Саркофаг

Yesterday I lost my closest friend Yesterday I wanted time to end I wonder if my heart will ever mend I just let you slip away 4 AM forever Maybe I'll never see you smile again Maybe you thought that it was all pretend; All these words that I could never say I just let them slip away 4 AM forever Why don't you hear me when I'm calling out to you  Why don't you listen when I try to make it through  Goodbye, goodbye Goodbye, you never know Hold a little tighter 4 AM forever LostProphets — 4 AM Forever

«Вчера я потерял самого близкого друга,

Вчера я хотел, чтобы наступил конец света.

Хочется знать, мое сердце когда-нибудь заживет от ран?

Я просто позволю тебе уйти не прощаясь…

4:00 навсегда.

Может, я больше не увижу твоей улыбки,

Может, ты думаешь, что это все притворство?

Все те слова, что я никогда не говорил – 

Я просто отпускаю их…

4:00 навсегда.

Почему ты не слышишь, когда я взываю к тебе?

Почему ты не прислушиваешься, когда я пытаюсь достучаться до тебя?

Прощай. Прощай.

Прощай, ты никогда не знала.

Была бы ты немного ближе…

4:00 навсегда»

       Расплата для человечества явление весьма обширное, однако значащее одно — возмездие. Как затяжная вендетта способна стереть с лика целых кланов человечность, так и погашение долгов — дело не лёгкое и совсем не приятное.        Свои отличительные черты от приверженцев пользоваться чужим достатком без обещаний Наруто ощущал тем же макаром, как мог с тяжёлым сердцем подтвердить — он пытался, но добрым самаритянином не стал. До исключительно корыстных деяний ему по-прежнему далеко, и всё же помощи людям он почти не оказывал, думал излишне и по большей части лишь о собственном наказании. Наказание это крутило баранку, стреляя взглядом то в боковые зеркала, то в лобовое стекло, за которым городской трафик сломался на плашке «час поздний». Несмотря на не очень погожий вечер и тусклый небосвод, обтянутый по самый горизонт мокрой ватой грозового фронта, народу по домам не сиделось.        Саске не беспокоили пьяные манёвры ржавых аппаратов на колесах, где за тонированными стеклами сидели такие же пацаны как они, с разницей в том, что были моложе на добрую пятилетку и в задницу друг другу не давали. Учиха почему-то совсем не торопился, отчего пацаны проскакивали мимо, заинтересованно ища в потоке желающих погонять.        Спешить было некуда. Рестораны работали до полуночи, что давало Наруто право думать медленнее и, в конце концов, из вредности или по привычке — передумать поднимать палец вовсе. От коррозии же в пагубных мыслях Саске уйти не пытался.        Черным-черно внутри белого седана, где мрак то и дело разгоняло вспышками фонарей, громким лозунгом кричавших о какой-то незнакомой свободе. Черным-черно и подле них, хоть тормози у ближайшего светофора и выходи на тротуар, ибо темень от слепоты, а слепота сидит в голове.        Так или иначе, Наруто поднял руку и тыкнул в далеко не первое попавшееся, однако в недорогое заведение. Сомнения улетучились, и на его усталом лице Саске столкнулся с вопросом, адресованным вечеру, Учихе да самому Узумаки.        — Дома еды нет. Пошли, — настоял Саске, вклиниваясь между парой машин у летней веранды кафе.        — Позови тогда Суйгецу с его…        — Я не хочу говорить о Сакуре, — лишь минуту спустя, будто думал, не в состоянии подобрать верных слов, оборвал Учиха так же резко, как захлопнул дверь машины и, нажав на кнопку закрытия, уверенным шагом направился к заведению.        — Странно, — усмехнулись позади. — Ненадолго тебя хватило.        — В тебе столько бестолкового негатива. Это изматывает.        — Я тебя не обременяю своим недовольством.        — Нет? — на сей раз глумился Учиха, стараясь не тормозить и не запинаться ногами о кривые плиточные швы. —Может и тебя рядом нет, а всё прочее я, невменяемый, выдумал.       — Скорее всего, Саске, ты даже палату не покидал. Может и зовут тебя как-то иначе.        Несмотря на комичность озвученных соображений, укололо больно. На язык тотчас полезло множество весомых аргументов — ответов, что озвучишь раз и никогда не забудешь. Отношения после них люди если решают продолжить, то с клинками в руках, а ногами стоя по самое колено в крови, но доходить до столкновений сегодня уже не было сил.        — Хуйло, блять, — обошёлся меньшим Учиха.       — От хуйла слышу.        Бармен, вдоль стойки которой они прошли, кивнула, молчаливо приветствуя. Тёплым светом зал освещали лампы на небольших столах, словно заведение рассчитывалось исключительно на пары гостей, приходящих не столько отужинать, сколько перетереть новостные дилеммы. Оттенок уединенности в этих стенах нежно ласкал сквозь одежду, давая Учихе забыть о ноющей под коленом боли и нестихающем тяжёлом дыхании позади.        — У окна не хочешь? — поинтересовался Наруто только тогда, когда, поднявшись на неполноценный второй этаж, Учиха сел за столик у стены, расслабляясь в лучах желтоватого света.        — Нет, — коротко отозвался Саске, незамедлительно придвигаясь поближе к столешнице.        Узумаки стоило не спрашивать, а говорить: «Я хочу», — ибо значило это всегда то же самое.        — Пить хочется, — брякнул под нос и пожал плечами Наруто, тем не менее, согласно опускаясь напротив Учихи.        Другого хочу, — осталось за кадром его способности говорить. И думал ли Узумаки о месте, о столике или о вечернем спутнике, по сути своей, определённого значения не имело. Наруто рвало от нехватки изменений в среде, где состояние нервозной пытки превратилось в базовое, а возникновение движущих к новизне факторов отчего-то раздражало лишь больше.        Лёгкий запах еды медленно просочился сквозь ноздри. Пахло им естественно и ненавязчиво, что в смешении ароматов поедаемых неподалеку блюд не портило общего ощущения аппетита.        Официантка пришла совсем вскоре и, положив перед гостями меню, оставила заодно кнопку вызова, желая приятного вечера. Тот мог быть таким и для Наруто, и для Саске, в компаниях, лишающих их друг друга. Впрочем, не будь Учихи напротив, делать Узумаки здесь также стало бы нечего.        — Я оплачу, — понял тот по неровному взгляду Наруто, застывшему на закрытом меню.        — Конечно.        — Дома жрать нечего, — напомнил Саске, не пытаясь оправдать добрый жест чем-то большим. — Поешь нормально, — и чуть не оправдал, собираясь заметить, что вид у Наруто жалкий.        Заказал Узумаки немного. Из массы позиций его особенно привлекли тефтельки на рисовой подложке со сливочно-грибным соусом и большая кружка мягкого таёжного чая. Произнося названия под диктовку скользящей в блокноте ручке, Наруто продолжал коситься в сторону места напротив, пытаясь вовремя уличить Учиху в обмане, отказаться от блюд и доказать, что ни черта бескорыстного в попытке смирить вечер танцем у Саске с самого начала на уме не было. Однако Учиха молчал, флегматично листая страницы меню и деликатно тыкая пальцем в столбцы, стоило очереди дойти до него. Он счёл неплохим выбором слопать некую курочку по-дижонски с дополнительной порцией картофельного пюре.        Как бы там ни было, блюдо его выглядело более чем маняще, оказавшись на столе парой минут раньше заказанного Узумаки. Со смешанным удовольствием наблюдая за тем, как ноздри того завистливо дрогнули, Саске чуть отодвинул приборы в сторону, берясь за ребра телефона.        — Что ещё ты мне вернешь? — проницательно тыкнул он, создавая впечатление крайне незаинтересованного в диалоге человека. Наруто бы поверил, начни разговор не Учиха, и начни он с чего угодно другого.        Сейчас же казалось — Саске точно читал его мысли. Следил за ними весь проклятый день, подбивая мозг Узумаки на создание новых предположений, — куда более страшных, от которых Наруто, как положено, не сможет увернуться.        — Я найду работу. Пока не съеду, буду молча расплачиваться жопой, идёт?        — Значит, всё? Счастливая совместная жизнь себя исчерпала, — риторически заключил Учиха, усмехнувшись или рвано выдохнув — непонятно.        В ответ его удостоили только молчанием, от которого коробило вплоть до тошноты, с коей приятно пахнущая тёплая еда перед носом становилась удивительно отвратительной.        — Когда?        — Что «когда»? — цыкнул Узумаки, понятия не имея, куда себя деть.        — Когда ты найдёшь работу? Не съедешь от меня, не вернешь всё сполна, как заебал ты уже повторять, а найдешь себе занятие. И желательно за деньги.        — Не делай вид, что тебя беспокоит моё время, Саске, — жёстко оборвал его Наруто. — Я знаю, как тебе тяжело, — сделал он особый акцент. — Знаю, что содержать взрослого парня тебе не в кайф, как и мне быть парнем, которого содержат. Я всю жизнь всего добивался сам. Учился, работал, снимал квартиру, чтобы снова работать и снова работать. Зачем? Я не знаю, но ведь и со своими мыслями я тоже жил сам. Один. Поэтому некому мне ответить на этот вопрос.        — Ну-ну.        — Хуй гну. Ешь своё мясо.        — Всем приходится жить с дерьмом в голове, — невзначай заметил Учиха, взявшись за нож и вилку. — Ты бы подумал, почему кто-то чистки проводит, а кто-то только больше срет.        Гневную тираду, уже летящую с языка, прервало возвращение официантки. Миловидная невысокая девушка опустила перед Наруто тарелку с тефтельками и заботливо уложила приборы с правой стороны.       Что-то дёрнуло Узумаки сжать пальцы под столом, дабы не схватить официантку за руку и умоляющим тоном не просить увести его прочь. Он не ребенок, капризно перечащий матери, он взрослый парень, которому не нравится… Ничего из того, что осталось.       — Желаете заказать что-то ещё? — осведомилась девушка, спрятав руки за спиной.       — Пиво: ноль пять, — выразил благосклонность Учиха, тем самым лишив Узумаки даже надобности начинать проповедь о дерьме в голове. Наруто вздохнул, с особенным дискомфортом взяв из конверта приборы, будто те разогрели до бела перед тем как ему принести. — Безалкогольное. И счёт в один чек.       