаши, — тяжело выдохнул Наруто и кратко взглянул в сторону тренера, напоровшись на чёрную маску.       — Тяжело пришлось твоей паре.       — О, не сомневаюсь. Она не первый раз об этом говорит.       В тоне послышалась желчь, а следом за ней тонкий хвост шальной пули, в совершенстве злой и не менее пугающей, пролетел от Саске к дверям, безошибочно врезавшись в Узумаки.       — Какой круг, Суйгецу? — отвлекало Учиху всё, но сконцентрироваться ничто не давало.       — Девятый.       — Сколько нужно?       — Десять, — прокашлялся Хозуки, непреднамеренно сбившись с ритма, отчего весь «косяк» за ним растерял чёткую дистанцию.       — Немало, — цыкнул Учиха, сочувственно покачав головой. — Отрабатывай, Наруто.       Что-то в движениях Узумаки напоминало искушающую амброзию. Как парень сухо кивнул и направился сначала к стене, дабы бросить обмундирование на пол, а после, не успев вклиниться в завершающий круг, поочередно пожал ладони Хозуки и Джуго, коротко переговорившись о том, чего Саске даже на йоту не расслышал. Сама деформация его мышц на костях, заметных только в местах, не покрытых одеждой, говорила Учихе о том, что жжение в носу появилось не от соблазна чихнуть. Будоражила явь и ностальгический в ней прецедент времён зимы, полутёмного зала и громких ударов о канаты. Наруто не менялся, но вынуждал смотреть туда, куда прежнему Саске особенно не хотелось.       Суйгецу Узумаки удалось приятно удивить. Джуго вырвался с пробежки на мгновение раньше окончания. Все они странно спешили, будто возможность пожать руку прогульщика значила для занятия гарантированный успех.       — Саске, — Учиха резко выдохнул носом, в момент почувствовав и тёплое дыхание близ уха, и несерьёзное давление на свой бок. — Всё в порядке?       — Будет, если на время забудешь моё имя.       Хозуки усмехнулся, довольно опустив свою руку. Он чувствовал, как сердце Учихи пропустило пару ударов, пока звал его официально, стоя напротив, но, очевидно, вне поля зрения.       — Что ты решил по поводу майских? Наруто едет? — вопрос, как нельзя к стати, окончился на стремительном приближении Узумаки, мотавшего третий круг. Благо, тот смотрел на мешки, кои должен был обежать, иначе тяжкого столкновения взглядами было не миновать.       — Не говорили ещё.       — Зря. Я рад бы потаскать твою рожу по разным аренам, но, правда, не хочу.       — Надоело? — Саске скептически покосился, упуская Наруто из виду.       — Быстро теряю форму, а сейчас хочется какой-то свободы, — пожав плечами, Суйгецу с наслаждением потянулся, вновь став походить на резиновую оболочку, растянутую в несколько раз. Его пластичность могла пригодиться и на работе, однако Хозуки предпочитал корячиться раком, а, заходя под подъемник и подлезая к днищу очередного ведра, как говорил, постоянно ударялся о детали головой. — Не знаю. Тяготит перспектива снова работать сверхурочно.       — Хозяин барин.       — Да ладно… Так просто отпустишь?       — Тебя-то? О спортивной карьере ты задумывался, дай Бог, никогда. Потенциал есть, но взрослые мальчики сами решают, на что его тратить.       — И похвалил, и обосрал. Не-е, Учиха, — Суйгецу попятился, усмехнувшись, и неожиданно соскочил ступнёй с края будо-мата, отчего на долю секунды его лицо озарил необычный испуг. — Чувство вины ты этим не вызовешь.       — Поверь, я его никому не желаю.       Лёгкий зуд пополз по рукам, оседая на кончиках пальцев прохладным онемением. Виной тому явно расшатанная внутренняя опора, деликатно оцарапанная Суйгецу и разрушительно опрокинутая Наруто, чьё внимание впредь принадлежало диалогу, который привлекал его больше изнурительной разминки. Саске не планировал отвлекаться даже в период бредоносного потока рассуждений, вызвавших новый оттенок замешательства. Однако отвлёкся он сначала на риторические вопросы, изверженные безвыходной философией, чтобы вскоре споткнуться о знакомо чужие «личные желания» Хозуки.       — Скакалки вешайте и к мешкам, — проинструктировал группу Учиха. — Иди уже, — тихо выплюнул он, подтолкнув Суйгецу к центру зала.       Каковы шансы утихомирить грудную боль, когда органы тянет в пустую воронку. Либо Саске не знал, какое лекарство от этого существует, либо не понимал, как его изготовить.       — Наруто, тебя тоже касается. К мешку, — он попросил без внимания, в чём Узумаки не уловил его чрезмерное наличие. — Сейчас будет связка. Джеб, локоть, апперкот, хай-кик.       Член не должен стоять из чувства вины, изнывать в жалости к тому, кого сердце не принимает. Он вообще никому ничего не должен, — умоляла особо громкая часть сознания, не уточняющая: разумная или фантазирующая.       — Джеб, — Саске коротко ударил левой, прикрываясь свободной рукой. — Локоть, — другая пошла по горизонтали, ловя обратное движение мешка, что скрипнул креплением и задрожал из стороны в сторону. — Апперкот и хай-кик в такой же последовательности. После локтя, делаете подшаг, либо меняете стойку. Чередуйте стороны атаки и не забывайте про вес.       — Раунд? — не понял озадаченный Джуго.       — Два. Потом отзеркалить.       — Суровый Вы сегодня, Какаши.       С Наруто и поцелуи всегда выходили не ласковыми. Терпкими, жгучими, как доказательство очередной правоты в бесполезном споре, где правым мог оказаться лишь тот, кто в нём не участвовал. Член не должен стоять, противореча борьбе, как неправильно держать рядом человека, чьи желания по привычке нарекаешь отвратительными, ибо в собственном организме те откликаются с невероятной нехваткой.       Нельзя брать от Наруто сердечную кровь, заливать её в душу и оставаться никем, пока Узумаки вновь рыщет в поисках цели, ещё не достигнутой и по инерции завязанной на Саске. Учиха дан ему как первая дружба, окончившаяся потерей; как оболочка, тревожащая спящие корни плотских желаний; как Солнце, без которого Узумаки не мог просыпаться, в конце концов, перестав засыпать. Он его мир, только Саске не должен был об этом знать.       Таймер завёлся безмолвно, мерцая красным изменением цифр. Два раунда это шесть минут, плюс одна на перерыв. За семь Учиха мог обнаружить с десяток изъянов, на чём прокалывались отнюдь не новички, но в этот раз смотрел, не отрываясь, только за тем, чьи пороки никогда не находили утешения.       Наруто дрался с мешком как с коллектором, защищая последний в квартире ковёр. Контролировал силу, дышал, пускай концентрировался далеко не на технике боя, предпочтя ей неиссякаемый моральный конфликт. Пустоты в голове он не чувствовал слишком давно, а сейчас эта мощь, адреналин и критическое напряжение в теле его очищали.       — Как и не гулял, — послышалось от Хозуки, пока тот растирал морду перчаткой, гадая, стоит ли снять.       — Опыт.       У флегматизма есть характерная черта. Он либо неприступен как Сахара для заплутавшей тучи, либо смехотворно раздут, как и в голосе Какаши, кто, можно не сомневаться, следил за тем, о ком говорят, сплошным проявлением неадекватной гордости.       — Реально, походу, что в детстве привьёшь, то отложится как инстинкт.       — У всего есть обратная сторона, — на сей раз банальное оказалось наиболее подходящим описанием ситуации, навороченной Саске, им же в неё наступившим.       Узумаки, которого Наруто видел в отражении зеркальной стены, был вовсе не тем изучающим и гадающим мальчиком, что сидел у кровати. Задающийся вопросам вечный студент, он не патентовал изобретений и не оспаривал абсолютных истин, тот Наруто познавал мир с точки зрения маленькой гонимой ветром бумажки, бывающей во многих местах и за молчаливое набирательство опыта вымазанной тысячью подошв.       Узумаки же в зале был оратором. Удар сминал кожу о кожу, резонируя в костях отдачей. Его мысли не стоили неминуемо уходящих секунд, потому он использовал время с толком. В атаке видел иэроглиф, в переходе вспоминал к нему ключ, и следующим ходом уже его мышцы рисовали размашистый штрих, бьющий смысл формулировки неоспоримым аргументом силы. У Наруто есть мнение, и, пока есть эта сила, он не позволит сломать свою истину.       Был и другой, куда более стойкий постулат, под весом которого Узумаки однажды уже покинул зал и, вернувшись, не нашел в нём законного места. Бессознательность в чувствах — то, к чему Наруто никогда не был готов. Состояние подвешенное, разрывающее. Он всегда пылал сплетением качеств и черт одного единственного человека, по сути не постигая, кого любил. В уязвимости этой кроется парадокс: пока Наруто учился жить с необратимой тоской по Учихе, мирское благо становилось практически ненадобным, и вокруг подспудно прорастала привычка откладывать и не замечать.       