Саркофаг

Just a scar somewhere down inside of me Something I can not repair Even though it will always be I pretend it isn't there  I'm trapped in yesterday Where the pain is all I know And I'll never break away  'Cause when I'm alone I'm lost in these memories Linkin Park — Lost

«Где-то внутри меня есть шрам,

Который я не могу залечить.

И хоть он всегда будет там, 

Я притворяюсь, что его там нет. 

Я попался в ловушку прошлого, 

В котором я знаю лишь боль.

И мне ни за что не вырваться,

Ведь, когда я остаюсь один,

Я потерян в этих воспоминаниях»

      В спальных районах города, несмотря на близость к окраине и относительно неплотное движения по дорогам, стало намного неспокойнее. Дело не в автомобилях и шуме покрышек на раскаленном под белым солнцем асфальте, не в людях, бесновато спешащих по делам, плевав на утро субботы, а в планах, коими кишат все подобные закоулки. В грандиозных и неотложных планах, будь то ранний подъём на работу по будням с чёткой установкой — вечером по ходу дела магазин, за ним ужин, а там и телевизор. Или нарушение всех заложенных правил на выходные. В спальных районах люди не отдыхают, они работают и ночуют, чтобы снова работать, ведь только поэтому им есть, где ночевать.       Солнце било в лоб, опаляя торчащие под рукавами футболки плечи. У гаражей собирались компашки: где-то поменьше — мужик с женой, перебирающие старый хлам и сдувающие пыли столько, что облака вылетали за приоткрытую дверцу; куда-то, напротив, съезжались люди серьёзные — те, кому нечего делать. Оттого в двадцати квадратных метрах набиралась толпа по пять, а то и шесть человек, восседающих на засаленном диване, втиснутом в гараж ещё при царе Горохе. Затолкать в помещение при желании можно всё что угодно: пару скутеров на запайку пластика, три мотоцикла с небольшим литражом и свой заодно поставить, чтобы жгучая, только набирающая высоту звезда не спекла лакокрасочное покрытие вместе с пылью из гаража по-соседству.       В памяти так начиналось лето.       Сегодня у Итачи не было соседей, а на дверях ближайших гаражей висели проржавевшие замки. В лабиринте этих малых, одноэтажных построек царила перманентная тишина, что нарушалась тихим шуршанием мягкой тряпки о пластик.       Саске не спешил выходить из машины и, приватизировав полироль брата, натружено растирал вещество по панелям. Если пару часов назад он без задних ног спал, нутром чувствуя переизбыток света в спальне, то теперь только мысленно дремал, флегматично подслушивая доносящиеся реплики непринужденного разговора.       — Я не могу сделать лучше, — фонило от дверного проёма, куда Учиха даже не старался вглядеться, щурясь от яркого блика, павшего на приоткрытое окно машины.       — Прицепятся, — заключил Итачи, уверенно не соглашаясь с окончательным решением Суйгецу.       — Скинь немного, всё равно заберут.       — Я тебе уже заплатил, ещё здесь скинуть.       — Я сделал всё, что возможно. У нас под эти диски даже станка нет, вручную подбивал, — в привычной манере раздражался Хозуки, передав Саске небольшое подобие схожей энергии. — Мне вообще не понятно, нахуя ты решил в это вложиться, если проще не трогать и заменить на сток.       — Нет его в стоке.       — Ищешь плохо.       Пластик под тряпкой блестел с голографическим мерцанием, а Учихе вспомнилась разборка, на которой было даже то, чего никогда не производилось. Суйгецу прав, как и неверны его суждения изначально. Всё это мелочи. Истина в том, что невозможно сменить что угодно. Есть такие объекты, которые полноценны только в своей первозданной идее, в нерушимой истории, пройденной через колдобины и падения. Черта с два ты бросишь того же человека, поломанного и неудобного, если жить без него не можешь. Совесть изведёт, вся личина обольётся кровью, постепенно превращаясь в мясной чипс. Именно таким был мотоцикл с погнутым диском, потому за ним ехали люди, скрупулёзно ищущие каждый изъян.       — Дырку натрёшь, — медленно закатив глаза, Саске обернулся к приоткрытой двери, на которую облокотился Итачи. Солнечная полоса била со стороны багажника, мягко подсвечивая его лицо.       — Тебе помочь чем?       — Нет, — коротко бросил Учиха, параллельно посматривая, как Суйгецу, оставшийся в гараже, нарезал круги вокруг диска. — Я вообще не пойму, для чего ты приехал.       — Полироль взять.       — И диск поставить.       — Да. Но я за него заплатил, так что ебитесь-ка лучше вдвоём.       Итачи почесал спинку носа, соображая сегодня наредкость заторможенно, отчего становилось невмоготу терпеть навалившуюся беспомощность по ряду вопросов. Словно по расписанию жара пришла одним днём, подсасывая из каждой клетки организма всю нужную воду.       — При нынешних обстоятельствах, я бы не хотел слышать такие формулировки, понял?       — Мои пожелания вам не буквальны, — свернув тряпку пополам и ещё раз, Саске протянул ту хозяину.       — Спасибо.       Учиха прихватил заодно и полироль, машинально взболтав баллончик в руке. Жадность не мучала, но следить за остатками стоило.       Он вытоптал перед гаражом небольшую площадку, буквально метр на полтора, и теперь ставил там рыбацкий стул, предпочитая сидеть по вечерам или в воображаемых перерывах, в которых не курил и не пил. Что бы не вещал о пользе свежего воздуха Итачи, Саске знал, что в гараже у него от слова совсем не ловит интернет, потому пропадала всякая возможность вести дела.       — Ладно. По деньгам я решу, своё ты получишь, — с досадой брякнул он, обойдя машину и рухнув на стул. — Езжай к своему мальчику, — тихо добавил Итачи. — Двух дебилов мне тут не хватало.       Мышца в груди спазматически сжалась, напоровшись на длинную иглу, оттого линия рта у Саске заметно дрогнула.       — Прекращай уже, — каркнул Учиха, вынуждая брата развести руки в стороны.       — Если я не думаю об этом, проблема стопорится, а если думаю, так вроде бы привыкаю, — объяснился Итачи, вполне тепло улыбнувшись в конце.       Пусть ответ Саске до колик в животе не устраивал, спорить было не о чем. Едва смирившись со влечением к Узумаки, он сам то и дело напарывался на несоответствие нормам внутри кривого мировоззрения, болезненно скрипящего от несложившихся любовных обстоятельств, потому предпочитал выворачивать мысли об этом на разный лад.       Теперь говорить, банально, стало просто не о ком, чего ни знать Итачи не положено, ни уж тем более думать об этом. Теряя Наруто, Саске, как ни странно, лишался и мотивации на каждый загруженный чем-то день. В роли мелкого зомби, Учиха выполнял один и тот же алгоритм: завести машину, отработать, завести машину. И не было абсолютно никакой разницы, ехал он в зал, проводить тренировки, или парковался у этого гаража, начисто стирая с лица все последствия одиноких ночей.       — Напиши, — попросил он брата, запуская отлаженный схему вместе с поворотом ключа в личинке зажигания.       Сделал он это, катастрофически паникуя, что длилось всего пару тихих секунд, потому что Учиха знал, куда ехать, потому что до тошноты дрессировал прошедшую неделю, пытаясь вспомнить, как жил аналогичные — без никого. Несколько дней ещё удавалось обманывать сердце словами «ты ноешь от жары и хренового сна», однако ничто так не ранило здравый смысл, как правда, стоящая перед глазами столбом огня.       Его мальчик потерялся в пересечении схожих спальных районов, оказавшись в другой стороне всегда казавшегося небольшим городка. Глядя на экран навигатора и миновав дворы, за которыми открылся старый квартал, Учиха понял, что заблуждался. Пятнадцать минут до работы могли быть бесконечно непритязательными, но двадцать до неизвестного дома, приютившего Узумаки, воспринимались исключительно через голод, рождающий ужас и ярость.       