Столовый металл коротко звенел о тарелки. Нежная фактура дижонской шапки напоминала Саске сладкую вату из детства, что при взаимодействии со слюной тут же превращалась в приторную жвачку. Запеченное мясо было другим — таким же сочным, как кровь пацаненка на сегодняшней тренировке, однако именно шапка наделяла его насыщенным вкусом пряной солоноватости.       — Ты хочешь уйти? — голос Саске прозвучал спокойно, но за ним затаилась тишина, тяжёлая, сравни раскалённому лезвию. Он наблюдал, как Наруто остановился на половине блюда, не донеся вилку до рта.       — Куда?       — От меня, — сухо добавил Учиха. Его глаза больше не искали ответов — он знал.       Наруто ответил не сразу. Он замер, глядя в тарелку, будто анализировал вакуум в пустоте. Капля соуса скользнула по вилке, и с неё вдруг сорвался рис, чьё падение было слишком громким. Казалось бы, мысли материальны, и очевидное уже вылетело из уст Узумаки, вот только страх, пробежавший по коже вдоль позвоночника на миг сковал даже кровь.       — Я хочу встретиться с тобой там, где не будет тьмы, — сказал он, не отрывая взгляда от блюда.       — Там меня нет, — не дрогнул Учиха. — Пойми, что большего я дать не могу.       — Ладно.       — Ты всегда это знал.       — А ты даже не пытался остаться, — разочаровано улыбнулся Узумаки, скрепя сердце понимая, что проще не станет.       — Любовь не повод цепляться.       Со звучным хлопком по столешнице Наруто бросил приборы в тарелку и грузно поднялся. Финал, — показалось Саске, и, вместе с тем, последняя капля, которую он обронил неслучайно.       Злорадство вспыхнуло в центре лба, назойливо растирая языком по небу. Мразь, мразь, мразь, — повторяло оно. Каждой твари по паре, да Узумаки, видать, еще чист, раз не выдержал в кое-то веки.       — Если б ты снова сдох, мне бы полегчало, — признание оторвало от души.       — Не доешь? — вопреки рвущей грудину боли, оставившей очерк на стянутом в пластик лице, говорил Саске с откровенной издевкой.       Его колбасило так, что пальцы ног, казалось, продавили подошвы и крепко вцепились в напольное покрытие, но глаза улыбались. Подвернутые ужасом, настолько ирреальным, что Учиха не знал, как в него верить, они проникали под одежду, под мясо, и Наруто видел тысячи линий, по которым Саске изучал его напоследок. Но он не способен был различить, что больше всего в настоящий момент тот надеялся очнуться от этого кошмара.       — Ты живешь в абстракции, а я — в реальности, — свою тарелку Учиха отодвинул от края стола, боясь случайно опрокинуть неосторожным движением. — Ты существуешь в пузыре, который создавал под меня. Эксплуатируешь любое из качеств, которое может принести тебе пользу, но ни на миг не задумываешься, каково мне быть сборником этих качеств. Я не работать устал, а горбатиться за «мне мало, ублюдок» и «это не то, чего я хотел». Я хочу касаться тебя, — вдруг Саске стал в несколько раз тише, нервозно осмотревшись. — Не потому, что должен, а потому что в этом моя привилегия, которую я принимаю. И мне хочется, чтобы ты понимал, что имеешь такую же по отношению ко мне без долгов, возвратов и похоти.       — Тебе мерзко касаться моего тела, сколько не убеждай нас обоих в обратном, — без раздумий поспорил Наруто, будто не слышал Учиху или попросту — отказывался слушать. — Знаешь же, я делал всё, чтобы это переменить. Проблема в том, что ты видишь в нём отражения того, что вот здесь, — Узумаки ткнул в собственную грудь, остановившись примерно там, где билось неспокойное сердце. — А здесь ты похоронен заживо.       — Всегда там был.       — Но был живьём. Самым настоящим из всех, кто существовал наяву, — Наруто не получалось признаться, что ждал он внезапной перемены, что сказанное опускало желанную ранее точку в конце страницы. — Я сдаюсь. Насильно любим не будешь, особенно для того, кто мнимую свободу поставил на верхушку своих потребностей и контроля.       — Тогда уходи, Нару.       — То, — поправил его Узумаки. — Нару-то.       Не успел Узумаки покинуть полуэтаж, как нить тоски по нему оборвалась. Саске понял, что, пожелай он продолжить, и слова бы в продолжение не нашёл. Отныне некуда убегать, и строить мост на переправу насыпи Узумаки — игра в жестокий самообман.       Он обречённо склонился к столу. Его забытые, ненужные Наруто чувства трещали слабым пламенем внизу живота, через боль и вернувшуюся тошноту стреляли мелкими щепками по стенам камеры, в которой горит и горит.       Знакомые шаги стихли, оттого антрацитовым глазам больше не хотелось смотреть им в след. Сквозь тонкие веки с красноватой сеткой сосудов проникал дружелюбный свет лампы их маленького стола. Однако. Нет пути темнее чем путь с закрытыми глазами. Так есть ли разница, слеп ты или зряч, если встретиться вне темноты — невозможно. Тьма — аксиома видимого и материального.       Доедал Учиха, старательно глотая тошноту.

