Саркофаг

Got everything I could want  But it wasn't enough. Nobody left for me to talk to, nobody to call. Theres not another way, don’t let me go Don’t dig another grave today I’ll make the same mistakes, I’ll never know Who I was before I faded away? Into the grey All of this time sitting inside sitting in the dark  And every night I can see Why you could never stop, yeah Bad Omens — The gray 

«У меня было всё, чего я мог бы желать,

Но этого оказалось недостаточно.

Мне больше не с кем поговорить, некому позвонить.

Другого выхода нет, не отпускай меня,

Не копай сегодня ещё одну могилу.

Я совершу те же ошибки, я никогда не узнаю,

Кем я был до того, как выцвел?

Став серым.

Всё это время сидя внутри в темноте

Каждой ночью я понимаю,

Почему ты никогда не мог остановиться, да»

      Этой ночью изводила Наруто не бессонница, но из спальни он принципиально не вышел. Спать захотелось только под утро, когда рассвет заглянул через стёкла окна, а веки, будто назло, скрыли от желтоватых лучей глаза, погружая зрение в неустойчивую темноту. Метало Узумаки и без походов в поисках утерянного в разговоре человека. Его тишина, став тяжёлым молчанием, растворилась по комнатам за закрытой дверью, не оставив от Учихи ни следа.       К обеду Наруто понял в чём дело. Он обнаружил разгадку в своём телефоне. Уведомление не пришло, а сообщение висело в диалоге с ночи. «Поеду прокачусь», — без лишнего: без смайликов и точек.       Саске не было дома много часов, пускай на работу тот вышел бы только за полдень. Сигареты с подоконника пропали, в ванной по-прежнему горел свет, зато на кухне Узумаки обнаружил непочатую кружку остывшего кофе. Кажется, Учиха его не любил, но сделал, видимо, из особых соображений.       Несколько раз телефон в руках буквально скрежетал под давлением пальцев, кои думали наравне с головой. Наруто знал, что должен сказать и о чём перед этим спросить, лишь бы по-человечески купировать непреднамеренную детонацию, но делать этого он не собирался.       Ему ни в коем случае не было наплевать, как и не были безразличны задетые чувства. Если у Саске они работали на износ, то Узумаки свои растоптал в неизвестной канаве, а сейчас с отвращением обнаружил, что от них ещё что-то осталось.       День изо дня песчинки минут, отмеряемых длинной стрелкой часов летели и тормозили в зависимости от того, чего Наруто не хотел. Это злило до белого каления, но только первое время. В дальнейшем, когда рутину ты больше не страхуешь, а она на правах хозяина складывает тебя в оригами, остается только вселенская усталость, иногда выживающая из ума. Сегодня дурел, как ни странно, не Узумаки, а початые тысячи мыслей. Их двинул мерзкий тремор, бросивший в покое телефон и обративший всё внимание на пустой карман, в котором не осталось даже зажигалки.       Поход собирался недолго.       Выходя в подъезд, ключи Наруто нашёл на том же месте, откуда вчера их не стал брать Учиха, но, не успев провернуть металл в замке, прислушался к пламенным речам снизу. Голос нарастал, резонировал с нелепо окрашенными стенами, при этом без труда перебивался гулким стуком шагов по ступеням.       — Тварь поганая, а! Ну что ж ты лезешь, куда не просят, — бурчала бабка. Громко, чтобы слышали и соседи. Наруто, правда, она не замечала вовсе, стоило тому спуститься до первого этажа. Ей бы выговориться и достучаться. Саске, наверное, прав с описанием методов ведения сей войны. И не надо старухе отвечать — от синяка в углу едва разберёшь бессвязные мычания, которым придёт конец, стоит допить содержимое стакана рядом. — Вот, — гаркнула она, повернувшись к новому участнику разговора. — Ты отсюда? Заявление надо групповое от подъезда писать, — распорядилась женщина, но получила от Узумаки лишь хмурый взгляд, полный непонимания ту пару секунд, пока ноги не двинулись с места и не перешагнули тело отпетого алкаша. — Я щас в управляйку позвоню, где двери заваривать умеют! Заварят.       Наруто не смог вообразить, как это тело могло снять замок и до него физически подняться, но идея ему понравилась. Ни видеть летящей походки, ни слышать горькое признание в чувствах он больше не хотел. И хорошо бы заварили заодно дверь их с Саске квартиры. Вместе с кем-то из двух внутри.       — Иди отсюда, — бабка напирала, но трогать соседа не торопилась, оправданно брезгуя заплеванной куртки. — Люди ноги ходют ломают, вонь стоит!       От дома Узумаки отошёл уже достаточно далеко, потому не услышал, как дверь старухи, в конце концов, хлопнула, призывая подъезд к тишине. Женщина взаправду пошла к телефону, нашла нужный номер и дозвонилась по адресу с первого раза. Кто-то сказал бы: случайность! И лишь немногие знали, что случайности не случайны.       В магазин Наруто сходил неумолимо быстро. Там побродил по рядам, изучил состав батона от местной пекарни, а затем очутился на кассе без покупок и корзины, потому что в руке сжимал всё, что имелось, и то была даже не карта, а две мелкие купюры. Он увидел Солнце лишь на обратном пути, потому как то било в лоб, становясь всё ярче и ярче. Но светило не жгло, а теплело на коже, словно, заботливо согревая, сохраняло сердцу устойчивый ритм, освещая среди бела дня дорогу, по которой Узумаки с неохотой возвращался домой.       Закурил Наруто раньше пройденной половины пути, потому на перекрестке со светофорами, где качалось немного людей, остановился поодаль. Он следил за кляксой чёрного масла аккурат рядом с пересечением двух дорог. Машины переезжали её впопыхах, никто не обращал внимания, и ему вдруг вспомнилась мелкая родинка почти в центре яремной впадины Саске. Наверное, она была такой же ерундой, незначительной и безвредной, как его собственные отметины.       Он машинально потянулся к лицу и тронул давно заживший висок. Вроде бы в феврале Учиха обещал, что останется шрам… И прогнозы сбылись, только след был почти незаметен, едва напоминая о сумасшедшей зиме, оставившей столько рубцов, что локоть Учихи вряд ли вообще подходил этому безграничному списку.       Ходьба тихонько избивала ступни, а телефон оттягивал Узумаки карман, грозя стянуть штаны по тазобедренные кости. Парень флегматично тащил резинку обратно наверх, пока не замер во внутреннем дворе, с недоверием осматривая глянцевый белый металл.       На привычном себе месте под деревом стояла машина Саске. Опешивший мозг тыркал глаза, пытался вспомнить, видел ли её прежде, иначе как умудрился не заметить при выходе в магазин. Сам же Наруто к машине осторожно подступал, сверяя государственный номер с цифрами, давно забитыми в память. Так в отражении тонированного окна появились тело и голова, соединенные багряным куском. Покрытую жёлтыми синяками и наливными пятнами шею не очищало даже тёмное отражение. Пускай лишь одной своей стороной — она без стеснения повествовала о длительном акте насилия.       Машина оказалась закрытой, Учихи в ней не было, а прежнее раздражение пнуло Узумаки под дых, вспыхнув свежим гниением между рёбер. Номер Саске он взял из недавних, кликнул «вызов», однако вереница долгих гудков сбросила действие без ответа.       — Гнида, блять, — сплюнул Наруто, попав на покрышку. Высматривать стало нечего, курить не хотелось.       Остаток дня он грезил прикосновениями, от которых становилось тошно, колупал ногтем чёрный налёт в нише оконной рамы на балконе. Стоило пальцу застрять, Узумаки сжимал зубы и дёргал рукой, тревожа заусенцы, чтобы перевернуть ладонью к лицу и в сотый раз изучить чёрную пыль. Откуда в воздухе столько сажи? Почему пепел, принесённый в эту квартиру вместе с Наруто, в отличие от того, что хранилось здесь до его появления, сдувало напрочь? Уходящего Саске тоже сдувало, потому что Учиха перестал быть тем, кем был раньше.       Тёплый вечер нашёл постепенно. Небесная синева отяжелела фиолетово-серым пухом раздувшихся облаков.       