Внешне это могло показаться смирением перед жизненными обстоятельствами. Таков период болезни, трансформирующей организм, чтобы впредь Узумаки не знал прежних норм, но на деле — таково бегство от полноты иссыхания, в коем он застрял, обессилено присев подремать. Саске не мог быть ещё более недосягаем, — так думал Наруто, взмокший под горящими на коже лучами, глядя, как опускается в землю гроб. Ошибался, с удивительной точностью об этом зная.       Город его мнимых надежд рушился недолго, однако с утробным грохотом, дабы пришедшая после зима затянула обломки хрустящей корочкой. Туда заходили люди, некоторые из которых остались в пометках «друзья», туда приносило и деньги за привычку работать, не покидая нового дома. Ничего не спасло. Есть нечто, что потеряя, теряешь себя. Скоро дороги рассыпались в пыль, уносимую ветром и почва застыла, покрывшись глубокими трещинами, где проросло безволие, с которым Наруто долго спорил и согласился.       Он бессовестно задолжал сам себе, отчего-то разучившись спрашивать, чего хочет, потому что ответ был един, и сотни предложений извне не покрывали весомости этого ценного желания. Жизнь в кредит к тому и приводит. Прежняя форма меняет колонки вопросов, крушит анкетирование и известную систему оценивания. В неё попадаешь от наросшей втройне, однажды упущенной слабости, никуда не ушедшей, если посмотреть чуть внимательней. И ответь тогда, где будешь требовать силы, когда накапают пенни. Когда мозг окончательно перестанет поощрять себя дофамином и единственной наградой за сутки труда станет разрешение на сон «как пойдет», где ты увидишь причины — реальную жизнь, прошедшую раньше, чем разобрался как в ней вертеться.       Думать над этим вопросом следовало пока он строился в будущем времени. Видя разницу, между внешним и внутренним отражением в зеркале, Узумаки осознал, кто есть он, однако так и не понял, кто из них упорно тянулся к Саске.

***

      В коридоре истерично мерцала лампа, которую за рядом голов оказалось почти не разглядеть. У Наруто от этой пляски фотонов мерзко ломило переносицу, хоть внимание на непорядочный свет он обратил далеко не сразу. Примерно в тот же момент, Джуго решительно оглянулся, будто собирался о чём-то спросить, и прохладные пальцы вгрызлись в локоть, потащив в обратную от удаляющейся группы сторону, вместе с которой отвернулось и лицо мясистого парня.       — До встречи, Какаши, — прозвучал кто-то в толпе, возможно, тот, кто уже прошёл в раздевалку.       — Куда мы… Саске!… — запнулся Узумаки, глухо стукнувшись бедром о пустой проём тренерской, затем приставленный к стене по инерции кругового движения, с коим Учиха его подтолкнул, параллельно захлопнув дверь.       — Ты уже собрался? — серьёзно поинтересовался тот, зачем-то давя ладонью на грудь.       — Как видишь, я босяком, кретин.       — Вещи на квартире ты собрал? — не растерявшись, уточнил Саске, рефлекторно спускаясь взглядом туда, где, как не искал стопы Наруто, видел только худые ноги. — Бери их и приезжай.       Учиха затих, медленно возвращаясь к чужому лицу, где не горел желанием напороться на удивление или несогласие, однако рассмотрел там совершенно другое. Наруто будто переклинило на одном из последних слов, абсолютно расслабленную линию рта выдавала стянутая в мелкие трещинки кожа вокруг, а пронзительно суженные зрачки говорили о том, чего сам Узумаки ещё не произнёс.       — Ты не обязан, — хлопнули опустившиеся веки, и именно это вскоре Наруто озвучил ртом.       — А ты был готов расплатиться.       — Значит, правда хочешь меня? — сомнение Узумаки выразил с неким издевательством, потянувшись рукой к лицу напротив, чтобы неторопливо стянуть маску на подбородок и царапнуть кожу под глазом. — Хочешь, несмотря на имя и брата?       — Ещё одна теория? — Саске не понимал смысла новых претензий, однако осознал, что воистину устал подбирать к ним противовес.       — Будь ты без этих костылей, был бы кем попроще, — Наруто запнулся, наблюдая за долгим глубоким размышлением, с которым тело Учихи едва не повторило движение волны.       — Семья — это понимать, что занимаешь не последнее место в жизни человека. Когда другие становятся друзьями, знакомыми, коллегами, а ты своим. Тем, кому всё дозволено.       — Итачи так сказал?       — Ты — моя семья, придурок, — раздраженно выпалил Учиха, оторвав ладонь от груди Наруто и протянув ту к плечу, чтобы коснуться аккурат близ шеи. — Возьми себя в руки и признай уже ситуацию со своим в ней местом, тогда сможешь её поменять.       — Вся моя ситуация это ты, — тихо, фиксируясь только на прежде скрытой части лица Саске, Наруто приподнял руку, копируя чужую позу. Он зацепился за чёрные волосы на затылке и слегка склонил голову, выжидательно приближаясь. — Так какое у меня в ней место?       Его дыхание рвано полоснуло подбородок Учихи, и вместе с ним мелкая пыль вокруг замерла. Чрезвычайно громко Саске переступил с ноги на ногу, подогнав лёгкий холодок на спине и прислушавшись к звону нагнетающего ожидания. Медлить Узумаки, судя по всему, не мог, раз, щипнув прядь волос, потянул те сразу пятерней, приятно натягивая от корней, что контрастом опалило нервные окончания Учихи, считывавшие биение пульса с ещё сырой кожи Наруто.       Каждый получает то, на что работает, потому Узумаки не составляло труда бросаться словами в неподготовленную мишень, пробиваемую не звуком, а стилетом, варварски и навылет. Бисер подкожных клещей стал вечным раздражителем организма, давно не ощущавшего движения в своих недрах, однако воспалённого перманентным ознобом. В нём Наруто едва-едва улыбался, что Саске почувствовал губами, сперва мягко скользнув по чужим, после прихватив Узумаки за нижнюю.       — Без пяти минут сосед, — ответил он, не отстраняясь. Ресницы дрогнули, покрыв щёки лучами бледных теней. — Устроит?       — Если соседа разок трахнут не мордой к стене, может и разведёшь его этим фуфлом, — шёпот обжёг, сменившись уже реальной, заигрывающей улыбкой. Губы прижались к приоткрытому рту, но лишь для того, чтобы поймать Учиху за влажный язык и бархатно надавить. — М-м? — ласково протянул Узумаки, лицезрея Саске до одури близко, из-за чего не мог рассмотреть ничего кроме алого румянца.       — Ты нимфоман?       — Мне тебя не хватало. Не хватает, — поправился Наруто, в этот раз отстранившись. — Сколько не беру, хочется только больше.       — Уверен, что дело в сексе? — нахмурился Учиха, но руку не убрал, монотонно копаясь в коротких прядях у шеи.       — Нет, — произнёс это Узумаки тише, явно не уверенный в аргументах на следующий бросок. — Но я бы попробовал, — сменился в надежде он, ранимо закусив изнутри щёку.       — Как тебя тянет?       — До полного погружения в тебя и наполненности тобой.       Уже опустев, коридор за стеной жадно поджирал каждый звук. Ему что шёпот, что галдеж — всё яство, отмеряющее жизнь мёртвым кирпичам и штукатурке, созданной человеком и существующей человека ради. Кто был знаком с залом с детства, понимал — у пространства есть память, хранящая мгновения и никогда не выдающая чужих секретов.       — Я не помешанный, но мне херово. С тобой пиздец как сложно ужиться, хоть город меняй, всё помечено. А без тебя мне вообще не живётся. Я не знаю, что с этим делать, — сказано между прочим, однако оба безошибочно уловили драное отчаяние в паре сникнувших слов. — Саске?       Учиха отошёл, развернувшись в пол-оборота, на мгновение задумавшись и шелохнувшись в сторону выхода. Выверенное движение напряжённо тянуло Узумаки следом, сначала к мерцающей лампе, за ней — к узкому проходу меж шкафчиков раздевалки. Он задавал вопросы негромко, надеясь, что ответ компенсирует плаксивое многоголосие инвенции, напевающей подле барабанных перепонок, однако молчание Саске звенело преимущественно переферийно, грубо, в отличие от плавных манипуляций тела, прошедшего до самого конца раздевалки и остановившегося напротив шкафчика Суйгецу.       Ничего не осталось Наруто, кроме как беззвучно стянуть влажную футболку, утереться маленьким полотенцем и одеться в то же, в чём он пришёл. Учиха по-прежнему копошился в пространстве Хозуки, будто обнаружил там залежи необъяснимых науке реликвий, пока вдруг не стих, с унылым скрипом затворяя дверцу шкафчика.       