Он долго гипнотизировал светофоры, ковыряя обшивку руля, узнавал улицы, но не фасады и магазины, сменившиеся множество раз, казалось бы — лишь за одну пятилетку. Во многих районах Учиха бывал когда проездом, когда по возникшим делам, — но именно этот, подвижный и многолюдный, полный перегруженных кварталов, встречал его абсолютной безликостью, напоминая, что Саске здесь не заметят: ни присутствия, ни пропажи, как не обратят внимания и ни на одну из причин, ставших ключевыми в решении припарковаться и выйти.       «Можешь спускаться», — дрожь в руках прекратилась вместе с отправленным сообщением, но вернулась удушением, стоило только сделать глубокий вдох и осмотреться. — «Какой подъезд?», — добавил Саске прежде, чем Наруто прочитал.       «Второй. Я в ванной», — спустя только пару минут ответил Узумаки, доказав, что, по крайней мере, не спит.       «Жду пятнадцать минут».       «Не пизди, не уедешь», — так и сквозило пустой ухмылкой, за которой вроде бы скрыта весомая ирония, а с другой стороны, оторви — ничего.       Пройдя вдоль дома до конца и обратно, Учиха снова оказался на прежнем месте, взирая, как облезлая стена трескалась вокруг одинаковых окошек, уходя в высоту и стираясь на фоне солнечного ореола. Он, убирая в карман телефон, почему-то клал сверху ладонь, будто ту грели последние сообщения, чем торопили Наруто закругляться с умыванием.       Саске ведь и правда не уедет, даже загорись сейчас собственный дом. Держало явление конкретное, оцепившее, без чего двигать вспять если уж и придется, то с концами — без смыслов сожалеть и без возвращений, может поэтому его прибило к скамейке с мыслью, что к Узумаки ведут не машина и навигатор.       — Доброе утро, — раздался над головой звонкий, но лишенный гибкости девичий голос.       Учиха приподнял к свету нос, вдумчиво склоняя голову на бок, однако говорившую не узнал, даже прищурившись и изучив черты лица второй раз.       — Саске или Какаши? Ты выбери лучше сразу для удобства, потому что у меня имя только одно.       — Тен-Тен, полагаю, — кивнул, здороваясь он. Два пучка аккурат по сторонам чужой головы забавно топырились, не держа короткие волоски, что болтало на сухом ветре. — Нечего тут выбирать. Ты знаешь, моё имя.       — Тогда можно тебя на минутку, Саске?       — Наруто что-то сказал, — заключить риторически оказалось намного проще, нежели задать вопрос в лоб, ибо ответ, как и любой, касавшийся Узумаки, мог оглушить пуще ржавой лопаты.       — Как минимум сказал, что, наконец, собирается выйти из дома, — уверенно подтвердила Тен-Тен. — Но я увидела достаточно для того, чтобы быть против вашей встречи.       — Почему же?       — Почему? — пахнуло незнакомым удивлением. — Он не встанет на ноги рядом с тобой, вот почему. Будет биться, как птица в клетке, потому что потенциал у него никто не отнимет, а потенциал этот ни Наруто, ни мы с тобой сейчас не видим. Не понимаем, в чём он.       — Отнюдь, — перебил Учиха, что удивительно, становясь спокойнее под медленный монолог. Большие амбиции уже не клевали в темечко ни Саске, ни сидящего под черепом Узумаки, потому что отчасти Тен-Тен права. У Наруто есть потенциал, да такой, какому не хватает только финального толчка в нужном направлении. — Я понимаю.       — Нет, — поджав губы, отрицательно покивала девушка. — Иначе не позволял бы ему виться вокруг себя, как погорелому мотыльку. Я давно его знаю, и только сейчас Наруто стал открывать глаза. Может потому, что нашёл тебя? И потому, что видит тебя таким, каким не мог, воображая.       Под свист дороги за двором в потоке ветра несло мелкий песок. Саске инстинктивно щурился, стараясь избегать засвеченного силуэта Тен-Тен и попадать лишь в тень её качающейся фигуры, однако, в отличие от него, девушка не увиливала, не искала укрытия, стоя величественно над рассохшейся лавкой.       