Саркофаг

As much as I'd like the past not to exist It still does. And as much as I'd like to feel like I belong here I’m just as scared as you. I have nothing left And all I feel is this cruel wanting. We’ve been falling for all this time And now I’m lost in paradise Evanescence — Lost In Paradise

«Как бы сильно мне ни хотелось, чтобы прошлого не существовало,

Оно все равно существует.

И как бы сильно я ни желал здесь чувствовать себя на своем месте,

Я напуган не меньше тебя.

У меня ничего не осталось,

И ощущаю я одну мучительную жажду.

Всё это время мы погибали,

А теперь я потерян в раю»

      У работы в спортзале был значительный недостаток. Она издевалась, напоминая Саске о долгом несправедливом труде, выучившим бить в слабое сильных и в сильное слабых, напоминала о месте, которое впредь его ничему не учило, а главное — горделиво твердила, что место досталось ему. С этим Учиха, почти примирился, возможно, не в полной мере, да если с ногой он мог спорить, пока не отобьёт язык, то с документами на вторую жизнь даже не стоило начинать подобные разговоры.       Когда работаешь без продыху над грандиозным проектом, вдруг обнаружить тот уничтоженным в пылу пожара — не самая огорчающая картина. Куда страшнее понять, что пожар устроил ты сам.       — Чувствуешь?       Итачи медленно продавил кожу большими пальцами, разминая Саске ступню с двух сторон. Прошло достаточно времени для того, чтобы швы затянулись, рубцы окрепли, а гематомы затерялись на фоне множественных узоров, только ходить младший Учиха не торопился. Хирург не болел за него искренней верой, многих повидал к заслуженной зрелости, как возрастной, так и профессиональной, однако рукой не махнул, предлагая ногу почаще досаждать. Без попыток человеку надеяться не на что. Попытайтесь, — его железный совет.       — Саске, — давление усилилось, отчего короткие ногти оставили полумесяцы на поверхности стопы. — Чувствуешь хоть слегка?       — Разве трупы могут, — Учиха равнодушно отвернулся к окну, натолкнувшись на плотную штору. Темень из раза в раз сонливо кружила у головы. Склеп. — Что мне чувствовать. Сожаление? Толку-то. Я не могу ничего исправить.       — Ногу, Саске, — массаж возобновился, Итачи же смотрел иначе — на рваные пряди чёлки, почти закрывшей брату верхнюю часть лица.       — Чувствовал, когда по ребрам ей бил или шишки на голенях мазал, — Учиха криво пожал плечами, бросив к чёрту занавески с потугом заглянуть через них. Пока за окном тарабанил осенний дождь, даже скулящую костную крошку, прошитую парой пластин, хотелось ощущать внутри меньше, чем прозябать в полутьме. — Ты дави посильнее, может она отвалится нахрен.       — Прими, дружок, ситуацию со своим в ней местом, — обречённо посоветовал брат. — Прошлое необратимо, и бокс важная часть твоего пути. Твоё будущее, если захочешь. Но не всегда ты сможешь занять в партии роль, о которой мечтал. Займешь ту, которую должен сыграть.       — Мне завтра котят на инвалидке давить, а ты всё шутишь, — вопреки далёкому раскату грома, с которым тупая боль мощным импульсом натурально сковала мышцы, Саске тема развеселила. — Будешь из обезьянника меня эвакуировать на штраф квартиру.       — У меня уже есть собака, хватит кошкам вреда. Будь шанс, я бы сказал Какаши, что он такой себе родитель.       — И водитель.       Тут же комната перед взором хлопнула сменой стен. Рука у Итачи тяжёлая, потому на щёку обрушилась гибким хлыстом.       — Я не лучше, — горько выплюнул Саске, слизнув кровяную каплю с порезавшейся о зубы слизистой.       — Но везучей. Будь достоин его подарка.       Главный подарок — прощение. Итачи не ушёл, правда, за ногу больше не тронул, бросив на Учиху одеяло по пояс и замолчав. Форточку пришлось закрыть, а затем утереть подоконник, окроплённый холодной водой, ибо плесень в старых домах не новость и, уж точно, не лучший гость к новоселью.       Жара сгинула вместе с летом, пасмурно стало и мокро, но старшего Учиху не прекращало лихорадить от ожогов, что резали кожу сыпью, никак не сходя. На похоронах Итачи сильно припекло затылок, сухо тошнило, ломало виски, к вечеру скрючив над грязным общественным туалетом недалеко от братской палаты. Залитая рвотой керамика плавала под слезами, а Итачи жмурился, не забывая, как Солнце выжигало пустые глаза.       — Открой, а, — занудно потребовал Саске, с жадностью вслушиваясь в гулкий шум за окном. — Кто там орёт?       — Как встанешь, увидишь.       Ныне Саске видел свет каждый день. Май полон сюрпризов, в числе которых высокое небо льёт с грозных свинцовых туч проливным опорожнением. Этой же весной май на сюрпризы оказался скуп.       Наруто не жаловал и малейшей духоты, чурался в комнатах яркого, зашторивал спальню и опускал жалюзи на кухне, а, выходя покурить на балкон, враждебно щурился, кривя рот так выразительно, что сигарета держалась лишь из необходимости быть использованной по назначению.       Вечерами свет тратить не воспрещалось, однако Узумаки попусту игнорировал положение выключателей, будто оно зависело от состояния молодой луны. Он странно привыкал ко всему, может, слишком взволнованный, отчего первое время не находил себе места. Сидел за кухонным столом и на растрёпанном диване, изводил телефон бестолковым включением экрана, ибо сразу же тот гасил, теряя приспособу из рук. Молчание Наруто выплёскивал на всё, чего касались взгляд, тело или слух. Не выносил только редкостной шумихи вокруг себя, которая вроде бы напоминала о его причастности к этому миру, потому что, бывая дома, раскрывать задёрнутые окна Учиха спешил принципиально.       — Жарит ебáно, — не тянул Узумаки, вопреки недовольству, хмуро подставляя упавшей солнечной полосе лицо целиком.       — Уйди в тень, — замучено отмахивался Саске.       Со временем ожоги старшего брата прошли, иначе Учиха не пускал бы его в квартиру.       — Как Итачи скинет проценты, куплю вентилятор.       — Какие проценты? — Наруто косился скорее с непониманием, нежели с недоверием, однако голос его приобретал специфичные ноты мозгоклюйства. — Он же перекуп.       — Инвестирую, как могу. Ты ж не думал, что за тренировки нормально платят?       — Не думал, пока не платил тебе за индивидуалки. Дорогое удовольствие, однако, мне вышло.       — А Джуго предлагает ценник поднять, — Саске сам не знал, зачем делился подобными тонкостями. Уколоть ли ныне безработного Узумаки деньгами, коих тот с его помощью не имел, или заметить, что ценность труда измерима запросами рынка.       — Так много желающих свернуть тебе шею?       — Будь всё так просто, я не брал бы детей на три дня в неделю, — задетая улыбка врезалась между щёк. — Пока увеличились только рабочие часы.       — Нам же хватает?.. — осторожно вопросил Узумаки, устыдившийся сказанных слов. Он вспоминал о вакансиях с душащей тошнотой, собираясь ликвидировать тунеядство завтра, да что-то не выходило, пока будущее всё время оказывалось в будущем времени.       Тренировки же с трудом запустили прикипевшую шестерню, накрутившую толику равновесия в давно лишённом стабильности организме. У Саске было иначе, для Саске зал — извечное напоминание пожара. Гнетая работа.       Она мотала Учиху рьяней осинового листа, выпивала бензин из бака машины, не давая погаснуть жёлтой заправочной лампе. Тем же цветом встречали все светофоры, будто беря на слабо, ведь Саске не мог не поддаться, едва успевая прийти раньше группы. Он проводил дома много часов, хоть пристрели, не понимая, что кроме штор поправлял. Так и пришли опоздания. Закономерно, по той же схеме, как было при интернате: Наруто, ответственность, ступор.       — Я могу с чем-то помочь, — ни то предложил, ни то поинтересовался Узумаки. На совести что-то сидело. Лёгкое, однако с не спадающим давлением.       — Всё в порядке.       В голове щёлкнуло прежде, чем Наруто понял, что снова обернулся удавкой вокруг шеи Саске. Тот об этом не говорил, ровно так же, как не добавлял к фразе «в порядке» заветное «не».       Они были одной веревкой, уткнувшейся разными концами друг в друга. Пока Учиху душило тугое плетение Наруто, Узумаки не пытался изменить направления нитей, затягивая те на подмогу Саске.       Жить с кем-то, делить неприкосновенность ванной, ящиков, кухни — неудобно. Разве что не привыкнешь и не найдешь такие точки соприкосновения, что обернут дискомфорт в домашний уют. Сегодня в прихожей чуть больше пар обуви чем обычно, а в гостиной сидит живое существо, с тёплым телом, острым слухом и упрямым сердцем. Подобное — награда за тысячи тысяч сцен, переигранных исправления ошибок ради. Но Учиха привыкал без удовольствия, нехватаемого настолько, что становилось невмоготу. Он не адаптировался, а изобретал бессмысленные правила, коим следовал на автопилоте. Стал выбирать кружку, не беря ту, из которой чаще пил Узумаки, не трогал в ящике вилку и ложку, если тех оставался один комплект. Он преумножал опоздания с учётом того, что есть всё равно приходилось, а для этого прежде следовало вымыть приборы, что лежали на дне раковины.       Упрямое сердце призывало к согласию с новым, чем сильно Саске вымотало. К земле давили не работа и не дом. Напротив, активность вокруг, заполонившая воздух горячими парами взволнованности по любому поводу, мельтешение на периферии зрения, в коем, обернувшись, Учиха не находил ничего примечательного, — говорили ежедневное «не сегодня». Матрица загружалась быстрее, чем Саске мог уличить её в гнусной лжи. Потому, раз он справился вчера, значит, сможет и завтра.       Наруто, всё-таки, настроился помогать. Без особого энтузиазма, будто обязанный предлагал подсобить в любой заварушке, кои всасывали Учиху со дня на день. Однако некоторые слова задевали Саске за нервы, пошатывая уверенность в беззаботности Наруто до опасной раскачки.       — Я не спрашиваю, хочешь ты помощи или нет. Я спрашиваю: что мне сделать, — говорил Узумаки, упрямо круша все отказы.       Никто не служит так же безупречно, как человек, пытающийся загладить неудобства. Но осечки будут. В системе всегда происходят ошибки.       — Что ты разлил? — выплюнули губы присевшего на банкетку Учихи, смотрящего куда угодно, только не на обувь, которую предстояло снять. — Что благоухает, Наруто? — повторился с давлением, не удержав такого усталого и слабого раздражения, что Узумаки мог с чистой совестью дальше стоять в проходе, мотая картину на ус. Однако Наруто ответил. Столь же тихо, но куда сильнее даже запаха, всеобъемлющего квартиру.       — Я постирал шмотки и твою простынь. С ополаскивателем переборщил, потому что разлил. Это от него так… Пасёт.       — Жара на голову давит?       — Сам знаешь. Я и пожрать приготовил, если будет угодно.       — Спасибо, — обронил Учиха, прислонившись затылком к стене. В груди ёкнуло слишком точно, такое не извратишь, чтобы увернуться от порицания совести.       — Давай без него.       Отвергал ужин Наруто не впервые. Духота кружила его в вялом танце, тошнота раздражала желудок ломотой. Так Саске было проще объяснить себе одиночество за столом и мерзкий звон приборов о края тарелки в момент, когда Учиха окончательно пропадал, переставая определять, что так зудело под черепом. Что из того, в чём он каждый день видел смысл.       Узумаки не прятался, он говорил с ним через всякую мелочь в доме, пускай, по-прежнему считал, что в немилых гостях. Этим вечером ужин Саске тоже не прикончил, дошёл до мусорки, но, открыв дверцу, лишь посмотрел на поверхность мешка.       Лоток из под мяса и куча картофельной шкурки показали труд. Не деньги, за которые Учиха ныне рвал задницу, а вложения со стороны совершенно другого человека, который делал это вовсе не для того, чтобы есть самому.       Пищевая плёнка хорошо обернулась вокруг тарелки, чтобы еда нашла удобную полку в холодильнике, а Наруто Учиха обнаружил внезапно уснувшим. Быть может, именно ввиду активных тренировок, истощённые обмороки на пару часов стали частыми практиками. Точно таким же, как спать в одной кровати по очереди или — по очереди, но вместе. С этой данностью Саске смирился не сразу.       Той ночью, когда Узумаки приехал, добросовестно привезя свои вещи, он долго возился с добром, коему не мог найти места. Никакая ниша не принимала его вещей, лежали те криво или неуместно, к чему вполне мог привыкнуть сам Учиха, однако Наруто с огорчением бросил задумку на несколько следующих дней. Он плохо спал в гостях, потому ближе к заре свободно вошёл в хозяйскую спальню, буркнул недовольное: «Диван воняет клопами», — и рухнул рядом, не взяв даже краешка одеяла. Клопов у Саске не было, потому единственным, чем диван мог взаправду вонять, был детский ополаскиватель с душком лаванды. Неизменно едкий, несмотря на то, что запах этот Учиха всегда забывал.       Вопреки магнетической тяге, Узумаки не лез, в ночное время становясь удивительно нелюдимым. Лежал и, повернувшись спиной, с сипением тихо дышал. Засыпал он долго и тяжело, только находясь на грани, придвигаясь ближе к центру постели, весь зябко зажатый.       