***

      Пёрышко между пальцев крутилось то в одном направлении, то в другом. Ничто не щекотало кожу приятнее этого маленького презента от матери, выбранного, как та поведала, не случайно.       Тен-Тен всегда знала, что маменьке в городе скучно. Работа и дом, быт и стабильная рутина портили впечатление от жизни, как от события долгосрочного, но полного уникальных моментов.       Перо, которое последние пару дней Тен-Тен почти не выпускала из рук, мать обнаружила в лавке старьёвшика, куда бы сроду не зашла, не попроси отец выискать в городских закромах книгу старого перевода. Ни то гусиное и густо прокрашенное, ни то действительно принадлежащее экзотической птице перо зацепило сначала глаз матери, затем подушечку пальца, а после воспоминание о дочери, всегда казавшейся намного ярче красок природы.       Краям, в которых им приходилось жить, явно не доставало цвета, как и людям, повсеместно бредущим осенней холодной моросью, даже пусть за окном конец мая. Некоторые из людей не смотрят на это как на данность, потому чувствительно резонируют с каждым тусклым пятном.       Писк домофона раздался резко, трелью пронесясь по квартире до самого зала. Некогда сонная, отработавшая полную смену Тен-Тен опустила перо на подлокотник дивана, подорвалась с насиженного места и понеслась на звук.       Её не смутило появление старого друга, как не удивило наличие у того в руках странной бутылки темно-зелёного цвета с этикеткой лишь краем рисунка повёрнутой к хозяйке квартиры.       — Привет, — медленно обронил Узумаки, стоя в полном незнании что делать дальше. Тен-Тен молчала, практически не смотря в чужое лицо. Когда глаза её, приподнявшись, встретились с фигурой Наруто, девушка с сожалением поняла, что успела отвыкнуть от его вида, от худобы, скрашенной едва тёплым оттенком кожи, и от фатальной неуверенности, которую видела столь открыто, возможно, только пару раз в жизни. — Можно у тебя переночевать?       Замешательство мучало совесть, будто некоторое время назад Узумаки совершил в отношении Тен-Тен большое зло. Может и совершил, — эхом отражалось внутри. Он не знал, сколько недель её не видел и, если честно, почти не вспоминал.       Сейчас просторная блуза с акцентной лентой наискось покрывала торс девушки, напоминая, какова её лёгкость и непринужденность в дому. Тен-Тен любила завязывать волосы в два высоких хвоста, дабы закалывать те в пучки, чего практически никогда не делала на работу, однако сегодня, в тишине её небольшой уютной квартиры, растрепавшаяся прическа смотрелась как никогда потрясающе.       — Я не позволю тебе исчезать, игнорировать нашу дружбу, а после приходить с такими вопросами, — вкрадчиво произнесла Тен-Тен, нарочито небрежно отпихнув ногой туфли, стоящие посеред прохода. — Давно ты сделался такой свиньей?       — Прости меня, — Узумаки и впрямь большего сказать бы не смог. — Завтра выходной, может выпьем? — потряс он зеленой бутылкой, неестественно улыбаясь.       — У тебя может и выходной, — недовольно заметила девушка и отступила вбок, украдкой следя, станет ли гость разуваться.       Разговоры о вечном беспокоили Наруто жутко, оттого, наверное, он помедлил, перепугавшись, что тема свободных дней внезапно перерастет в честность о вечном выходном, чем приведет к теме о работе как таковой.       — Как ты поживаешь?       — Спокойно, — только и ответила Тен-Тен.       — Слушай, — замер тогда Узумаки. — Я могу уйти, если ты не хочешь меня видеть прям уж совсем… Но мне совестно. Многое произошло с тех пор, как я уволился, и по большей части хорошего в этом списке не было.       — Уйти ты можешь, — заметила девушка, удивительно напоминая Учиху и тоном, и стилистикой фразы. — Но сказал это, потому что не хочешь уходить.       — Я скучал по тебе.       Вздохнувши, Тен-Тен опустилась на корточки. Её точёное миловидное лицо слегка наклонилось вбок, а губы сжались, искажая прямую линию рта.       — У меня кое-кто появился. Не парень, и всё же.       — Приличный хоть? — улыбался Наруто чуть болезненно, глядя сверху-вниз на смявшуюся в сотни складок блузу, выглядящую уже не такой светлой, как показалось при встрече. — Не такой как я? — уточнил он, поняв, что Тен-Тен подняла к нему голову и с лёгким осуждением вопрошала продолжения.       — Не такой, но отказала я тебе не поэтому. Ты знаешь.       — У меня внутри всё одним именем прожжено.       — Наверное, потому ты сюда и пришёл? — вздохнула девушка, не скрывая вселенского утомления, с чем медленно поднялась, подходя ближе.       Её распростертые объятия настигли Узумаки внезапно. Бутылка опустилась на уровень бедра, выскользнула из пальцев и тюкнулась днищем о ковёр, а влажные ладони Наруто нерешительно коснулись чужих лопаток.       Огладил Тен-Тен Узумаки почти машинально, вспоминая не особенно высокий рост девушки и комплекцию, что ни в какие сравнения не шли со ставшей привычной фигурой Саске. Слёзы непрошено навернулись на глаза, сдержались на месте, но уходить не спешили. Свербело в носу то ли по вине Тен-Тен, такой родной и желанной, что странно было оставить её в прошлой жизни, то ли по вине ставшего главной меркой всему Учихи, с кем, как Наруто был уверен, они толком ни разу не обнимались.       — Ну, привет, — прошептала девушка, крепко прижавшись щекой к пульсирующей шее Узумаки. — Теперь как положено.       