Здорово, что балкон выходил к внешней части здания, иначе Наруто не нашёл бы места бегущим глазам, кои метались в попытке ухватиться за что-то новое, дабы и мысли в голове обновились. Он практически не замечал неказистых нарядов горожан, по которым, как часто бывает, не понять погоды на улице, но сейчас погода сотворила неповторимый шедевр. Медно-кремовый мягкий закат, плывущий от спрятанной линии горизонта к высотам бескрайнего неба, где за спиной, за крышей и верхними этажами сливался с холодным свинцом, ласково опуская на город крышку саркофага ночи.       От влаги вчерашнего дождя и остывающей потихоньку земли становилось всё более душно. Покинув зону окон, Наруто в сердцах хотел дёрнуть пивка или чего покрепче, но выпил только остывший на кухне кофе. Сморщившись вместо того, чтобы вылить это редкостное...       — Дерьмо, — показалось, что зазвонил телефон.       Звонок и правда летел по квартире, однако излучал его домофон, который открыл Узумаки, ничего не спросив. Потому, поняв это позже, он так и завис в коридоре с навязчивым ожиданием скорого стука в квартиру.       Дверь распахнулась с глухой претензией, вместе с которой через порог косо ввалилась объёмная коробка. Наруто поймал её почти руками, предварительно стукнувшись о картон грудью, но не успел он оттащить ношу к стене, как из того же просвета в лишённом лампочек подъезде появился Учиха.       — Вентилятор, — гнусаво выдавил тот, отпихнув коробку с прохода коленом и заперев тяжёлую дверь. — Разберись с ним сегодня, завтра жара.       — То есть… — Узумаки всё держался за картон, поверхностно следя за севшим на задницу Саске. Внутри бурлила необъятных масштабов трагедия, не имеющая на практике ни доказательств, ни объяснения, ибо сердце при ней оставалось на месте. — Сделаем вид, что всё в порядке, — риторически заключил он.       — Я отвечу на твои вопросы, — Учиха поднял голову, испытующе глядя прищуренными углями. — Если ты их озвучишь, — пришлось подсказать.       — А если не задам? Самому тебе нечего мне сказать?       — Есть кое-что.       Саске стянул кроссовки, по-варварски уперев те друг в друга, а после стукнул краем ладони по обувнице, с её только помощью поднимаясь обратно. Звонким ударом о столешницу брякнули ключи от машины. Кататься Учиха всё-таки ездил.       — Я ненавижу кофе, враньё, работу в три горба, чужие ценности, которые вынужден ставить выше своих, не имея на то причин, и множество разных вещей, потому что это нарушает привычки, вызывает стресс, пугает или попусту тратит время, — расщедрился на подробности Саске, механически загибая пальцы один за другим. — В итоге ты всегда понимаешь — я занимался ни тем, я жертвовал ради жертвы. Я страдал хуйнёй, — медленно он дошёл до коробки, разделившей их с Узумаки, и положил на ту руку, чтобы продолжить с большей философией в тоне, однако не в мыслях, злободневных донельзя. — Я ненавижу любовь, потому что не будь этой болезни в нашей комнате, я может сдал бы экзамены и не колупался бы в грязи в гараже, а ты знал бы, что такое нормальный сон и свойственные людям простые цели.       — Не суди чувства по частным последствиям. Я не хотел тобой болеть, хотя надеялся, что рано или поздно это принесёт благоприятные плоды. У меня много причин ненавидеть…       — Как видишь, есть такие штуки как «хочу» и «не хочу», — Саске казалось, что суждения Узумаки пошли не туда. — Но ещё есть понятие «обстоятельства», Наруто. Твоя влюбленность — обстоятельство. Моя авария — обстоятельство. Наше настоящее — тоже, ты можешь спорить, но обстоятельство. На которое повлияли мы оба.       Потолочный светильник изредка мигал, прерывая густой поток жёлтого света. Его сияние, как и блеск кожи Саске, казалось воспалённым, лихорадочным.       — Ещё я ненавижу слабость, заставляющую делать выбор, который не сулит мне фактической пользы. Я делаю его каждый день, потому что жизнь — не о приятном. Она о необходимом… И теперь у меня есть всё, как ты мог заметить. Но нет главного. Нет меня.       — Вранье ты не любишь, потому что сам заврался? — возможно и зацепившись за крайность, Узумаки сделал именно этот вывод. — Или потому, что быть слабым запретил себе сам? Ты же получаешь то, что тебе нужно, но не то, что твой «уже не существующий Ты» хотел бы получить. Потому ты отказываешься брать ответственность за эту реальность. За себя в ней.       — Ты говоришь сейчас о себе, — горько усмехнулся Саске, оторвав внимание от низа коробки и показав красные слезящиеся глаза. — Вся твоя релевантность зависит от меня. Каждые действие, желание или цель. Кто ты такой, если на деле — тень, человека, который не существует в этой реальности? О, я скажу. Ты резонёр. Искусный в способности селить смуту там, где был мир.       — Мир, — Саске сперва показалось, что Наруто хохотнул, однако, сквозь коробку туго проступило напряжение, смявшее картон под его ногтями. — Я бы сказал, что смуты без него быть не может. Что ты и есть эта смута, пришедшая в мой мир, сама того не заметив.       Человек так не улыбается. Так зло пожирает его из невыносимой тоски. И, пытаясь разорвать связь между зримым и слышимым, Учиха всё сильнее застывал на чужом лице, пока Наруто нагнетал.       — Смута рушит мир, тогда как мир борется со смутой. Знаешь как это называется? — Узумаки приблизился, несмотря на тяжёлую ношу в картоне. — Война. Друг с другом, но куда больше с внутренним устоем себя самого. С принципами, привычками, желаниями и целями. С чувствами, бессилием, тягой к добровольному признанию поражения. С согласием об уничтожении — как итог.       Саске обратил взгляд к потолку, болезненно сводя брови домиком. Наруто вдруг подумал, что если тот собирался заплакать, значит давил он не так, как планировал. Стоило уточнить лишь одно — единственное, что в эту секунду не давало покоя оставшимся чувствам.       — Неужели тебе настолько больно мне открываться? — от Учихи хотелось боли. Не глухой и непроходимой, а эпизодической и такой яркой, что если Саске не выбьет Узумаки пару зубов, так хотя бы Наруто выгонит его из тела. Чтобы ушёл, как положено — не ногами от разговора.       — Ничего ты не видишь, — поджал губы Учиха. — Как я мог не открыться, если ты уже меня распял, Нару?       Миновав что-то честное во фразе желчно накапавшей ложью, Узумаки не фыркнул и не дернулся с места. Раз уж в нём видел монстра Учиха, кем же сам он смотрел из зеркал…       — Ты помнишь что я сказал? — губы Саске дрожали, пока, повторяя, он беспомощно выдыхал. — Я люблю тебя. Но тебе ведь не это на самом деле было нужно.       Теперь Наруто оттолкнул коробку, позволив той облокотиться о стену. Рука молниеносно порхнула Учихе за спину, но сжалась на воротнике с такой силой, что передняя часть толстовки в мгновение ока его придушила.       — А что мне нужно, м? — вкрадчиво прошипел он.       Узумаки дёрнул ноздрями столкнувшись с остаточным запахом спирта. По-прежнему Саске смотрел только наверх, щурясь в яркой прихожей. Жалким в квартире было многое: старые обои, сколы на косяках и скрипучие полы, особо ветхие на пересечении комнат. Однако ничто не смотрелось столь же убого, как сейчас выглядел он.       — Секс.       — Думаешь, без твоего хера мне сидеть не на чем? — посмеялся Наруто не от души, а с истинным отвращением к слышимому. — Ты прав, тут не сексуальная травма, родной.       — Асексуальность моя травма, если она когда-то мешала. Но ты сказал, что любить, значит хотеть во всех направлениях. Я хочу тебе это дать. По собственной воле.       — Ты уже отсосал мне по собственной воле. У пузыря с водярой тоже не постеснялся взять за щеку. Курева оказалось мало? Ещё хочешь?       — Тебя, блять, хочу, — лопнул Саске, пихнув Наруто от себя и, наконец, нормально вдохнув. — Потому, что всё между нами было по собственной воле. Стоит на тебя не оттого, что я сломался. А потому, что люблю тебя, дегенерат.       — Это…       — Бесконтрольно, блять, да. Но меня устраивает.       Секундное замешательство со стороны Узумаки дёрнуло Учиху обнажить во взоре опаску. Всё бы ничего, но, уверенно заглянув в чужое лицо, он обнаружил пристальное внимание голубых глаз на своих. Съедающее и прошивающее насквозь.       — Теперь можешь задать свои вопросы, — шёпотом сорвалось с сухих губ.       