Обернувшись к нему, Наруто сильнее зачесал ребро. Не обратить внимания на толстый, оклеенный стикерами альбом не представлялось возможным, покуда Саске любовно вертел тот в руках.       — Гаражи? — риторически вопросил Узумаки, приблизившись к Учихе и приценившись к страницам альбома.       Фотографии пестрили разновидностью рож. На половине из них Наруто видел столько незнакомых лиц, что никак не мог связать воспоминания времён интерната с реальным положением дел, в которых был замешан Учиха. Тот медленно перевернул страницу, прикасаясь к бумаге так нежно, словно боялся испортить оттенок слоновьей кости; зато показал, наконец, то, с чем Узумаки уже был знаком.       Небольшое, но жутко захламленное помещение с рухлядью, оставшейся от дивана и допотопной пружинной кровати, облюбовало сразу несколько человек. Суйгецу и Саске сидели бок о бок, с возмущением в мимике глядя на что-то, не влезшее в кадр. Руки грязные и за закатанным рукавом Учихи виден коричневый мазок, как если бы брызнувшее на кожу масло он попытался стереть подбородком. На полу рядом, опустившись на корточки, восседал достаточно рослый мужик. Какаши, — судя по маске и светлым топорщащимся волосам, понял Наруто. Представлял его он не так, впрочем, образов было много. Четвёртый же участник снимка из композиции вылетал. Сакура не казалась моложе ни на день, с тем же вызовом в глазах резала беззаботность кадра поперёк. Глядя точно в объектив, скрестив на пружинах ноги в позе лотоса и оперевшись руками по сторонам от них, Харуно не участвовала в моменте, она пыталась в нём закрепиться.       — Ты знал, что нравился Сакуре? — почти дотронувшись до предплечья в попытке остановить листающую дальше руку, Наруто остановился на единичном вопросе.       — Да.       Сакура была яркой, иногда шумной. Учиха с лёгкостью не заметил бы её прикосновений и откровенных взглядов, не будь в интернате похожего существа, которого отличали стойкость и тьма побочных явлений, призванных разрушать Узумаки, пока тот стоически приручает свою дурь. Сакура была яркой, потому напоминала Саске о воздухе, коего вокруг были столь непостижимые массы, что задыхаться становилось бессмысленно и драматично, однако именно это заставляло его душиться, ежеминутно воскресая облик Наруто, оставшегося позади и каждый раз не готового к его возвращению.       — Суйгецу тоже знает, — признался Саске.       — Я думал, он ревнив, скажем так, хоть немного.       — Ревнив, — без колебаний согласился Учиха. — А ещё он контрпатчер, предпочитающий это скрывать. У Сакуры был выбор, и она его сделала, несмотря на то, что творилось у неё вот здесь, — перед тем как закрыть допотопный альбом Саске тыкнул Наруто примерно в то место, где за кожей, костями и мясом располагалось бессонное сердце. Задержавшись на точке соприкосновения тёплым кончиком пальца, он скрупулёзно выцеживал верное. — Если то, что ты чувствуешь здесь, — ладонь открылась, прижавшись к слою ткани и надавив. — Имеет смысл… Мозги покажут, что нужно делать.       Возникшее с фотографиями жжение внутри не утихло, пока Узумаки молчал, с трудом глотая горечь на корне языка. Учиха просунул руку в карман, не путаясь, не медля, и положил на длинную скамейку раздевалки затёртые ключи от машины.       — Ты помнишь, — назидательно бросил он.       — А сам пешком? — не предлагая, однако рассчитывая на видимый смысл в звучащем, Узумаки замер, смотря Учихе в новоявленную спину. Альбом вернулся на место, оставив без объяснения причин своего появления что на полке шкафчика, что в руках Саске.       — Схожу в магазин, надо же тебя чем-то кормить.       Вопрос совести Учиху явно и жестоко избивал. Осуществлять чистку личности сложно, но куда труднее озвучивать каждый шаг и оправдывать тот зримым значением. Не нравилось Саске это. Не нравилось делать выбор, который он предпочёл бы не делать, жаль, передать его некому, потому что Наруто сам не придёт, сгинет в водовороте улиц и нищеты. А Узумаки, взглянувшего на брелок, одиноко лежавший на лавке, покривило щемящим возле сердца нервом. Странное облегчение разлилось по жилам с пониманием, что пути назад больше нет.