От чужой подушки несло сигаретами, копна светлых волос на ней никак не лишалась стойкой горечи, ибо шампуни не вымывали прокуренного амбре, его крепили каждодневные церемонии по выкуриванию новых порций, что обходились Учихе в нехилый ценник. Если бы Саске не согласился с этим ужиться, не трогал бы пушистые лохмы носом, беспомощно гипнотизируя стену за бесцветным в ночи Узумаки. Он не знал, что в эти моменты их с Наруто объединяло нечто заразное. Растягивающая поджилки боязнь, свербящая в неслышимом вращении крови, затягиваемой ледяным водоворотом.       Днями Узумаки жил один, по вечерам касался Учихи предельно аккуратно, в особенности чутко, если перед этим уходил побродить, боясь пересечься с Итачи. А ночью его натуженные мышцы стекали в мягкий желатин, оставаясь под кожей только потому, что постель не могла их впитать. Он не целовал Саске ни разу с тех пор, как приехал, но часто тёр друг о друга губы, встречаясь с антрацитовыми глазами.       Перед ними маячила фигура плотного непроглядного объекта, стояла, испытующе глядя на кровать, с которой Наруто смотрел сквозь неё. Обоим вспоминалось тёплое телесное влечение, опасливо маячащее в недалеком прошлом и обещавшее скоро вернуться, пока Учиха не сделает следующий шаг, пока Узумаки не сделает его раньше. Фигура никогда не уходила. От неё обоим становилось холодно, — тогда же Наруто плевал на предостерегающий опыт и прижимался к Саске спиной, зная что его оттолкнут, или тот отодвинется сам. Однако Учиха молчал, грудью ощущая, как мелко потряхивает чужое тело. Он накрывал Узумаки одеялом, попутно переворачиваясь на спину, на деле укрывая лишь собой, ведь бессонница оказалась заразной.       — Тише, — шорохом звучал голос Наруто.       Под утро он нередко просил помолчать, вероятно, уставая терпеть нескончаемый поток мыслей, от которого раздувалась тяжёлая голова. Тем не менее, Саске замирал, обращая внимание на звук собственного дыхания. Вдруг стало казаться, что засни Узумаки хотя бы к трём ночи, в норму придёт и режим Учихи.       Работать хотелось как прежде, во времена, не тронутые чужим присутствием, полные злом и голодом в ненависти к сложившейся судьбе, но удавалось едва «как теперь». Потому Саске не сразу заметил, что нашёл себе новое дело — применение беспорядочно зудящим костям, выходящим сквозь тело от бесконечной недвижимой ночи.       Не цепляя коротких волосков, его губы медленно скользили вдоль кожи, пока не останавливались на тёплой шее. Гладкость Узумаки обжигала шероховатые складки уст, а кромка воротника не пускала их дальше, разве что горячему воздуху, рвано выходящему через рот, позволялось лечь на эту горькую кожу. Наруто не возражал, томясь в тишине, не ёрзая под руками, опускавшимися на его собственные, чтобы чуть стиснуть предплечья и придавить ломкое тело к Учихе. Столкнувшись с неподдельным ощущением живого тепла, он покорно принимал эту ласку. Тягучую до пролетевшего мгновения, когда та превратилась в привычку.

***

      Саске видел, как Наруто подводила координация. Особенно заметно это становилось, когда тот резал что-то во время готовки, с третьего раза не попадая ножом на поверхность продукта, зато безошибочно втыкая лезвие в палец. По утрам, направляясь курить туда, где вонища не застилала Учихе взор, Узумаки вообще ничего не скрывал.       Майские дни превратились в череду засушливого равновесия, находящего после зноя обеденных температур, когда пожелтевшее солнце, опускаясь всё ниже, лишалось испепеляющей мощи. Тишину в квартире стабильно разбавляли скрипы полов и неугомонное тормошение форточки. Гудела дорога недалеко за окном, а щуплость берёзовых крон компенсировали глухой шелест и количество полосатых стволов.       Оставшись дома, Учиха не планировал бороться с образом пыльного двора, некогда тянувшего до безумия. Некогда чужого. Телефон, солнце, замеревшая в воздухе пыль на контрасте с лучами яркого света — его не прельщали. Сегодня не на что было глядеть, пока звенело в комнатах странное отсутствие перманентного шума. Пока что-то не взвизгнуло, разлетевшись эхом по полу.       — Может хватит? — Саске вышел в преддверие кухни, выделившись в коридоре теснящей пространство мебелью. — Наруто.       — Отойди! — яростно сверкнули голубые глаза, толкая Учиху сделать шаг в сторону, чтобы вернуться по оставленным следам.       — Что происходит? — надавил тот, акцентируя внимание не на стеклянной крошке, которую он быстрее уберет пылесосом, а на обескураженной мимике Узумаки, разделившей смятение на двоих. — Что с тобой происходит? — последовало куда мягче.       Пытаясь запить удушившую с перекура горечь, Наруто выронил стакан и теперь ползал по полу с веником, никак не собиравшим осколки. Он их видел нормально, немного в двойном числе, однако загрести в пластиковый совок не мог ни в какую. Финальную часть истории Саске воочию наблюдал, первую же Наруто не счёл заслуживающей внимания, потому отвечать не собирался.       — Иди умойся, — попросил Учиха, присев на корточки у стола.       — Да что ты пристал, — натужно отразилось от пола.       — Умойся и полежи, долбоёб, — переоценив грань доступного на день терпения, Саске порывисто встал и перешагнул основную массу осколков. Он вырвал веник, случайно стеганув им Наруто по щеке, за что чуть было не извинился. — Если жрать не будешь, я в тебя через задницу затолкаю.       — И в полночь задушишь, чтобы спать не мешал, — иронично высказал Узумаки. — Мне душно днём. Сдохнуть можно, как жарко. А ем я пока ты не видишь.       — Значит, я давно не закрывал глаза. Джуго тебя даже не почувствовал, кидая через бедро. Это вчера. А сегодня ты верх с низом путаешь.       — Боюсь, Джуго только танкер почувствует. Нашёл, блять, с кем сравнивать, — Наруто тоже поднялся, отметив их неравные позиции, но, проходя меж Учихой и кучей склянок, ни то случайно, ни то намеренно, толкнул Саске плечом. Он не решил, как именно это вышло, зато испытал небывалое облегчение, с которым посоветовал дельную мысль. — Свози его на городские. Такой машине цены не будет.       Уколоть Учиху не вышло, пока тот рассматривал гематомы засосов, частично скрывшихся за потирающей шею ладонью Наруто. Обкусанная кожа, будто разорванная хищными зубами, рябила крапинками алых точек.       — Болит? — сменившись, полюбопытствовал Саске. По губам мазнуло фантомное прикосновение к меткам.       — По ночам, — приподнялись светлые брови. — Это же заводит.       — Да неужели?       — А ты проверял?       Проверял Саске только степень честности собственных выражений, и проверку они не прошли.