В тот вечер они не пили, точно так же, как не тронули бутылку днём позже и неделей спустя. Уходя на работу, Тен-Тен со смутой наблюдала за тем, как Наруто крепко спит, прислонившись лбом к спинке дивана и поджав ноги. Он укрывался только частью одеяла, что сползало во сне, оказываясь на полу, а по утру парень всячески ёрзал в попытках его найти, однако никогда не просыпался.       Как бы не прельщала оставленная на кухонном столе бутылка, пить не хотелось от слова совсем. Оба изучили содержимое, украдкой прочитав текст яркой этикетки за одним из ужинов, и оба поняли, что сувенир на столе мог развязать язык тому, кто страдал, крепя узел. Взяться же за штопор значило разорвать тишину, ставшую необходимой и должной, пережившей временной разрыв связи, воспоминания об учёбе и бесконечные смены в отеле, хранившем слишком много личного для вскрытия новых тайн.       — Ты что творишь! — однажды смеялась Тен-Тен так же громко, как могла заругаться. — Зачем?       А Наруто одолела неловкость, с которой тот принялся скорее вытирать брызнувшее во все стороны тесто, сначала вцепившееся в пластиковый венчик, а затем хлюпнувшее и выплюнувшее его вместе с частью себя.       — Блинчики так не пекут, дурень. Молока должно быть больше, а муки меньше, ты посмотри, тут же сплошные комочки в этой… Гуще, — не успела девушка переодеться, как уже доливала из бутылки молока и пробовала тюрю на соль и сахар, пытаясь подгадать верные граммовки по-новой.       Редко бывало такое, чтобы Наруто с ней говорил. На третий день, словно по Божьей притче, сказал первое, что Тен-Тен зацепило: «Мне не больно. Совсем». Произнёс это он ни с того ни с сего, сидя за телефоном перед сном, но до того пусто, что девушка лишь замерла в паре метрах, испугавшись закрыть дверцу шкафа. «По тебе не видно», — лезло ей на язык. Не с целью уколоть, скорее — дать Наруто знать, что она не совсем понимает, кому он врёт. Впрочем, Тен-Тен промолчала, обернувшись только парой секунд спустя.       Её цветное перо валялось у ножки дивана рядом с краем одеяла, что уже намеревалось сползти. Ей жутко хотелось его поднять, спрятать зачем-то, будто в доме завелась толпа посторонних, небрежно шаркающих по ламинату и топчущих падающие на пол вещи, но Тен-Тен только молча закрыла шкаф, взяв книгу на вечер и, попрощавшись с Узумаки, ушла.       Она часто думала о том, что мучает молодого парня. Порой сидела на парах сама не своя, ковыряла тетрадь опустевшей шариковой ручкой и тёрла присутствие Наруто за той же партой вечным вопросом — почему он такой. Узумаки казался ей спутанным. Открытый и дружелюбный он старательно подставлял плечо в любых буквальном и переносном смыслах, носился по этажам универа, не опаздывая в два места сразу, а лучше успевая везде. У Наруто не было причин выходить за границы прилежного студента, но он делал это из раза в раз, никогда не объясняя, что значит его «стремление к идеалу».       Позже Тен-Тен поняла, что нечто важное, о чём Узумаки не смел рассказывать вслух даже самому себе, стояло перед его взором ультиматумом и вырабатывало стойкую привычку подчиняться. Подчиняться не людям, а личным установкам «так надо», «должен» и «никак иначе», ибо в обратном случае Наруто грозило забвение. Память, за которую он так отчаянно хватался, не приносила ни блага, ни денег, ни радости. Она выедала остатки ещё молодого мозга, превращая юное лицо Узумаки в тяжелеющую ношу, которую подтягивать на место с каждым разом становилось труднее. Вместе с блеском, когда-то ещё сидящем во взгляде, пропадал и естественный тон лица, чей вид осталось контролировать только тональным кремом.       Гадала Тен-Тен безуспешно, возможно, не уделяя должного внимания мелочам, а может, не желая по-настоящему погружаться в жизнь чужого — неизвестного мироздания, однако время делало то, чего, порой, не может разум. Оно показывало тайны на примере обычных слов. Произнося их, Узумаки обычно курил.       — Ты бросил? — поинтересовалась девушка, снова вернувшись домой, снова не увидев пачки и не учуяв ни в квартире, ни от гостя душного запаха табака. Наверное, вопрос был первым наиболее близким к тому, с чем Наруто к ней заявился и о чём не желал говорить.       — Денег нет, — туманно поведал тот, сидя скучено, однобоко — всё на том же диване по соседству с горой одеяла.       Он знал, — Тен-Тен хотела спросить о работе, — и это злило, жутко давя на виски. Прошла неделя. Молчал телефон. С великой радостью Наруто заявил бы, что на этом всё. Как Саске растворился нелестными словами в ресторане, так и общее прошлое — неминуемо стихло, на сей раз не давая отсрочки. Но ведь Учиха молчал, со своей стороны не ставя твёрдую точку. Телефон не звонил, как не пришло и не единого сообщения, а значит был бессмысленным предметом роскоши, в которой Узумаки некогда жил. В которой он платил за услуги мобильного оператора, ещё имея возможность звонить по вакансиям, если те не звонили ему сами.       — Какие планы на завтра? — беспечно интересовалась Тен-Тен, зная, что Наруто не ответит, и всё же спрашивать было нужно, иначе нахождение Узумаки под крышей её квартиры несло исключительно паразитический характер.       Тот, как и прежде, молчал, глубоко задумавшись над сутью вопроса. Делать-то он что-то будет — из желания пить или есть, спать или двигаться, покуда ноги перестают верно служить от длительного сидения на месте. Однако будет ли это тем, что Наруто «сделает» или простым человеческим перемещением, таким же непримечательными как любая мирская потребность, что нужно закрыть.       — Наруто, — позвали опустошённо.       — Пока не решил.       