Бешеная хватка сковала шею Саске вновь, толкнув Наруто сначала вперёд, а затем шагом назад, увлекая Учиху следом. Он не собирался разжимать похолодевшие пальцы, пока Саске не стиснет его меж стеной и собой, но тот уже ухватился за бедра, за резинку штанов и за самые кости, едва понимая, насколько поддатым остатки алкоголя делали его до сих пор.       Вслепую ринувшись навстречу, Узумаки сильно стукнулся зубами о чужие и коротко шикнул, распоров край губы. Язык мазнул по крови, чтобы коснуться языка Саске, растирая привкус железа сквозь слюну и рваные, жадные попытки поглотить нечто большее.       — Решишься на то, чего хочешь? — выдохнул он в сладкий рот. — Сделаешь меня своим?       И от холода, и от боли телу свойственно трепетать. Учиха, как кукловод, при желании делал с ним что хотел. Но только от томности и тишины его голоса вдоль позвонков бежали грёбаные мурашки.       — Ты всегда был моим.       Наруто сказал бы, что, не знал лишь потому, что всегда хотел это в первую очередь слышать. Быть названным или позванным. Оставаться собой в руках криво ступавшего Саске, самого не понимающего кто движет его расстроенным сердцем. Руки Учихи безошибочно били по слабым местам, держали руль тяжеленной махины, летящей по трассам и перекрёсткам, но становились удивительно непослушными, когда дело касалось ласки с живым человеком. Они двигались неумело, пальцы сжимались на коже, то щекоча, то впиваясь по самые ногти, а следом вздрагивали и едва заметно перемещались вдоль стана, пытаясь найти единственно устойчивый ритм, в котором сольются с дыханием Узумаки и перестанут болтаться придатками к заведённому телу.       Так же двигались ноги, цеплявшие друг друга до самой спальни, где подкосились, роняя Учиху на кровать. Аналогично метались прикрытые глаза, чёрным жемчугом сверкающие под слоем красноватых век. Человеку ничто не подвластно вечно, о чём он забывает ежедневно и самоуверенно.       — Будет больно, — уверял Наруто скорее себя, однако Саске ни черта не мог сказать о боли, которую тот имел в виду. Тумбочка со стороны Узумаки скрипнула, на незаправленную кровать рухнула смазка, и тогда вопрос Учихи немо выскользнул из головы, а Наруто пояснил слишком честно, будто леской потянул по оголённому нерву. — К боли невозможно быть готовым.       — Ты приближаешься к ней семимильными шагами.       — Моя жопа как-нибудь справится, ты не волнуйся, малыш.       — Малыш? — лучше бы Наруто не смотрел, как закатились чужие глаза. Трусы вдруг показались узкими, тесными и ужасно горячими, но, прежде чем приспустить их вместе со штанами, Узумаки кивнул в сторону тюбика смазки, стараясь не акцентировать внимание на позе, в которой Учиха лежал покорно и смирно, будто умер во сне, но с утра продолжал говорить.       Замешательство обезоруживает. Так Наруто не заметил движение — короткое, чуточку злое, в котором Саске подскочил, хватаясь за чужие щеки и почти прижимаясь губами к губам Узумаки.       — Хочешь трахнуться? Не тяни, — порывисто шепнул он.       — Чтобы ты переложил ответственность на меня? — отозвался Наруто, лелея почти неосязаемую попытку сократить ничтожное расстояние, полное затаённого вызова.       — Почти.       Корпус клонило всё ниже — ближе к ключицам Саске, лишь бы ткнуться в горячую кожу носом. Запах Учихи становился насыщенней, бил по рецепторам странной терпкостью, будто лёгкую мяту с поверхности его клеток пудрили дубовым мхом. Тогда Узумаки и притормозил.       Царапнув резинку штанов, пальцы с давлением потянули те вместе с трусами. Материя прилипала к ягодицам, обтягивая таз, но куда сильнее — к члену, набухшему и упрямо давящему сквозь складки. Терпение лопнуло раньше, чем Наруто понял, что таковое вообще имел, тогда он резко отпрянул и сорвал всю сковавшую мышцы ткань спешным движением.       Его толчок в плечи Саске ощутил словно ветер. Рухнул Учиха мягко, ударяясь о матрас с подушкой пером, приземлившимся на газон, и в затянувшейся тишине появился звук — неявный, почти мысленный, однако вылепленный из воздуха точной интонацией звучащей редко, дикой усмешки. Она не прорвалась наружу, не разрезала рот, но в теле Учихи что-то хищно дрогнуло, словно в груди у него свернулась кошка и резко выгнула спину. Наруто это почувствовал всем телом, кожей, даже подушечками пальцев, когда перекинул ногу через торс Саске, выгибая собственный позвоночник.       Сев чуть выше паха, он не позволил Учихе разрушить контакт, требовал не отводить зачарованного взгляда от блестящей красной головки, прижавшейся к вздрогнувшему животу Саске. Тот лишь поднял бёдра, подхватывая Узумаки как часть организма, и с ломотой в пояснице Наруто ощутил меж ягодиц касание тяжёлого члена. Движения напоминали партию, поочередные удары ракеткой, будто тот, кто совершал удар крайним, забирал власть — без вопросов и без увёрток.       Смазка чавкнула глухо, но в тишине это короткое чмоканье прозвучало приглушённым стоном. Чужим, сорвавшимся с глотки комнаты.       Наруто размазывал её медленно, надавливая пальцами на кольцо мышц, будто хотел вжечь в память каждую складку, исчезающую под касанием бездумных мазков. Та же вязкая жидкость легла и на член Саске, обволакивая ладонь скольжением, сбивая ритм и лишая сцепления с плотью.       — Скажи… — выдохнул Узумаки. Он наклонился, чтобы вслепую найти чужой рот, но поцеловал без ошибки, с нажимом — с лёгкой злостью, пронизанный едва уловимым хрипом между дыханием и желанием.       Скажи, почему так дрожишь, — отразилось вопросом в карих глазах. Грудину же Наруто стянуло неровным выдохом, позволяя Учихе избежать лишних слов возвращением к поцелую. Задрожала она не от мягкого ответа Саске, не от тёплого кончика языка, уколовшего жадные рецепторы, а от медленного движения ниже — внутри, с которым потянулась плоть.       Входил Учиха, как сквозь камень — упрямо, миллиметр за миллиметром, споткнувшись в тесноте о тепло, однако двигался вовсе не он. Это Наруто не только опускался сквозь рвущую боль, мелко вздрагивая, но и держал Саске под собой будто сталью.       В свою очередь Учиха не нашёл рукам лучшего места, кроме как сдавить кожу талии в крупные складки, что перекатом приблизились к бедрам. Крайняя плоть натянулась под напряжением мышц сфинктера, но вскоре перестала волновать за появлением надрывного и тихого скулежа.       — Терпишь, — прошептал Саске в чужой подбородок.       — Правда? — прохрипел Узумаки, хватаясь за простыню. — Я с ума схожу.       — Как сходишь, возвращайся.       Волосы на затылке дёрнуло вверх, вырвалось из лёгких ни то цыканье, ни то краткий взвизг, — тут же костяная хватка разжалась, гибким скольжением вдоль позвоночника возвращая пятерню Учихи на прежнее место. Боли хватало сполна, — понимал это Саске далеко не сразу.       Проникновение становилось запретно глубоким, что стало ясно по коснувшимся паха бёдрам Узумаки. Тот не тянул одеяло на себя, не требовал фрикций, однако мягкие толчки скорее щекотали через внутренность душу, нежели растягивали стенки кишечника медленно выходящим из тела членом.       — Открой глаза, — трепетно попросил Учиха.       Наруто не открыл. Лишь слегка разлепил ресницы, позволив влажным капелькам блеснуть между век.       — Тогда давай так, — собирался озвучить Саске, но выдохнул эту пару слов на пределе, ощутив, как обхватил его вакуум вокруг головки.       — Хочешь меня? — зло укусили губы. Наруто мазало наяву, покуда боль вызывала ужасающее восхищение способностью тела чувствовать Саске доступным — на уровне плоти. — Не тяни!       Потемневшие радужки крупных небесных глаз исподлобья выстрелили меж антрацитовых. Ровный нос Саске показался Узумаки чуть сморщенным, губы припухшими, а бледную кожу щёк залила краснота.       Его перевернули так же быстро, как член Учихи выскользнул, проехав вдоль ягодиц. Ладонь ухватилась за плоскую грудь, неумело сминая меж пальцев сосок, и член вошёл снова, разводя стенки случайным мазком по простате.       — Да ты издеваешься, — с хриплым хохотом перешёл на стон Саске, сквозь натужную боль прикоснувшись лбом к чужому плечу. В ответ Наруто ухватился за длинную тёмную чёлку и без памяти потащил на себя. — Течная сука…       — Не утони.       — Не утону, — кивнул Учиха, полосуя зубами кожу. — Прогнись сильнее, хочу быть ближе.       — Ты буквально во мне, — поперхнулся Узумаки, как попало смазав тягучую каплю слюны в уголке рта.       — Мне тебя не хватает.       — Хватит, — Наруто замычал, правда звук его голоса скорее походил на скулеж обласканного щенка.       Хватило его действительно всего на пару толчков, и, если Саске покорно вошёл во вкус телом, то Узумаки тело подвело, стукнув локтями о матрас и уронив грудью на мятую простынь. Угол движений внутри изменился, отчего горло на редкость запершило раздираемым и все никак не озвученным предложением вымыть, наконец, из полоумной бошки даже тени сомнений, вытрахать из памяти каждый гребаный день, проведенный на виселице с пяткой в петле.       Боль, какой бы та не была, выдворяла Наруто из натянутой оболочки, с эндорфином и потом подбрасывая затосковавшую душу то к смятой подушке, то к ритмично соприкасающимися с чужим пахом ягодицами. Качало его лишь в ощущениях, ибо бедра Наруто Саске держал безапелляционно — гипсом, хрустящими под бурей эмоций.       — Потерпи, — шепнул Узумаки, стараясь нащупать щёку беспокойно дышащего Учихи. — Ты не представляешь, что для меня значит быть под тобой.       — Принимать меня, — едва слышно поправил Саске, теряясь в светлых волосах.       — Потому что ты предложил себя сам?       — Потому что бестолку игнорировать твои желания…       — По-прежнему только мои? — замерло движение тел. Остановилось всё на коротком оскале Наруто, вдруг перевернувшегося на бок. Смотрел тот в самую суть, пронизанный отвращением, как показалось Саске, однако без ярости; скорее с сожалением к тому, что не мог снова слышать. — Не заставляй меня вспоминать, кто кому строит реальность.       Учиха принял его перемещение, распял по рукам, уместившись меж ног, потому что иначе сказать было страшно.       — В твоей я существую тем, кто движет тобой, но не тем, кто движется вслед за тобой.       — То же, что и прекратить ловить только физический кайф, да, Саске? — усмехнулся Наруто, остро цапнув Учиху за ягодицу. — Вот тут зудит, поэтому ты так стараешься. А зудит потому, что тут, — ткнул он указательным пальцем в лоб. — Ох как Болит.       Тот, кто ринулся вниз, хватая зубами мягкую плоть губ, кто двинул языком по ряду чужих зубов, мог быть где угодно уже как семь лет, но оказался он во тьме постели, околдованный бархатом непоколебимой души и закованный руками сухими, истертыми, чьи заломы не порвать, а суставы не переломить.       Саске в жизни бы не признал, что был заперт внутри многоликого бога; что был Богом для сущности, превосходящей его по терпению — по терпимости. Однако Саске признал. Он был заперт внутри многоликих зеркал и, разбивая каждое, верой и правдой, чурался отражений, покуда тех становилось как голов у Гидры — в десятки раз больше.       — Остынь! — зашипел он, скрывшись носом во влажных волосах на виске Узумаки. — Расслабься. Расслабься, блять, Бога ради…       В ушах звенело перебоем ранних деревенских колоколов, коих Саске, наверное, в жизни не слышал. Перед глазами текли струи мягкой холодной воды, полнящие горные ручейки где-то на высоте пары тысяч метров над уровнем моря. Этого Учиха тоже в жизни не видел. Всё, чего ему доставало, кипело внутри одного человека, придавленного собственным телом к матрасу, щурящегося оттого как волосы на затылке мучительно драло чужими пальцами.       — Быстро ты, — тихо заметил Наруто, слегка сжимая колечко мышц вокруг пульсирующего спермой члена.       — Заткнись, — Саске просил без каких либо сил.       — Чтоб мне так же кончить.       — Тебе много не надо, — усмехнулся Учиха, вяло проведя пальцами меж склеенных животов. Липкая теплая смазка потянулась за ними тонкими струнами, остывая так скоро, что прикоснувшись к коже вновь, пробудила лёгкую вереницу мурашек. — Но даже сейчас пытаешься сожрать меня своей задницей…       — Выебать, — поправил его Узумаки, рвано схватившись за шею и уткнув Саске губами в свои.       Хлюпнув меж ягодиц, сперма небольшими сгустками засеменила вниз. Учихе нравилось прежде занимать лишь одну сторону кровати, чтобы неделю, а то и две спустя незаметно переползать на другую. Стирки он не любил, не находил в себе соблазна в одиночку развешивать простыни по сушилке, дабы после из груды заломов и складок формировать стопки, которым удастся пролезть хоть в какой-нибудь ящик. Теперь Саске вспоминал всё чаще, что жить с кем-то — вовсе не то же, что жить одному.       Бёдрами Узумаки размазал вытекшее семя по кровати, а согнутые в коленях ноги уместил черт-те как, однако целенаправлено сцепил замком за спиной Учихи. Фрикции потеряли темп, Наруто тянуло быстрее, хотелось глубже, а рука невольно скользила меж тел, то сжимая, то мягко оглаживая сочащийся смазкой член, но Саске в его новой картине мира на сей раз досталась вторичная роль.       — Слезай и нагибайся, — зло повелел Узумаки, нетерпеливо двигая бедрами снова и снова по направлению к безучастному члену. — Ты меня гладить пришел? — зубы коротко стукнули по кровящей губе Учихи, выдавив из Саске тихий, но крайне болезненный стон. — Ясно, почему скорострелы не в чести. Вы дело до конца не доводите.       — Заткнись, — Учиха сгорел. Зарычал, вцепился во вспотевшую глотку, надеясь действительно придушить. — Ты мешаешь, блядь.       — Трахаться со мной мешаю? — неудовольствие душило нехуже, отчего Наруто краснел куда стремительней. — В следующий раз не кончишь ты! Будешь плеваться и ебальник мне разобьешь, но не кончишь, потому что придёт справедливость.       — Не будет следующего раза, если пиздак не закроешь.       Толчки глубже становились грубее. Сблизив чувство яви с заслуженным, спина изогнулась полукругом как колесо Сансары, меняя угол чертовски верного проникновения.       — Ты не трахаться мешаешь, а работать. Мешаешь спать. Мешаешь жрать. Теперь трахнуть тебя нельзя так, как хочу того я, блять! — выдохи Наруто оборвались, встав у той же глотки, за которую ни то тащила, ни то топила крепкая рука Саске. Тому не хотелось лить морали и в ней же купаться, но Учиха забылся, потеряв суть процесса и зависнув на краснеющих белках, нервозно дрожащих в закатившихся глазах. — Хоть двадцать раз я кончу в твою грязную жопу, мир не будет вращаться вокруг тебя. Даже если ты кончишь всего раз, Наруто. Ты двигатель, но не система!       Именно в этот миг лужа тягучей смазки перемешалась с горячим семенем. Кончил Узумаки, необычайно мокро, а Саске дрожал над ним, не понимая, хочет ли дойти до оргазма вновь. Губы вздрагивали, улыбались, пока алое лицо под ними возвращалось вниманием в мир.       — Мне хочется… — шепнул Учиха, однако щёку ошпарило кипятком. Рука Наруто опустилась на кожу плашмя, ребром угодила по челюсти, и, не успел звон в ушах стихнуть, как Узумаки, резко оттолкнувший тело над собой, передумал добивать кулаком и стремительно выскочил из кровати, скрываясь за дверью. Примерно тогда он понял, что морда у Саске красивая, но на работе никто не заметил бы разницы. Стоило бить.       Длительный выдох Учиху проел паразитом, подчиняющим мозг. Он вытерся краем простыни, залитой смазкой из тюбика, однако в неменьшем объеме естественной, словно Наруто и впрямь опьяняло одно присутствие в постели Саске нагишом. Стащил белье Учиха вместе с подушками, что на полу развалились частями огромного немногочисленного конструктора, разбавившего беспорядок в аскетизме квартиры. Брякнули чем-то штаны, стукнувшись о столешницу прикроватной тумбы, и оттуда вывалилась зажигалка, отлетевшая к плинтусу под окном.       — Блять, — вырвалось из желудка, курившего мысли о сигаретах всю ночь.       Пачка нетронуто оставалась в кармане, пока Саске склоняло к местам персонального заточения. Вряд ли Наруто его поминал, не найдя той с утра на балконе, вероятно Узумаки сразу же проклял, как страстное сообщение, обещавшее напомнить периоды юных поездок, так и жизнь в её красочном воплощении рядом с Учихой. Однако нечего было терять. Глупости несусветные в этом, а до прежней ночи — действительно будто нечего.       