***

      — Сегодня без заката, — задумчиво протянул Учиха, к вечеру войдя на балкон.       Отвлёкшись от созерцания взбудораженной старухи, пинками загонявшей отпрыска в соседний подъезд, Наруто не сразу соизволил к нему повернуться.       — Кого-то провоцируешь? — удивился он, столкнувшись с обнажённой грудью Саске, обрамлённой только распахнутыми полами чёрной рубашки.       — Я дома, — фразы оказалось достаточно, потому Узумаки, не видя причин спорить, согласно кивнул и стукнул по сигарете пальцем, осыпая за подоконник сизый столб пепла. В штанах от Саске шевелилось всё, жаль Наруто убедился, что шевелению не было смысла.       — Будешь?       Он протянул назад руку с пачкой, умудрившись ту даже приоткрыть. Ломало соседа долго, во всяком случае за несколько секунд размышлений Саске задней мыслью припомнил, почему не курил. Это сказывалось на выносливости, нарушая динамику боя. Сосуды херели, оттого давление могло напрочь лишить ориентации в пространстве.       — Огоньку?       За схваченной зубами сигаретой и возвращением пачки хозяину, от зажигалки Учиха наотрез отказался. Саске сжал чужое запястье и подтащил сигарету Наруто к кончику своей весьма своенравно. Узумаки же сделал всего затяжку и потушил огонёк о карниз, за недовольством пряча нечто большее, не смутившее, но лишившее права выбора.       — Пошли, — бросил Учиха, захлопнув окно, и, распуская терпкий дым по сторонам, направился в квартиру.       Он обернулся с ничтожным задором, ища фигуру Наруто вблизи, чтобы смочь потащить того следом, однако Узумаки вход балкона не закрывал, а продолжал стоять на пороге, плотным силуэтом той мерзости из спальни подсвечиваясь от заслоненного им же света.       — Вонять будет в хате.       — Переживёшь, — махнул рукой Саске. — Сейчас… — начал он, развернувшись и двинувшись дальше.       «Надо поговорить?» — озвучил коридор перед носом. Чёрт его знает. Учиха не прочь был оказаться тем чёртом, да не хватало пары грешков.       Нагнал его Узумаки в прихожей, по мерцающему во тьме огоньку сумев рассмотреть Саске только с точки зрения расположения. Кроссовки он, напротив, нашёл без труда, споткнувшись о них раньше, чем потянулся руками вниз.       Подъезд пропах влажным песком. В свою очередь, и ключи в замок не попали, оставшись на тумбе, тогда как Учиха уже до упора задвинул дверь.       — Надёжно, — глумливо согласился Наруто.       — Всё ценное у меня с собой.       Они тихо дошли до пятого этажа, не слыша ни разговоров соседей, ни свиста уличной жизни. Саске специально шаркал по ступеням, выливая из мышц тяжесть, а из ноги нудящую боль, пришедшую по расписанию — вместе со влажностью в атмосфере.       — Молодец, мужик, — вскоре хмыкнул Учиха, остановившись у сухой чердачной двери. Сигарета меж губ истлела до фильтра, заметно мешая ему говорить, однако Саске её не тушил, сдвинув к уголку рта и стиснув зубами. — Тут был замок, — объяснил он, стоящему рядом Наруто. — На первом живёт алкаш, который убухивался на чердаке с собутыльником. Тот обосрал всё, а наш заблевал. У него соседка… — Саске дёрнул прикрученную металлическую ручку на себя, и Узумаки удивился той тяжести, с которой дверь поддалась. — Бабка, — выразительно заключил Учиха, войдя в полумрак и запулив бычок в сторону, где огонёк мигом погас, попав в лужу сомнительного происхождения. — Правопорядок в доме наводит ещё с прошлого века. Замок, конечно, мера разумная, если б не стоил ей нескольких дней голодовки. Но, объявляя войну целеустремлённым маргиналам, будь готов к изобретению новых отмычек.       — Слишком ты разговорчивый… — напряжённо заметил Наруто, обратив внимание и на летящую походку Учихи, с которой тот, будто, бросив в карьер последнюю надежду, восходил на плаху без тени прежних сожалений.       — Присоединяйся. Попиздим, потом покормишь меня.       Потолок в одном из углов разрезал ведённый кусок металла, а к люку вела покрытая коррозией лестница, на вид, куда прочнее любой конструкции старого чердака. Туда Саске и намеревался, залезши сначала на самый верх, а затем распахнув скрипучую крышку.       Наруто не волновало наличие ржавчины на перекладинах лестницы и чёрная плесень, разросшаяся вокруг прямоугольного просвета. Внезапно запищавший меж лёгких восторг механически толкал его подниматься быстрее, чтобы следить за мерцанием тени на той стороне. За Саске, которого он не совсем узнавал.       Вылез Узумаки одним рывком, едва не выдернувшим руки из плечевых суставов. Пасмурное небо взяло его на прицел, притеснив к Учихе, стоящему в паре метрах от люка. Намечался дождь, ибо разряженный воздух отчётливо пропитало молекулами озона.       — Иди сюда, — позвал Саске, опустившись на старую кровлю. Он слегка отклонился, облокачиваясь на спину повторившего движение Узумаки, и сосредоточенно уставился вдаль. Над городом в обозримом пространстве, затмевая огни фонарей, стелилась плотная дымка. — Погода тебе благоволит.       — Феномен выживания вопреки, — щёлкнула зажигалка, после которой к обонянию Учихи снова пристал табачный душок. — Отложенная развязка. Да называй как хочешь, лето ещё впереди.       — Драматизм.       Не успел Наруто прекратить шелест одежды, как сбоку от лица появилась чужая кисть, двумя пальцами просящая поделиться.       — Вряд ли ты сам им не страдаешь, — оспорил Узумаки с целью защититься, однако с силой перестарался и стукнул по Саске далеко не подброшенной зажигалкой, угодившей сначала в голову, а уж потом на колени. — Даже курить стал на равных.       — Что-то не устраивает? — держа сигарету у рта, натянуто вопросил тот. Заметив в себе недостаток, человек безвольно будет высматривать подобный у других, потому Учиха высказал наперёд. — Меня — да.       