Тот блеск, что виделся Тен-Тен в далёкие студенческие годы, действительно существовал. Он был оттого, что Узумаки не верил данности и полагался на волшебное изменение. Но время шло, становилось труднее, и в один момент он понял, что нечто, сломавшее его, никуда не уйдет. Оно с ним навечно, оно — и есть его память, выживающая из ума, хранящая больше праха, чем явственных и доподлинных кадров.       — Тогда доброй ночи?       Зато спустя много лет, когда Тен-Тен показалось, что она знает этого парня вечность, нечто мутное внутри странного человека с незнакомым ей именем внезапно появилось прямо в их диалоге. Появилось в жизни Наруто. Вернулось.       Нет ничего проще, чем уйти спать. Когда засыпаешь, медленно лишаясь мыслей о друге в соседней комнате, вдруг понимаешь, что совершил невозможное. Ты отпустил. И пока прежняя нерасторопность снова становится чертой твоей — только твоей — независимой жизни, Наруто остаётся с крушением наедине. Это честно, раз молчит он не первые сутки.       Присутствие Узумаки выбивало Тен-Тен из колеи. Она не говорила о нём своему ухажеру, предпочитая забывать, что ныне дом не место отдыха и уютных вечеров, не разговоры по телефону с матерью и не готовка взапой под видео о кино. Её ждал не дом, а повторяющееся, выматывающее ожидание находящей туманности, к чему Тен-Тен ещё в университете научилась терпимо относиться, но теперь не могла.       Наруто перестал проявлять инициативу и малейшее движение вперёд, интерес к жизни или переменам. Всё отчетливее казалось, что он остаётся рядом под предлогом дружбы, которая давно перестала быть примером бескорыстного и взаимного интереса. Под властью привычки, от которой не избавляешься, чтобы не ломать остатки общего фундамента. Сложно было и вместе, и порознь, но никто из них не говорил вслух, что тянет эту связь по инерции. А стоило бы.       Так Тен-Тен и легла спать пораньше, уповая на единственное неприложное качество Узумаки — верность, в которой уже не нуждалась, но никогда не сомневалась, глядя в глаза.       Сны кучковались под черепом, пеньюаром ложась на явь. Красочные, однако немые, они сплетались в прыткую вереницу движений и форм, застявляя девушку вращаться как стрелка часов в попытке уловить направление. Тошнота подступала фантомно, спазмом прикасаясь к желудку, как сразу же отступала, сменяясь новым окриком из глубины подсознания.       Посреди ночи Тен-Тен вдруг открыла глаза, рефлекторно хватаясь на пододеяльник. Разбуженная тревожным шорохом она не сразу разглядела, как Наруто поправлял её одеяло. Двигался Узумаки неестественно, смотрел в темноту с таким упорством, будто видел через неё, словно руки его проходили сквозь ткань, не касаясь и не дотягиваясь даже до призрачного вмешательства в материальный мир. Но звук был, и когда Тен-Тен окончательно проснулась, она поняла: шорох исходил не столько от одеяла, сколько от чужого, слишком близкого дыхания.       — Я всё испортил, да… — внятная речь нарушила шелест пугающих звуков, толкая девушку к предположению, что фраза Узумаки была уже не первой. — Правильно. Если становишься уверен, что всё потерял, сохранять в дальнейшем нечего.       — Терять естественно, так же, как приобретать. Это закон перемен, Наруто.       — Разбудил?       — Как видишь, — Тен-Тен пошевелилась, неохотно присаживаясь. Странно говорить с ней сквозь сон, но безо всяких сомнений делал это Узумаки впервые.       — Прости, — тот сел на кровать, залазя сразу с ногами. — Я не понимаю, что происходит.       — Обсудим?       — Вряд ли это пройдёт как надо. Ты правда прости и за сон, и за меня здесь.       — Что происходит? — уверенно заглянули в глаза, вцепившись в руку. Слегка дрожащую, как показалось Тен-Тен, однако горячую сравни лихорадке.       Промедлили оба, секундой спустя заметно отстранившись друг от друга. Пахнуло пылью, которая встречалась Узумаки везде, но никогда не попадалась в этой квартире.       — Я чувствую себя паразитом, из-за чего хватаюсь ещё сильнее. За прошлое, за Саске, за жизнь с Саске, теперь за тебя, — членораздельно произнёс Наруто, аки лекционный материал, стараясь запомнить то, что озвучил. — Я всего добивался сам, старался по крайней мере, но внешний мотиватор, который мог бы меняться и объяснять, что и зачем происходит, у меня не развился. Может быть и не так. Может он был или всё ещё есть, просто заткнулся… Это безумие, — вдруг Узумаки горестно посмеялся в темноту, как если бы по-настоящему смирился с тленом окружившей рутины. — Это настоящее безумие… Я стал думать больше, всё чаще задаваться вопросам, куда течёт наша жизнь, и почему я оказался в её потоке дерьмом. Безумие.       На этот раз страх защемил между рёбер нервы. Тен-Тен не дано быть таким паразитом, её совести жить внутри тела, а сознанию править, не допуская больных перемен. Потому она не поймёт, что значит стать дармоедом, но оставить часть разума, прежде истреблявшую любую свойственную им догму.       Следовало уходить как можно скорее, закончить на сказанном, без усмешек и притворств, дабы не рушить истину, какой бы та ни оказалась в глазах подруги. Однако Наруто ощутимо прикусил кончик языка и, делая глубокий вдох, разлепил губы:       — Ты знаешь меня. Помнишь ведь такого активного пацана, всего натянутого от перенапряжения? Я думал, что ничего не имею, а каждая деталь в настоящем — последствие несправедливой потери, детского помешательства и простых, но вероломных усилий выжить. В осознанности я стремился от них только съебать, — короткий хохоток остаточно вышел из лёгких. — Чтоб не выбирать больше ничего, не заботиться о бессоннице и времени на часах, обязанностях на работе, да всего в целом, что значило иметь в распоряжении человеческие возможности. Я же не знал, что по-прежнему был человеком, думал, что ничего мне не нужно, и что деньги с отеля — унижение даже для загнанного в рабство.       