Дверь ванной хлопнула громче прерванной тишины в голове. С ней же Наруто вынес из комнаты влагу, утерев ступни о липкий линолеум жаркого коридора.       — Иди нахуй, — оборвал он, едва появившись в спальне и поднимая одежду с пола. — Мешать не буду.       — Вряд ли у тебя это когда-то получится.       Узумаки засмеялся, коротко и горько обнажив ряд зубов.       — Хах… — не поворачиваясь, чётче озвучил он, но в следующий момент со стороны Саске в череп прилетела мятая пачка сигарет, спутав сознательный довод, уже вертевшийся на языке.       — Раз нахуй вместе пойдём, веди.       Повёл ли Наруто или, окончательно обозлившись, ушёл с концами, Учиха гадать не стал. Тот сначала исчез из спальни, захватив штаны да футболку, после чего хлопнула в прихожей тяжёлая дверь.       Идти ему некуда, — мелькнуло в сознании Саске.       — Не к кому, — шёпотом поправил Учиха.       Боже правый, так мысль сия грела душу. Болезненно и неверно, как смерть отца, изводившего, но кормившего долгий век всю семью. О нечто подобном когда-то рассказывал ещё юный Суйгецу.       Прежде всё касалось яснее и никогда не откликалось в сердце спазмом вокруг штыря. С прежним пора завязывать.       Далеко Узумаки не ушёл. Спустился на пролёт по ступеням и, не совладав с собой, искренне вдарил кулаком по стене. Под местом касания глухо лопнул пузырь, оттого слой старой краски раскололся на части, хлопьями осыпаясь под ноги.       Обутым, если Наруто был, то не на дальний путь. Летние тапки Учихи хороши для зала, неплохи для походов на пляж да и по улице пройтись в знойный день, должно быть, приемлемы, однако грядущая ночь просит теплой устойчивой обуви. Шнурков, толстой подошвы, чтобы если идти — сразу в каньон, к обрывам, где галька роняет человека с большой высоты.       — Любишь ты драму, — вычурно прозвучало за спиной. Если б ни гробовая тишина подъезда, за хором собственных мыслей Наруто не заметил бы появления Саске.       — Не драму, а несформерованного хуесоса, — голос смолк, но Учиха продолжал молчать в ожидании продолжения. Наруто это понял, потому, чуть погодя, озвучил то, чего даже вспоминать не хотел. — Ответишь на вопрос?       — Надави мне на больное, — кивнул Саске.       — Я мешаю твоей жизни?       — Спасибо.       Приподнявшись с холодной ступени, Узумаки перехватил окурок другой рукой.       — За сигареты, — двинулся он лоб в лоб, остановившись только тогда, когда под костяшками кисти хрустнул ровный нос. Учиха тронул переносицу, пальцами проходя под ноздрями. Кровь капнула резко, побежав к верхней губе, где смешалась с каплей слюны и окрасила уста алым. Он не мог наблюдать, как нещадно трясло Узумаки, как спрятались голубые глаза, а рот Наруто озвучил тихое. — И за всё остальное.       Крови стало в избыток, та капала на пол, создавая узор, пугающий шибко внимательных при выходе из подъезда детей. Лопнули не только сосуды Учихи, но и часть осознания, говорившая о том, что было внутри него, и о том, что было внутри Узумаки, а потому в ответ гнусаво выскочило лишь одно:       — Полегчало?       — Где ты был ночью?       — Пил.       — И о многом наговорил, — согласно кивнул Узумаки. — Я знал, что легко не будет, но теперь вижу, что нелегко тебе только со мной.       Он снова опустился на ступени, прикурив сигарету из другой — мятой пачки, кою положил по соседству, отметив, что сигарет в ней меньше с прошлого дня не стало. Учиха трогал её как минимум дважды, но ни разу не прикоснулся губами к тому, что внутри. Сигареты — равно запах и лик Наруто. Пепельница — как второе имя светловолосого парня. Пепел.       — Знаешь, сейчас я скажу то, что не должен тебе говорить… Но я скажу.       Саске хмыкнул, напоминая ободранного павлина, чей дух не ломали, поскольку нечего было ломать, но тот по-прежнему уверен, что до-завидного стойкий.       — Ты не выберешься. Уже нет, — тихо поделился с ним Наруто, глядя перед собой, так же смотря чуть под ноги, однако никуда, где мог бы натолкнуться на кусочек тела или одежды Учихи. — Правильной можно сделать только неверную ситуацию. Пережить её, избежать повторения, как тебе угодно. А наша нормальна.       — Воистину сумасшедшая речь, — бросил окурок Саске. — Нормальная для кого? — уголёк несчастливо замерцал, касаясь холода бетона и катясь вдоль ступени, пока не слетел в проём. — Для тебя, наверное? Или для людей, у которых есть семьи, друзья. Жизнь не в кредит.       Наруто не понял, кто толкнул кого первым. Он привалился спиной к полу, опираясь на локти, после того, как пыльной подошвой кроссовка пихнул Учиху точно в колено. Губы, коих всего секунды назад касался горький фильтр сигареты, скривились в одночасье — попал Узумаки в незаживающий шрам.       — Смирись с этим, Саске, — упрямо выдавил Наруто.       — Я давно это сделал.       — Нет, не сделал, — вопреки темнеющим под глазами Учихи синякам, жжение в собственных зенках Узумаки ощущал грузом ответственности, которую высказать мало. — Будь тем, кем ты стал, и прекрати искать этому оправдания. У всего есть будущее.       — Я твоё прошлое.       — Ты — моё настоящее, долбоёб!       Миновав чрезмерно длинную паузу, Саске вздохнул с непередаваемым отчаянием в голосе и ровно так же присел рядом, спрятав лицо меж разведенных коленей.       — Как в тебя можно было влюбиться?       — У меня к тебе тот же вопрос.       — Ко мне-то, — выскочило глухо, несмотря на высмеивающий в голосе задор.       — Да. Потому что не имеет значения, с кого это началось. Чувства, бля, — тронул грудь Узумаки, варясь в многозначительной тишине. — Они не убьют, если ты надеешься с ними покончить. Но мучать будут до клиники.       Саске молчал неспроста. Пока согласен с каждым грёбаным словом, говорить что-то — злая привычка. Его жутко тошнило ни то с похмелья, ни то от выкуренной сигареты, что осушила рот и засела першением в глотке.       — Да? — уточнил Наруто, заставив Учиху как-то нервозно приподнять голову. Однако говорил Узумаки уже не с ним, тот прижимал к уху телефон и, почти не меняясь в спокойном лице, мелко пощипывал волосы на виске. — Прими мои соболезнования, — тихонько переменился он, закусив край губы. — Я приеду. Привезу что-нибудь в течение часа, ладно?       Возможно, Наруто хотел, чтобы у Саске ёкнуло сердце; возможно, хотел, чтобы ёкнул Учиха целиком, столбенея и падая вниз по ступеням. Ничто не имело значения, ведь больше всего Узумаки не хотелось молчания.       — Я ухожу, — коротко сообщил он. Не так, будто ждал одобрения, а ясно давая понять, что только ставит в известность.       — Нельзя убегать от проблем, — таки подал голос Учиха.       — Нагато умер.       — Откуда мне знать это имя?       — Конан звонила, она… Была коллегой, которой не было на меня наплевать. Нагато её муж.       — Вали, раз не было наплевать, — уста Саске сковала злая усмешка. Обиженная, если вглядеться чуть пристальней.       «У тебя никого не было? Ты видимо их просто вспомнить не мог, как на мне повернулся», — шипело под кожей, разъедая отверстия пор. Так принято рыдать малым детям, как пенилось что-то в ноздрях Учихи.       — Отпускаешь? — на этот раз Узумаки спрашивал неспроста, однако снова колол черт-те как, норовя распять на кресте собственных ожиданий.       — Я тебя никогда не держал.       — Да неужели… — несогласно раскрыл рот Наруто, правда Саске бесстрастно поднялся и, зацепив ладонью пачку чужих сигарет, пошёл прочь.       Он сгинул первым, потому что подниматься всегда оказывалось больнее, чем смирно сидеть. Потому что, спускаясь, Учиха вынужден был принять тот факт, что придётся опять подниматься. Ему не приходилось жить на первом этаже никогда, но в этом были свои несравненные плюсы.       — Не упади, — ядовито отправил вслед Узумаки, уже не размышляя, опоздал ли он с назиданием, или Саске его по-прежнему слышал.       Нельзя убегать от проблем. Это свойственно человеку, забывшему свои силы, уставшему от пути и сдавшемуся во власть «будь, что будет». У Наруто не осталось причин вычеркнуть себя из списка подобных, однако и вносить себя в список он не хотел.       