Узумаки слегка стиснул фильтр, гоня прочь сожаление о начатом. Не в спорах дело и не в конфликтах, — часто их избегают те, кто не способен драться на равных. Однако зеркальная тишина между ними хрустела, изо дня в день тая опасные подробности малых и великих тайн, без которых любая связь обречена к слепоте. Наруто пожирала догадка, что момент, когда подробностей могло оказаться больше допустимого, уже настал.       — Сосед? — невзначай каркнул он, почувствовав, что Саске съехал по спине, обратив лицо к небу.       — Сожитель. Который не ест и не помнит о соревнованиях, куда уже закрыты заявки.       — Ты из-за этого такой? — голос раздался чётче, и теперь Наруто касался Учихи не затылком, а пульсирующим виском.       — Какой? — вопреки едкому интересу, взгляд Саске увёл ещё дальше. К горизонту, коего за массой города не видно, оттого есть причина его искать.       — Смирившийся с катастрофой, которой не было.       — Тот, кто задаёт эти вопросы, думает, что его здесь нет? — шмыгнул заложенный нос, краснеющий так же быстро, как вечерняя темнота укрывала низкую дымку.       — Ты привязался ко мне?       — А это не очевидно? — изогнув вороновы брови, хмыкнул Учиха. — Сожитель с голодухи отупел. Только зря на работу хожу.       — Значит, тяжело, всё-таки, стало.       — Нет. Не в этом дело, — Саске стих, сорвав с губы кусок кожицы.       Стало так, будто ныне оба — призраки. Не в именах и не по документам, а воплоти. Сложно сказать, что к этому привело. Было ли так всегда или когда-то оболочку наполняли не только органы с кровью.       — Я люблю тебя, — самому себе напомнил Узумаки, уткнувшись на секунду в чужое плечо.       — Я тебя тоже. Вот в чём и дело.       Чёлка Саске соревновалась с хозяином в непокорности, резинка помогала её усмирить, однако тонкие пряди всегда находили способ выбиться из хвоста и сейчас трепались Наруто по щеке. Ветер же посвежел, колыхая лёгкую ткань рубашки и почёсывая россыпь мурашек на подтянутом животе.       — Ты меня тоже… — вдумчиво прошептал Узумаки, пробуя фразу на вкус.       Влекло Наруто, как правило, только к незаменимому. Нехватку выражала чудовищная пустота в руках да прохлада рядом с телом, уставшим биться в ознобе, но, прилипнув к Саске, он словно окончил раунд, взамен получая не минуту до громкого удара гонга, а целую вечность, которая вовсе не обязывала оказаться на ринге когда либо снова.       Обожаемая любовью игра — иссушить человека в пыль, чтобы сгорел в самоподжоге, превратившись в холодный пепел. С неказистым признанием Учихи казалось, что дикое пламя стихло, а измор вот-вот прекратится, вытолкнет, наконец, жгучие пары хронического дискомфорта из лёгких.       Ладонь Наруто прошла по обнажённой груди в надежде нащупать в ней ту же дрожь, почувствовать эхо вибрации произнесённых слов. Но натолкнулась она далеко не на искомое.       — Прикройся… Твоими сосками можно бутылки открывать.       — Согрей меня, — не потребовал Саске.       Сумрак словно вытянулся в тонкую нить тишины, где и дыхание, и мысли казались ровными, загробно спокойными. Они сидели бок о бок, не отводя друг от друга глаз. Учиха взирал задумчиво, и, вопреки близости, сжавшей меж ними пространство от двух сторон горизонта, нутро не бурлило страстью или тревогой — лишь странным умиротворением, вместе с которым его лицо неумолимо приближалось. В этом движении не было ни порыва, ни страха. Не было ни стеснительных мурашек, ни грубой потребности — только усталость, плавно переходящая в тихое, но мудрое принятие. Учиха медленно склонился, почти коснувшись лба Наруто носом, и каждый ощутил — нет обещаний, на сей раз нет даже вызова.       Короткое, почти незаметное движение возникло и прошло за секунду. Губы прильнули к чужим, приоткрывшись у Наруто, а у Саске — монотонно надавивши. В этом касании звучал чуть горький привкус былых ошибок и не менее приятный оттенок согласия. Может, так только казалось, а может и правда впервые ни один из них не вздрогнул, не разгорелся и не побежал.       — Ты голодный, — Узумаки дышал в подбородок, ощущая тыльной стороной ладони урчание живота.       — Пошли домой.       Не торопясь, Саске ровно оттолкнулся от настила крыши, потёр колено больной ноги и так же слажено побрёл к навесу у люка. Гул городского плато не покидал головы, как если бы Наруто говорил словом Божьим, а город говорил бы словами Наруто. Темень чердака встретила их ожидаемо, предложив Учихе сначала осторожно слезть самому, а затем включить фонарик на телефоне. Обратный путь всегда кажется легче, он пролетает аки время от юности к старости, и, вроде бы пройдено столько миль, а вспоминается только начало.       Первым делом Узумаки скрылся на кухне. В лёгком смятении покривив физиономию, он смерил взглядом холодильник, следом зачем-то потянулся к микроволновке, однако бросил затею в мгновение ока, ударенный по ушам хлопнувшей в ванную дверью.       В конце концов, Саске так и не поел, зато отправился в душ, где с головы до ног обливался обжигающе тёплой водой. От её струй кожа краснела, словно выдавливая прикосновения Наруто через поры. Учихе нравилось думать об этом. Заглушать пронзительный свист вопроса, на который он давно уже дал ответ.       Если тянулся — не по привычке. Если любил — не из чувства вины. Если таял от прикосновений, не страшась их утраты — это вовсе не означало, что он не намеревался создавать касания сам. Оставалось лишь доказать делом так — дабы, глядя в упор, Учиха, наконец, разглядел, что сам стал дыханием этого желания.       Он вышел из ванной пустым от размышлений, однако наполненный по конечностям мокрой ватой. Духота опьянила рассудок, а невесомый сквозняк квартиры просочился к мышцам, обещая вернуть уму ясность.       — Я не сплю, — сообщил Узумаки, подвинувшись на постели. — Ложись нормально.       — Сомнений не возникало, — Учиха скользнул на кровать с ювелирной осторожностью, пока тело не утихло, а простынь не замерла.       — Ты винишь меня? — голос Наруто прозвучал обдуманно, однако повис под потолком. Пауза настойчиво проникала сквозь уши. — За чувства ко мне, если нет чего-то ещё.       — Винить тебя можно только за существование, как меня за исчезновение, — в ответе Саске явственно проступила нерасположенность к диалогу. Её нетрудно было ощупать руками, пока Учиха снова не заговорил. — Ты — сильный и самостоятельный мальчик. Что в прошлом, что в настоящем — всегда знал цену средствам и ценность вложений. Я тоже — сильный и самостоятельный мальчик. Что тогда, что сейчас — всегда знал цену средствам, но не ценность вложения. Итого?       — Опыт прошлого, проблемы настоящего.       Наруто широко зевнул, а Учиха кивнул, соглашаясь:       — Между ними всегда знак равенства.       Порой кажущиеся кристальной истиной мечты легко оборачиваются миражами. Когда реальность ломает их о суровые углы бытия, сущность настигают погромы, яркие, но смертоносные как удар молнии. Разочарование же не приходит с фанфарами — оно крадётся, съедая веру в лучшее изнутри и оставляя пустоту, что звенит в тишине. А когда глаза привыкают к этой темноте, понимаешь: вечно не всё бывает светлым. Таковы цепи, спаянные зовущей в уединение кроватью Саске. Такова каждая ночь.       Уже по привычке Учиха подтолкнул Наруто лечь набок, лицом к стене. Он выбирал позу фиктивного подчинения потому, что лишь так, со знанием дела приникая к испещрённой метками шее, мог уступить — прижаться к Узумаки, считая, что прижимает его к себе.       Скольжение горячего дыхания по влажным следам языка Наруто одобрял не всецело. Тонкую кожу Саске всасывал с пристрастием, потому Узумаки неустанно шевелил головой, намереваясь подставить какой-нибудь живой участок поеденной шеи — любой другой на единственной доступной стороне.       — Какого хрена ты это делаешь? — шепнул сквозь зубы Наруто, задевая напряжение, упёршееся между ягодиц.       Ритма Учиха ни разу не нарушал, двигаясь точно по тактам. Медленно, как дедовский метроном. Это не было частью совместной привычки. Пусть, Узумаки доподлинно знал, что заводил процесс их обоих, Саске никогда ещё не дышал лихорадкой и не вжимался в него членом до скрипа одежды.       — Я должен привыкнуть к тому, кáк у меня стоит на тебя.       — Это объяснит все предыдущие дни, если ты уточнишь, что значит «как»?       — Сердце хреначит и яйца крутит, — тихо простонал Учиха, втайне мечтая, чтобы рот Узумаки по обыкновению не открывался. — Как пылесосом. И… Наверное, как у всех.       — Ты раньше никого не хотел?       Наруто вывернулся, чтобы привстать. Правда внимал услышанному, зацепившись за непроницаемое лицо Учихи, он недолго.       — Это уже по твоей части, — вкрадчиво напомнил Саске.       Мешать перекинутой через талию ноге никто не стал. Узумаки опустился на твёрдый член, настойчиво проезжая по паху задом, однако сменить эмоции Учихи ему не удалось. Спальню огласил только звучный выдох, сорвавшийся с улыбнувшихся губ.       — Тогда ты понял, чего теперь я добиваюсь? — коснувшись носа Саске своим, Наруто не осознавал глубины этого шёпота.       — Добиваешься? — смех угодил рядом с бровью, делая чертовски сосредоточенного Узумаки на толику безобиднее с виду. — Ты?       Многого на одном горбу не утащишь, в особенности ответственности за выбор, сделанный не тобой.       — Я, — рассудительность Саске отнюдь не смущала, пока Наруто с ней не переборщил. — С твоего бесспорного согласия.       Мотивы различают людей в истоках. Некоторым удается подменить корни начала и вести других за собой под видом их же инициативы. Был ли Наруто ветвью «некоторых»? Пожалуй, ответ Учиху не волновал, ибо всё, открытое для него Узумаки, ныне имело отклик по обе стороны баррикад.       Саске признавал, что ему нравилось рвение, которое Наруто подкреплял каждой клеткой предвкушающей оболочки. Пускай хоть откликаясь на долгожданный призыв, пускай из собственной напористости, — его переполняло желание броситься в карий омут бездумно. И Учиха не возражал.       Он ухватился за чужую футболку двумя руками, сминая ткань и оборачивая ту вокруг кулаков, пока пальцы не очутились у рёбер. Стало невозможно понять, что из доступного можно гладить, а что — царапать и рвать. Натуру Наруто не сломать, однако мысль об этом самобытно рушилась под гнётом недостоверности установленных истин, большинство из которых, как и мечты, легко оборачиваются миражами.       Гипнотизирующая острота сидела в костях Узумаки, отчего Саске почти не тащил на себя, добровольно сдаваясь. Давил не он, точно знающий, что не мог причинить никакого вреда, но обратного не хотелось.       — Что дальше? — помутнел Наруто, закусив кончик блестящего языка.       Учиха собирался начать сам, однако интерес в тоне Узумаки напоминал неуюутную спешку, от которой стабильно горело в висках. Выбравшись из под Наруто, он перехватил его за бёдра и потянул на себя, по большей части направляя, нежели справляясь с весом чужого тела.       — Будешь молчать, — решил Саске, ведь спрашивать его не о чем, комментировать что-то — незачем.       С одержимостью Наруто следил за тем, как Учиха опустился на колени; как осел пред кроватью, сверкнув перламутровым бликом, проявившимся на изгибе скулы. Он наблюдал с натяжением, грозящим хрустнуть и лопнуть. Изучал, приоткрыв глаза шире, словно это озарило ему не только видимое.       Саске не мельтешил, а монотонно тронул колени Узумаки, разводя ноги в стороны, чтобы последовательно пробежать кончиками пальцев по ляжкам к резинке трусов. Ему удалось врезаться ногтями в мякиш на бедрах прежде, чем оттянуть ткань белья и настойчиво потянуть её вниз, тогда же Наруто послушно привстал.       