Узумаки слегка покачивался на подогнутых ногах, увлечённо подбирая слова. Тен-Тен маниакально тянуло подняться, пройти босяком по ковру как можно тише и включить верхний свет. Тем временем, оцепеневшая она не трогала даже прикроватного светильника, чтобы лучше видеть его лицо, пускай ей казалось, что глазные яблоки провалились в череп, а из провалов глазниц за ней выжидательно наблюдали дикие остатки людского.       — Я хочу вернуться в то время. Хочу сохранить работу и нашу дружбу, потому что сидеть сейчас перед тобой мне так же стыдно, как не хотелось вообще сюда приходить. Это неправильно.       — Неправильно просить о помощи или делать вид, что она тебе не нужна? — Тен-Тен скептически изогнула бровь, наконец прекращая попытки разглядеть впотьмах мимику Узумаки.       Не случалось такого, чтобы мерзко было с ним говорить, что же сейчас то ли сам организм требовал завершить разговор и лечь спать, то ли малая, но чертовски режущая часть слов вонзилась глубоко в её гордость, лишая конкретики в опасениях.       — Помощь нужна тому, кто воспользуется ей, чтобы встать и идти. Я не пойду.       — Что мешает?       — Хочу забыть о спорте, который по-прежнему терзает, — сообщил Наруто, в моменте засомневавшись.       Это ведь он, покидая ресторан, оставался твёрдо уверенным, что не вернётся уже и на тренировки. По крайней мере — в свой клуб. По крайней мере — к Учихе.       — Я понятия не имею что должен делать со своей жизнью, а главное, как заставить себя что-то делать, понимаешь? Мне хочется покурить и поесть, поспать, точно зная, что я смогу, и произойдет это там, откуда не выгонят среди ночи. Гарантий этому две — доверие или самодержавие. Своего у меня больше нет. Нет работы, нет денег. Найти не могу. Или не могу заставить себя это сделать. Доверия тоже нет. Без обид, но как это выглядит? Ты самодостаточная девушка, у которой есть «кто-то», наверное даже не знающий о моем существовании. У которой работа по расписанию, и я отлично помню — какая дрянь. Я живу здесь, разве нет? Уже неделю сплю на твоем диване, ем твои продукты и мотаю коммуналку просто потому, что ты позволяешь. Почему? Почему, Тен-Тен? — загорелся отчаянием Узумаки. — И почему я тебе не доверяю?       — Что ты мне не доверяешь?       — Ты прекрасно знаешь цену моего существования здесь, — Наруто ушёл от ответа, почти отдавая отчет невозвратимости того, что должен добавить. — И напомнишь.       — Ты не можешь быть иждивенцем, это разумно. Нужна помощь, я помогу, только скажи чем.       Теперь девушка заметила, что к темноте её зрение частично адаптировалось. Лицо Узумаки, потерянное, созидающее, не выражало и капли сострадания звучащему в комнате с пару мгновений назад. Он не жалел себя, не выздоравливал путём слова, а самое упрямое — не просил. На самом деле он рад, что Тен-Тен не потеряла его так же, как когда-то Наруто потерял свою душу. Он рад, что у неё появился человек, о котором та грезит и вспоминает, но ничего не спешит рассказать — и это хорошо. Пусть так. Потому что стоит ему узнать, и мир обязательно треснет.       — Мне не больно, — повторил Узумаки машинально, вновь проникая под кожу этим стальным, несомневающимся тоном. — Как будто умер.       — Ты не думал обратиться к специалисту? — в смятении рискнула Тен-Тен.       — Я самому себе не знаю как объяснить, что не так, и чем я, собственно недоволен. Так что, нет. Не думал.       Специалисты на то и нужны, чтобы из разрозненных необъятных гор мусора в голове вычленить для человека ключевое, а главное, показать, как жить с этим дальше и как работать. Девушка долго сочетала слова, в конце концов решив, что подбирать их бессмысленно, ибо фраза должна звучать первозданно, но рта открыть не успела, потому что к темноте, как ей показалось, она на деле не адаптировалась вовсе и крупно вздрогнула, почувствовав основательный вес на своих руках.       Узумаки навис, склонившись к напуганному лицу так низко, что глубокое дыхание коснулось губ Тен-Тен раньше, чем она себя вспомнила. Наруто тянулся к ней неслучайно. Его ладони, накрывшие её собственные, крепко фиксировали на месте, не давая ни улизнуть в сторону, ни выбраться с этой кровати.       — Я ещё и озабоченный. Мне постоянно хочется трахаться, это невыносимо, — прошептал он на грани со знакомым истеричным смехом, делая странную паузу. — Не бойся меня, ладно? Я никогда не желал тебе зла, и уйду как только ты пожелаешь.       Вопреки дерущей грудину просьбе поступить именно так, Тен-Тен замерла. Ей не хотелось помогать такому Наруто. Наруто, которого она точно видела первый раз.       Он вызывал чувство яркой жалости, в которой девушке не хватало самообладания принять определенное решение, выворачивал наизнанку душу, говоря отчаянным языком подросткового помешательства, если не чем-то большим — давно вышедшим за границы определяемого возрастом.       