Время диктует нормы, оно же расставляет приоритеты, напоминая вновь и вновь человеку сдавшемуся о скором и неизбежном — о его неспособности, при всем желании, упустить свою жизнь. Вернувшись за курткой, Узумаки притормозил в прихожей. Денег практически не было. На такси не уехать, а всякий общественный транспорт при лучшем раскладе совершал свой последний рейс. Ключи от машины невзрачно сверкали царапаными гранями, лежа на той же полке при входе, обнятые теменью комнаты, нетронутые хозяином, загремевшим на кухне спиртным.       — Саске, — в последней надежде позвал Наруто, слыша, как слетела жестяная крышка со стеклянной бутылки.       В тиши прошла секунда, за ней — пара новых, однако Учиха не вышел и слова в ответ не подкинул.       — Ушёл, чтобы выпить? — громко съязвил Наруто, едва держа за рёбрами тягучую нефть, пропитавшую лёгкие да попавшую в сердечные артерии.       Или выпил чтобы уйти. Оттого, должно быть, куртку Узумаки сорвал вместе с маленьким крючком, звонко стукнувшим о полку для обуви, и, нащупав в кармане немного мелочи, тотчас растворился в подъезде.       Вечерело по сей момент, хоть солнце давно опустилось за горизонт, а его закатные лучи растворились по плотному куполу темного неба. В куртке Наруто не нуждался, тепло асфальта и городского бетона по-прежнему грело кожу, однако в куртке не просто лежали деньги, в ней было то, чего не осталось ни в одной части тела, — гарантии истинного выживания. Ощущение сплоченности с обстоятельствами, какими бы те не предстали.       На последнем автобусном рейсе, доступном для тех, кому бестолку совершать пересадки, не было почти никого. Сидел Узумаки у выхода, впрочем иступлено наблюдал за окном через место, норовя рассмотреть в дали за фонарями, в той тёмной глуши отшиб и частного сектора нечто большее города, человеческого перемещения и грядущих перемен. Изменения до боли знакомо полнили его только внутренне, потому не затрагивали ту часть мозга, что говорила о них, как о старом, как о том, чего не стоит бояться; а сейчас, вспомнив о Конан, к которой неспешно несло по маршруту автобус, Наруто понял, что перемены окружали их каждый день.       Вдоль по улице, монотонно переставляя ноги дальше от остановки, торопился Узумаки к одному из типичных заборов. Там, за поворотом был ещё поворот, от которого нужно пройти всего тройку минут да остановиться у треснувшей пары ступеней.       По началу весны, сектор на улице переполняло талой водой. Люди строились на низине, по старинке не досыпая гравия, отчего с проезжей части, обделённой ливнёвками, как весь в целом город, неконтролируемо текло много грязной холодной воды. Конан рассказывала об этом, когда сидела по правую руку за стойкой ресепшена, тогда же, наверное, она объясняла, как Нагато заливал вокруг участка отмостку, чтобы та им ни разу не помогла.       — Наруто! — улыбнулась девушка, опухшим лицом встречая не открытую дверь калитки, а Узумаки за ней. — Прости меня, ради Бога.       — С ума не сходи, я закрою, — пришелец обнял её, мягко зарываясь носом в убранные волосы, и медленно оттеснил от замка, за который деревянные пальцы Конан уцепиться были не в состоянии.       — Чай на столе, на беспорядок мой не смотри, ладно? Я приберусь завтра, ох, Наруто… — уже в прихожей взялась за лоб девушка, сильно сдавливая ладонями слезящиеся глаза. — Завтра, всё завтра…       — Конан, — попросил Узумаки.       Девушка обернулась, в растерянности окончательно теряя лицо. Не было у неё сил держать его дольше приветствия, не было и сил прихорашиваться к этой встрече. Янтарные глаза сверкали при тихом освещении пугающей глубиной. Влага в них освежала багряную красноту, оттого смотреть Наруто становилось всё тяжелее из потаенного страха погрузиться в диаметр чужих зрачков.       — Сядь, пожалуйста, — добавил он мягче. — Хоть куда-нибудь. Я все принесу.       Выговаривалась Конан долго, первое время ухватившись за кружку чая крупно дрожащими ладонями. Похоронила мужа она только утром, а к вечеру уже не понимала, хоронила ли его, или в могиле по ошибке оказалась сама.       — Этот дом — его наследство, — пусто завещала она, медленно качая ступней вдоль мягкой обивки кресла. — Я ещё девчонкой была, когда матушка жила здесь. Тоже болела. Тоже рак... Я тогда ведь заметила, что по наследству эта зараза активно идёт, но у них всё по женской линии…       Губы Наруто не успевали обсохнуть, как он прикасался к ребру чашки снова, лишь бы молчать и дать Конан желания продолжать. Есть горе, у которого начала не сыщешь, потому обсуждать его можно без тени сомнений, со злом и отчаянием, разбивая носы и калеча собственные руки. Есть и другое. Воплощённое в опустевших женских глазах, давно примирившихся с неизбежной утратой, но именно этим днём потерявших всё без остатка на веру.       Своей семьи Узумаки тоже лишился. Не помнил когда, не знал и как именно, потому, наверное, никогда не болел у него этот шрам, и Конан он посоветовал бы то же — смирись, не цепляйся за то, чего нет, если получить это ты при любом из раскладов не в силах. Но кем же тогда был Учиха? Ошибкой выжившего, не иначе.       — Я тебя от дел оторвала, да? — всхлипнула, улыбаясь, Конан. Только сейчас Наруто понял, что, рассказывая о махоньком доме, девушка то и дело утирала с щёк крупные слезы.       — Я рад, что закончил с ними раньше, — неловко улыбнулись в ответ. — Мне бы хотелось, чтобы сильная Ты сегодня выпустила всё из рук.       Тут Конан и разрыдалась. По-человечески просто с нервным и тихим воем.       — Это не наказание, Конан, — отставил чашку и приземлился рядом с ней Узумаки. — Веришь в Бога? — он гладил тёмные волосы, опрометчиво позволяя прижать мокрое лицо к серой футболке. Девушка не дала ясного ответа, разве что дрогнувшими плечами говорила, что верила в кого угодно, если эта вера возвращала ей мужа. — Он всегда забирает лучших, такие правила…       — Лучшим он был для меня, но ушёл ото всех сразу.       — Всё когда-то нужно отпустить и не просить возвращения. Даже людей. Я рядом, слышишь? — вздохнув из неудобной и скованной позы, Наруто отклонился к спинке кресла, чтобы подлокотник, на который он сел, не впивался меж ног особо жёстко. — Тебе нужно время, а пока я рядом.       В доме вновь становилось тихо. Всюду ненавязчиво, но весьма узнаваемо пахло взбешенной пылью, несмотря на зримую чистоту. Тот беспорядок, которым Конан нарекла выдвинутые ящики и несколько бесхозных вещей, картины не рушил точно так же, как нисколько в доме с прошлого посещения не менял.       По приезде сюда Узумаки не обратил внимания на нечто большее, что вместе с женскими слезами и стонами бродило по комнатам осторожной поступью. Быть может, дух Нагато сходил по деревянным ступеням, проходя путь от спальни до кухни с гостиной. Если он с ними так прощался, тогда Наруто не хотел бы мешать ритуалу, однако Конан просила его приехать. Считала, что именно Узумаки среди всех названных и неназванных близких оказалось место сегодня здесь — рядом с ней.       — Как твои дела? — вдруг поинтересовалась девушка, отпрянув от потемневшего пятна на футболке.       — Точно не хуже твоих.       — А работа? Нашёл чего?       — Ищу, — соврал Наруто, машинально коснувшись телефона через карман. — Есть несколько вариантов, собеседования уже назначили.       С вопросами Конан решила не наседать. Спустя, может, пару, а может десяток минут, грудная клетка успокоилась под стуком ровного сердца, и Узумаки отсел, взявшись за ручку уже остывшей чашки.       На душе скребло серпом, но, вместе с тем, девушке стало на толику легче, как часто бывает, когда слезам дорога прокатана, а слёз не осталось. Теперь же она заметила в госте напряжение, вызванное не ей, не домом и не именем ныне усопшего человека. Торопливость движений и скованность позы не терялись на фоне собственных мыслей. Наруто едва заметно подрывался на каждом глотке, будто всё это время он ждал звонка.       — Ещё чаю?       — М? — вздрогнул тот, резко переводя бессознательный взгляд в сторону долго молчавшей Конан.       Ею замеченное всегда подтверждалось.       — Если тебе нужно домой… — понимающе начала девушка, как Узумаки уверенно перебил.       — Нет. Я останусь.