Воздух пахнул еле уловимым ожиданием, и, должно быть, Узумаки знал куда лучше Учихи, к чему их вело. Пальцы осторожно, почти благоговейно, легли на обнажившуюся кожу, продвигаясь ближе к линии, где желания затрагивают плоть. Ещё мгновение — и ладонь, сжимающаяся то слабее, то сильнее, добралась до конца пути, касаясь этой новой, пульсирующей реальности. Пальцы скользнули по стволу и обхватили член в тугое кольцо.       — Готов? — безмолвно вопросил Саске, уверенно глядя поверх розовой головки.       Сердце Учихи колотилось так, что казалось, его можно было услышать, а захватывающее чувство неизвестности соскальзывало, уступая место лихорадочному волнению, что пересушило горло. Саске не ощущал смущения, лишь фанатичную потребность продолжать, вплетая осторожное прикосновение в нарастающий ритм собственных желаний. И когда, наконец, губы мягко обхватили плоть, в путаницу тёмных волос врезалась чужая рука. Понимающая, но от того не менее жестокая.       Наруто тяжело сглотнул, томно взирая на тягучее шевеление сияющих волос и на порхание черных ресниц под опущенным взором Саске. Ещё мягкое хлюпание слюны долетало до слуха раньше, чем рот Учихи наполняло всё большее её количество.       Контроль же у Наруто был призрачным. Он направлял Саске к нужному руслу, не замечая, что тот двигался по начертанной схеме вполне самостоятельно. Несмотря на полноценно ощущаемый минет и внимательное наблюдение, поверить в это оказалось трудно.       Желание застонать от медленной, ритмичной пульсации Узумаки топил почти бессознательно. Не даром Саске просил тишины, хоть делал всё, лишь бы ту расколоть. Но первый стон прозвучал и пришелся на красочный кадр, смешавший явь с ломящим удовольствем, перечеркнувшим в познании Наруто о приятном любой маломальский опыт. Саске не ублажал, а натягивал себя на его член, безжалостно продвигаясь дальше — в глубину неизведанных прежде возможностей глотки. Он почти не задевал кожу зубами, филигранно полизывая уздечку кончиком языка, но, когда это происходило, ноги Наруто пробивало судорогой.       О жертвенности сложено множество притч, однако Саске в них себя не найти. Действительность вложила перо ему в руку и заставила поставить точку — не в конце, а посредине. Вырванную, болезненную, как заноза в глазу. С её приходом безграничный текст, писанный сумасшедшим в дневник для заметок, остался позади.       Вскоре родился и звук. Не хрип, не всхлип — шёпот, прорванный через затруднённое дыхание. Им стала мантра долгих вдохов, случавшихся через раз, а каждый выдох — удар, проникавший сквозь мясо в самый низ живота памятью о том, что когда-то они оба чувствовали иначе.       Наруто беспокоила его хватка — та, что потерялась в спутанных волосах. Он тянул их от самых корней, будто хотел проверить: правда ли это больно? И беспокойство ныне меньшая плата, что он когда либо нёс, потому в следующий момент, сам того не замечая, хватал Саске уже близ лица, задевая ногтями ушную раковину.       Щёки Учихи пылали, наверняка жутко устала челюсть, но он иступлено сосал без стыда и без стеснения, не утирая капель с подбородка, покуда не плоть была целью — а та мерзкая часть Узумаки, что вросла в его душу и стёрла грань между костью и прахом. Слабое подвывание на уровне единого стона рвало голос Наруто в клочья. Он разводил ноги шире, в неосознанной попытке удержаться на плаву, а еще лучше — случайно отцепиться от Саске. Учихе же его сменившийся в удовольствии тембр обернулся фонарём в катакомбах, светящим ярко и дружелюбно пока не мигнул на секунду перед хрустом внутри — мгновением, когда веки поднялись, превозмогая свинцовые грузы, и пугающе чёрные прищуренные глаза не наткнулись на оцепеневшее лицо Узумаки.       Стихло всё. И поперёк глотки застряла несоразмерно тугая опухоль, весьма схожая с плотностью точек чёрного в изучающих мглистых глазах. Таким может быть только слово, которое нельзя сказать — и нельзя не сказать.       — Продолжай, сука, — на грани слышимости, приказал Наруто.       Саске усмехнулся и, пощекотав застрявший во рту член, медленно двинулся к паху. Веки его опустились, возвращая всё на свои места, но уединение испарилось.       Вслед за ним ладони Учихи легли Узумаки на талию, ласково разминая бока. Кожа под ними скользила шёлком, оставляя бархатный шлейф. Языка Саске не чувствовал, растерявшись во внимании к ноющей челюсти и собравшись из крайних мыслей о голосе, окружившем его бедовый рассудок.       Что видел он в сущности минутной слабости, толкнувшей сесть у кровати? Видел ли что-то, или рассчитывал это увидеть, раз продолжал с небывалым усердием караулить вселенский разрыв, из которого вырвется тепловой отпечаток души, способный упокоить того, кто не взял его силой. Удивительно точно Учиха высасывал из Наруто часть наслаждения, но не физического, а бесплотного, о чём соврать не пытался. Наверняка именно это отражалось в лице Узумаки, на которое он уже не смотрел. Возможно, Саске изначально не должен был его увидеть.       — Стой! Прекрати!.. — хрипло выкрикнул Наруто, внезапно рванув чужую голову от себя.       Знай он путь размышлений Учихи до идей о разрыве, испепеляющий разряд, пронесшийся от паха к груди приобрёл бы начертательный образ. Не удержанный Саске член выскользнул изо рта, обронив на бедро каплю мутного семени. Глаза открылись не сразу, обманув Узумаки с координатами, и увидел он только одно — изнеможённого Учиху, облизнувшего уголок припухших губ и проглотившего сперму, что высосал в полном объеме за исключением рухнувшей капли.       — Иди поешь, — ляпнул Наруто, не к месту вспомнив утерянный ужин. Пульс бешено стучал у подбородка, пропуская раз за разом не случайный удар.       Связи лелеют некрепкий контакт, а с боготворимой тварью Божией, кою не можешь делить даже с ним, контакт открывает глубокое зазеркалье.       — Я уже.       — Саске, — вышло совсем не настойчиво, однако оттенок усилило падение Наруто на кровать, о которую он оперся локтями, пытаясь скорей отдышаться. — Мы обо всё будем спотыкаться? Детский сад.       — Трусы бы натянул, воспитатель.       — Ты только что принял близость, — закатил глаза Наруто. — Не бойся, что от этого переломишься.       — Возможно, — Учиха флегматично мотнул головой. Он уже собирался подняться, как стопы продырявило осколками следствий. Возможно, принял? Или, возможно, не переломился? Слово на деле он, таки, доказал. И себе, и тому ублюдку, что растерзано истекал кровью глубоко внутри его тайных комнат. Странно, что Саске не ударился о тупик в выбранном повороте, чувствуя его в паре метров за линией света, стремительно бежавшей вперёд вместе с ним. Но дорога ещё не конечна. — Где сигареты?       Наруто наблюдал с огорчением. Разве мог он не заметить проверку на прочность. Попытку Учихи, спустя множество реабилитационных курсов, ткнуть в старый перелом, чтобы узнать, будет ли тот по-прежнему нарывать.       Травме, как и Саске, пора смириться с аксиомой; принять неизбежное сначала вслух, затем на практике, тогда наваждения станут безвредны. Перелом ведь давно не болел, но палец тыкал туда с фанатизмом, грозя нанести новое увечье, кое убедительно оправдает петлю самотравли. Узумаки заметил не только это, но и маниакальную зависимость проводить ритуал с каждым разом куда настырнее. Даже сейчас Саске вовсе не поддался, а в безмолвии затаил ледяной трепет — столь же щемящий, как нежданное признание на крыше.       Наруто верил, что сильнейший из тычков боли не принесет и, в конце концов, скажет Учихе: «Теперь всё в порядке». Верил, спустя столько зим, что его, наконец, можно желать просто так. Беда в том, что вера Узумаки и трезвый ум в текущем конфликте гордо воротили друг от друга носы, потому ему не оставалось ничего иного, кроме как видеть в смеси их разногласий истину. Позволив вере, как минимум, существовать, Наруто уже обманулся.       — Хуёво тебе? — голос Узумаки стал сух, но пронзал понимающе. Кивок с его же стороны легче не сделал, ибо ровно как сам вопрос по-прежнему Саске касался. — Серый яд медленно сочился изнутри, превращаясь в паразита сомнений, который цеплялся за каждую мысль, шепча ебучее «а вдруг…».       Глаза обратились к потолку, будто издевательская риторика Узумаки заглохла, не видя логичного продолжения. Он замолчал, следя за перемещением Учихи, вскоре севшего за спиной. Но, шумно потягивая носом воздух, Наруто не поглотил ни единой дополнительной мысли, ибо всё было ясно как день. Как и то, что Саске выслушает его до конца.       — Это остатки воли удерживали тебя от того, чтобы поддаться сжирающему голоду? — шелохнулась натянутая простыня, а Наруто перевернулся на живот, оправив сбившуюся с плеч футболку и натянув как попало трусы. Его не могла не тронуть фантомная боль, витающая в плотном воздухе спальни, потому он скрупулёзно вытягивал отголоски по одному, иначе её пары грозили остекленеть. — Твой страх не оправдал заявленного, но позволить себе взять то, в чём нуждаешься, недопустимо. И пусть сгинет мир, зато останешься в нём правым. А за какую правду ты сражаешься? — повысил голос Узумаки, пока Саске слышал сплошную насмешку. — За свободное сердце? Но я уже в тебе. Я всегда в тебе.       — Я должен это отрицать?       — Рухнула твоя вера, Саске. Не нужно со мной спорить и соглашаться. Услышь. И вспомни, сколько страданий она принесла.       Слишком многое отзывалось внутри бурей. Ураган спускался медленно, от шеи к копчику простукивая позвонки. Учиха мог избежать непогоды, не отправься в штормовые края и не полезь на ответные скалы, однако этот путь казался ему легче бесконечной дороги без километров и номеров.       — Иди поешь, реально будет лучше.       — Ты на куреве выжил, — жалко отшутился Саске, ибо следом вырвалось оправдание, которое он озвучивать не планировал. Брызнуло тихонечко, как неразборчивый шёпот на ухо спящему человеку. — Я тоже не умею жрать, когда внутри всё горит, — поведал он, встав с кровати.       — Я знаю.       Учиха собирался уйти. Скрыться в тени, не хлопая дверью, но оставляя её приоткрытой — на всякий случай, который вряд ли наступит.       — Откуда у тебя сексуальная травма? — вдруг стукнуло в спину.       — Чего нет, того нет, — пожал плечами Саске, передумав насчет двери.       — А что ещё? Нежеланная любовь, скажешь? У меня такой хуйни отродясь не было, — звук мерного шага, с которым Учиха продолжал никчёмный побег, Наруто начинал выводить. — Саске, — требовательно позвал он, подорвавшись с кровати, но сожитель не тормозил, потому Узумаки не выдержал. — Да какого хера с этим так сложно?! Я ничего не просил! Я ничего от тебя не просил!       — Ты получаешь то, что хочешь получить, а я даю то, что готов отдать. Мне пора разобраться, что из этого у нас по собственной воле.       — В таком случае, ты завравшийся идиот. Держи всё в руках. Продолжай! И люби меня, как угодно. Но я тебе кое-что расскажу, — желчно прошипел Узумаки. — Любить — значит хотеть. Во всех направлениях. Без фильтров. Без «надо».       — Плохо, что ты не видишь открытых мной направлений, — сожалеюще улыбнулся Учиха, позволив лицу обернуться. — Но это пройдёт. Ложись спать.       — Мне это нахуй не нужно, — бросил Наруто, уязвлённый глупейшим наставлением. Если бы бессонница не швыряла под ноги горящие колья, а Саске на собственном примере чувствовал бы их смертоносный жар через поверхности любых подошв…       Однако Узумаки не понял, что именно услышал Учиха, зациклившийся на повторении только первой половины фразы.       — Хорошо, что ты это сказал.       Прежде Саске не испытывал большего соблазна уйти и не бежал прочь из комнаты с непроницаемой маской, отличающейся от той, что носил после смерти, единственной деталью — эта была настоящей. Вот где кончалась дорога, где тупик напоминал, что открываться опасно. Особенно опасно тем, кто знает твою технику боя и видит оболочку насквозь.