Узумаки положил первый мазок на мягкие губы, переходя к поцелую не сразу. Спустя только пару секунд уста его приоткрылись, жарко прижимаясь к чужому рту, но Тен-Тен не отвечала, как и не отталкивала, потому что не могла определить, что будет верным в путях Наруто, таких же неисповедимых, как тропы Божьи. Она смиренно лежала под ним, позволив опустить себя на подушку, а волосам карамельными нитями разойтись сверху вниз.       — Почему Саске?… Почему он, если могла быть ты, — безнадежно простонал Узумаки.       — Ложись спать, пожалуйста, — остановила его Тен-Тен, вовремя вклинив ладонь между лиц, по-новой приближающихся друг к другу. — Я никогда не знала, что делать и как тебе помочь. Но теперь, если честно, знать просто боюсь.       Наруто её понимал. Тихонько отстранившись, он медленно перевесил с кровати ноги и отошёл прочь.       — Не бойся меня, — попросил Узумаки оттуда.       — Иди спать.       — Прости за эту ночь. Ты меня хорошо знаешь, — напомнил он, кивая в подтверждение сказанных слов.       — Вряд ли, Наруто, — проронила шёпотом девушка, укрывшись веками от картины страшной, бездонной комнаты.       Почему Узумаки молчал теперь, даже думать ей было невмоготу. Дыхание того не изменилось, разве что став чуть короче. Тем не менее, постояв у подножия кровати ещё с минуту, Наруто вышел за дверь и плюхнулся на диван, где уже пару часов как должен был крепко спать.       Раскинув руки, он понял, что давно не лежал на спине. Как простой человек или особь, не обременённая страхом существования, ноги его спокойно распрямились вдоль спинки, а пальцы и кисти рук приподнялись над головой.       Узумаки смотрел сквозь них точно видя, что кожа на месте. Мышцы его не прозрачны, кости не выпирали на поверхность желтоватым абразивом органики и минеральных компонентов. Честнее было признать, что он просто живой — материальный объект, сохранивший частички разума в сумасшедшем и разогнавшемся мире, однако Наруто иступлено прожигал взглядом точки на бледных ладонях, надеясь убедиться, что давным-давно покинул пределы знакомой мирской оболочки, а теперь лишь не мог её правильно отпустить.       Цепляясь за значок интернета, появившегося изображением вай-фая на телефоне, он вспомнил, где находился и почему целыми днями молчал. Как водится почти все функции телефона он отключал. Возможно, стараясь экономить зарядку, возможно, ещё в тот день, как высказал Учихе скупость своего перед ним долга.       Открытие разразилось горьким привкусом на корни языка, заставив усиленно стиснуть зубы и беззвучно хохотнуть, отчего тело на мягком диване глухо тряхнуло. Когда сам себе тычешь палками в колеса, мир может казаться шире, чем есть он на самом деле, а дорога куда труднее.       «Я живой», — написал Узумаки, открыв переписку с Учихой. Сколько бы не бежал, возвращался к ней Наруто снова и снова. Сначала попыткой зайти в приложение, затем уже мысленно, теперь — как положено, сдуру, но не спьяну.       Наверняка не было в последнее время большего фиаско, чем потерять доступ к миру по невнимательности, возможно, глубоко внутри представляя себя тем громким словом «мёртв». Но ведь случайности не случайны, а значит и забыл о кнопке вай-фая Узумаки лишь потому, что должен был ждать. Чего ждать, зачем? Смыслов много, а верить он готов был любому, лишь бы проще стало дышать и лежать в темноте не так страшно. Не одному, как в гробу. Не в одиночестве.       «Знаю», — пришёл ответ, вздрогнув в руке вместе с телом.       С пару минут Узумаки смотрел в тусклый экран, пока тот не погас окончательно. В ушах трезвонил позабытый голосок собственной речи, давно переставшей отражать что-то помимо раздражения и хронической усталости. Примерно в этот момент Наруто вспомнил, как Саске однажды спросил: «От чего? От чего ты устал?», — забыв добавить «ебаный бездельник». Впрочем незвучащие окончания в подобных фразах Узумаки додумывал более чем усердно, порой прокручивая в голове пару, а то и тройку раз, чтобы каждая буква звучала обрывком, от которого хочется удавиться.       «Тебе стало легче?», — написал он, чтобы стереть и снова упереться глазами в пустую строку. Может и стало, а дальше? На рассвете придет новая мысль, которая заставит ответить, что ему, в отличие от Учихи, не стало? — «Доброй ночи», — коротко завершил свой порыв Узумаки.       «Доброй. Адрес хоть скинь».       Улица с номером дома, кои Наруто писал следом, вылетели из под пальцев с необыкновенной нервозностью. Ему бы уйти отсюда, покинуть крышу никогда не принадлежащего адреса, чтобы Тен-Тен, засыпающая по-соседству впредь не боялась оставить открытой дверь спальни.       «Приехать хочешь?», — интересовался Узумаки вслепую, запоздало надеясь, что сообщение не дошло, а в противном случае Саске найдет, что сказать.       Тот и нашёл, правда сделал это, как прежде, особым жестом ставя кляксу там, где непременно должно быть чисто.       «Перетерплю, если захочется. Спи».       Иногда с неприязнью осознаешь, как большую часть того, что ты хочешь сказать, озвучить ты точно не можешь. Тогда и приходит конец? Нет.       Конец приходит намного раньше, когда мысли эти парализуют, заменяя разум; плодятся, пьяно двигаясь в голове и ища себе выход. Но, когда единственное, что ты искренне желаешь сказать, ты не произносишь из знания — на этом всё, — значит «всё», давно наступило.       Экран погас, возвращая комнате ту глухую темень, в которой некогда существовать было привычно и просто. Перевернувшись набок и спрятав телефон под подушку, Наруто прикрыл махровым пледом только ноги, прекрасно зная, что даже тряпка сползёт с него к утру, предпочтя валяться у дивана, нежели укрывать неказистое тело.