***

      Он фанатично умывался холодной водой, в конце концов разогнувшись и оказавшись нос к носу со своим отражением. Капли, встретившись на подбородке, придавали картине остроты, а коже — скользящих прикосновений. Такой водой не напиться, а привкуса члена во рту не размыть.       На кухне Саске замер у стола. Спокойный, умиротворенный, будто, умываясь потерял нить проблем, а, отвернувшись от захлопнувшейся в спальню двери, отменил акт насилия над собственными желаниями, как и безобразный минет, сделанный им впервые на пробу. Оказался Учиха на редкость пуст, но в совершенстве бессонен, потому, распахнув холодильник, что давно не вмещал еды больше, чем съел бы один он за раз, Саске взялся за скромную бутылку пива.       — Тебе оно нахуй не нужно, Нару, — прошептал в темноту Учиха.       Кухня засмеялась одиночным щелчком часов, давно застывших под потолком, будто стрелка решила сдвинуться впервые за год. Всего секунду Саске висел в прострации, не зная, на что смотреть да о чем думать, однако тяжесть в ладони быстро ему подсказала.       — Должен же понимать со своим куревом, что от спирта этого мне не легче, — риторически прозвучал голос разума, оплетая холодную бутылку в руке. — Ничего не просил… Сам в это веришь, придурок?       Кончился Саске вместе со стуком стекла о столешницу. Что в нём такого нашёл Узумаки, раз уж из раза в раз хватал вольно плывущее по водоему существо, оттягивал ему уши, параллельно вещая об общем благе своих странных намерений, и наматывал на руки уже не уши, а длинные лоскуты кожи с хрящами, чтобы тянуть несчастного за них к берегу, продолжая талдычить своё. Больше этого вопросы в Учихе вызывали только отклики личного.       Столько раз он жалел о потерянной жизни, о сохранившемся названии этого явления как такового и ролях, которые перенял. Однако с Наруто в моменты грубого бесчестного столкновения Саске не жалел ни о чём.       Игра обвивала его шею стальной удавкой, связывала на груди всевозможные банты красивым узлом, а Учиха с достоинством нёс их, отчего-то не думая даже снять. С Наруто противостоять себе прежнему становилось невыносимо, бестолку, и глаза его, полные обманчиво цветных стекляшек кричали громче любого оратора о том, как Саске должен уплатить взятый долг.       Раннее солнце собиралось пробиваться к горизонту, двигая прочь городскую застройку и дальнюю лесопосадку. Солнцу хотелось быть к Саске ближе, тогда как обнаружил Учиха себя подле открытого настежь окна, с сигаретой, измятой зубами. Он не курил, лишь вертел пальцами зажигалку, где-то далеко, на самой периферии сознания гадая, чем обклеивал её Наруто, раз поверхность пластика по сей день жутко липла к рукам. Не лезло в глотку ни пиво, ни курево, забвенно оставленное на подоконнике квартиры, ныне принадлежащей Саске больше, чем когда бы то ни было прежде.       — Да к чёрту, — выплюнул тот, убирая сигарету в пачку, на угол которой в беспамятстве сел.       Крепкий кофе Учиха заварил машинально. Хотел взбодриться, надеясь, что о кофеине люди никогда не лгали. В шуме же электрического чайника гудела не вода, а мириада клокочущих слов, созвучных имени запертого пообок человека — дикого, лишённого чувства коллективной эмпатии, и разбитого тем же Саске, кой всё пополнял этот список в надежде избежать неприятной ответственности.       — К чёрту, — повторил Учиха, взглянув на чернеющий в кружке раствор. Пахло оно всегда одинаково, а на вкус что с сахаром, что с молоком, выходила крайне специфичная дрянь.       Сигареты с подоконника Саске рванул слишком быстро, оттого лежащая поверх пачки липкая зажигалка пусто стукнулась о линолеум, отлетая под стол. Метнувшись за ней, Учиха поднял взор раньше, чем разогнулся обратно, чтобы тотчас узреть аксиому. Пиво понятнее кофе, горечь в нём узнаваема и объяснима. Имея лишь две переменные, значение одной из которых известно и более чем удовлетворительно, выбор сделать становится совершенно нетрудно.       «Поеду прокачусь», — написал Саске в диалоговом окне, нервозно гадая над продолжением. Однако ответа ему не пришло, более того, Наруто даже не появился в сети, что говорило либо о ловко отступающей бессоннице, либо о нежелании продолжать с ним контакт.       Ключи от машины Учиха мусолил сначала глазами, затем прикоснулся к брелку двумя пальцами. Странный набор он выбирал всё чаще в попытках занять голову чем угодно, кроме насущной беды. Пиво в одной руке, ключи от машины в другой, — Саске явственно казалось, что не хватало только шлема, в котором он без страха быть пойманным зашёл бы в гараж к Итачи, оставил бы всё, что имел по финансам, и с отвалившимся на дорогу сердцем укатился бы прочь — к долгой ночи, как прошлой зимой.       — На… — хотел позвать он, не поняв, почему голос был тих и оборвался раньше, чем имя из трёх слогов прозвучало в прихожей.       Май полон сюрпризов. Его ауру создавали прекрасные явления набирающей обороты природы, кроме тёмных дворов и пугающих закоулков, где даже лунный свет не способен пробиться к асфальту.       Саске хотелось уйти подальше от пахнущего цветением двора и от машины, оставшейся под деревом за спиной, тогда как ключи Учиха протолкнул как можно глубже в карман. Один телефон натирал его естество, прося заглянуть в сообщения и прочитать в них то, чего Наруто не озвучил. С неудобствами Саске боролся как мог, потому вскоре звук внутреннего волнения перебило иным — настоящим.       — Что за черти тебя навестили? — в поздний час бодро поприветствовал Итачи.       — Занят?       — Смотря что ты хотел, — шум на фоне под хохот незнакомого Саске тембра медленно стих, возвращаясь чистым голосом брата, ушедшего от компании в сторону. — У нас проблемы?       — Если помнишь наш разговор о желаниях.       — Конкретнее подскажи. Я… — старший Учиха усмехнулся, приблизившись к микрофону. — Столько желаний каждый день исполняю, тебе ли не знать.       — Я хочу Наруто по собственному желанию.       — Это вопрос?       — До тех пор, пока я не буду уверен в ответе, — сам себе кивнул Саске, параллельно высматривая, о какую часть близстоящей скамейки можно открыть бутыль пива.       — Не надолго тебя хватило.       — Как это понимать?       — Столько готовился, а сколько ты упирался. Я уже и думать забыл о чьей бы то ни было личной жизни. Знаешь почему? Ты убедил меня своим лицом, таким, будто знаешь, во что влезаешь.       — Самоуверенным? — несерьёзно уточнил Саске, однако Итачи, напротив, к объяснениям был расположен.       — Влюбленным как у школьницы. И ртом, вспоминающим гадкие слова в сторону Хатаке, — кашлянул он, произнося имя мёртвого друга почти неслышно. — Люди врут каждый день, оттого ошибаются на каждом втором шаге.       — Я не лгал.       — Лгал. Но тогда или сегодня?       — Пошёл ты, — в миг почерневший настрой нисколько не умолял Саске думать о чём либо большем.       — Тогда разберись без меня, — наплевательски бросил Итачи, будто пожал вместе с этим плечами, после чего сбросил звонок.       Ничего не случается даром.       Гуляя, Саске вспомнил, что значит отталкивать и что значит бороться. Иногда оба этих понятия значат путь к одному и тому же.       Он потерял семью, не борясь, а с Наруто боролся, получив что-то схожее, но не то же, что значило бы в случае с родственниками. Ценности, привычки, давившие в горле на связки и на глотку, не дававшие говорить, когда нужно, и выжимавшие рычание тогда, когда Учихе следовало молча улыбаться… Об этом хотелось не помнить. Забыть всё начисто, чтоб срубило часть мозга под корень. Только имя, в конце концов, он никогда не предал бы забвению. Имя, которое помнить уже не имел даже права.       Прошлое было жизнью, в которой Саске был, и никогда оно не казалось лёгким. Возможно, раскройся в нём Наруто вовремя, прими его Учиха тогда, — будущее, в котором Саске не было, и в котором он оказался, не имело бы смысла или вовсе не состоялось бы. Как он мог бы его оставить? Во что превратился бы Узумаки, познавший сытость своей безграничной любви и построивший на ней веру. Не надежду, а истинную религию, полную обрядов и ритуалов, постепенно смешивающих их с Саске в один организм.       Тогда этого не случилось. Потому что вторые шансы даны не случайно.       Ныне Учиха отлично видел движения тел, желаний, последствий и персонального горя. Видел на тренировках, готовя людей к показательной бойне. Глаза прозрели. В пустых руках зияли отверстия от буйных потоков ветра, что тащили его против воли обратно, а при желании оказаться вновь рядом с началом большого конца, сдували к проклятым границам мира.       В реальности его собственное тело неподвластно сдавалось. Тогда как шло оно, стаптываясь о дыры в асфальте, что-то щёлкало в больной ноге, причиняя дискомфорт. Кому-то море по колено, пьяному или трезвому, а кому-то, — Саске ещё не знал, как обозваться на этот раз, — и банальное человеческое перемещение давалось с трудом.       Пока мимо проходили кустарники и хмурые пятиэтажки, он словно, не оборачиваясь, врос в одно место и без причин смотреть дальше вглядывался в их бесконечный поток. Серость окружает человека как день и ночь, как радость всего-то заходит в период огромного горя, никогда не оставаясь с концами.       Кончилось это столь же быстро, как братская фраза вспыхнула перед глазами печатной строкой эпитафии.       — Никому я не лгал, — остановившись у похожей лавки в соседнем районе, Учиха сначала нервозно огляделся, а затем рухнул задницей на дощатый настил.       Сделал он всего пару глотков, ибо пиво оказалось до жуткого горьким, местами пряным, как пережаренный чёрный хлеб. Сигарета не улеглась ни в руку, повисшую по соседству с уже занятой, ни в рот, приоткрывшийся для нормальной циркуляции воздуха. Того и без никотина казалось много, пускай, курить хотелось уже по привычке и невыносимо как никогда.       Пальцы мёрзли, будто на дворе стоял не май, а январь. Воздух дрался за право проникнуть в грудную клетку, но так и не находил выхода — оставался внутри, копился, превращаясь в бетон. Саске медленно провёл ладонью по лицу, задержавшись у глаз, будто хотел стереть не зрение — память. И тут же подумал: а был ли я?       Не в этом городе. Не в этих пальцах. Не в этих поступках. Не в этой квартире, в которую когда-то вошёл Узумаки с мыслью: другого пути больше нет.       Всё, что он ощущал, — как в пыльной витрине: нереальное, чужое, законсервированное для воспоминаний, но не для жизни, оттого Учиха не слышал своего сердца, кое пугало меньше, чем осознание, что оно больше не нужно. Ни Наруто, познавшего их совместную жизнь, обернувшуюся обманом мечты, разорившую непробитые чувства. Ни ему самому.       Наверное, прижми Узумаки Саске к этой скамье, урони его на асфальт и перекрой дыхание хоть грудью, хоть мягкими губами, Учиха был бы счастлив. Он сказал, что любил Наруто, сказал так, будто был в этом шибко уверен, однако теперь он повторил бы, точно зная, что всегда отдавал то, за что Узумаки когда-то платил. Один Наруто не должен, но мог объяснять вновь и вновь зачем сердце Саске все-таки нужно.       Яркий рассвет наступал безошибочно и степенно, озарял небосвод градиентом жемчужных цветов. Пиво кончилось в один миг, стоило понять, что ключи от машины Учихе не пригодятся. Так и вышло оно помутнением перед взором, оторвав Саске от жёсткой скамейки и заставив в дурмане исследовать местные повороты и будки. Манили киоски со страшными продавщицами, чьи веки тянутся к низу, как тело, полное ваты, стремилось раздобыть стопку спиртного ещё.       В одном из таких Учиха нашёл, что искал, забывая о молчащем телефоне, заряда которого оставалось всего на пару часов. Облака же расходились под светом зари в стремительном вальсе, ибо день обещал быть жарким.