Не бывает от погоды так дурно, и, поджав губы, Учиха не стерпел. Повернулся к Тен-Тен, чтобы с ног до головы осмотреть её и выдохнуть тихо, но с прозрачной жестокостью:       — Дай ему решить самому. Ты ведь не слышишь в себе корысти?       — Я никогда не утверждала обратного. Наруто дорог мне намного больше, чем друг. Проблема в том, что я хочу быть счастливой, а счастливой я буду, когда счастливым будет он. И мне без разницы: рядом с тобой или с кем-то другим.       — Будет, — поздно нашёлся Учиха.       — Не сомневаюсь, родной, — без охоты согласилась Тен-Тен.       Ещё порядка минуты она стояла молча, повернувшись боком и задумчиво лицезрея площадку без единого ребенка в выходное утро. Зной всё-таки задушил этот город, выжив каждого за пределы не защищенной крышами и стенами поверхности. Тен-Тен и не заметила, как глубоко просочилась в окружающее пространство.       — Не хочешь помочь ему? — хрипло заговорила она, прокашлявшись и напитавшись к беседе утомления столько, что становилось жаль о снова начатом.       — Считаешь, я этого не делаю?       — Я не хочу повторяться.       Молчала бы, — думал Учиха, — или говорила бы по существу, без каверзных вводных вопросов, единственной целью которых остаётся его порицание.       — В любом случае тебе стоит меня послушать. Конан, — надеюсь, ты такую знаешь, — открыла небольшую типографию. У неё есть капитал, но нет штаба и алгоритмов работы, — Тен-Тен переступила с ноги на ногу, из осуждающего сгустка мха, отчетливо напомнившего Саске пушистую плесень, медленно превращаясь в заинтересованное лицо. — Предложи это Наруто. Скажи, будто Сакура передала информацию, а Конан, зная его наклонности, решила, что вопрос этот вряд ли заинтересует.       — Детский сад, — покачал головой Учиха.       Сменившись в тембре, девушка потеряла часть весомости, которая могла придавить авторитетом. О наклонностях же Узумаки хотелось задать встречный вопрос. Как всё-таки стыковалось ярое влечение к самоуничтожению через него, Саске, с мирским и даже выдуманным предложением Конан?       — И дебилизм, — добавил Саске, повременивший уточнять.       — Они очень похожи в вопросе самостоятельности. Конан нужна помощь. И Наруто она тоже нужна.       Как иногда бывает, — ничего не проходит бесследно. Так на незнакомом лице этого Саске, Тен-Тен почти рассмотрела зародыш колоссального сожаления, не имея права спросить. Узнать, в конце концов, отчего он приехал и столько ждал, не находя уголка попрохладнее, если первую же возможность спасти их рухнувший быт Учиха пинал ногами наотмашь. Только задумавшись, о чём именно тот сожалел, она вдруг отвлеклась на писк домофона, повернувшись в сторону звука вместе с флегматичным лицом нежеланного собеседника.       Узумаки шёл к ним совсем налегке. В просторной футболке, не скрывающей новую, пока ещё лёгкую худобу. Оттенок его оливковой кожи ни чуть не менялся, с начала солнечного сезона загорев разве что на пол тона, впрочем, от взволнованного взгляда это отвлечь не могло, как и скрыть в уголках синих глаз мёртвый стеклянный блеск.       Пока Саске следил за перемещением длинных ног, точно не понимая, склоняется больше к тому, чтобы встать или остаться на месте, Тен-Тен уверенно заступила вперед.       — Наруто, — попросила она, трепетно коснувшись руки Узумаки.       — Чего ты убежала? Я бы вас познакомил, — откликнулся тот, чуть сжимая женские пальцы. — Жара-то какая, — Наруто хмуро почесал висок и, осмотревшись, шмыгнул носом.       Всеобщее молчание навалилось облаком горячей ваты. Неуютно смотреть на человека, упёрто заслоняющего собой того, кто каждой частичкой души уверял, что принадлежит лишь тебе. Страшнее, когда заслоненный не пытается выйти на свет, не рушит стену укрытия, а нерешительно медлит, теперь сомневаясь во всём, что когда-либо говорил.       Саске хотелось, дабы Тен-Тен поскорее ушла. Узумаки не двигался, немея по конечностям, с твёрдым ощущением что находится меж двух огней. Такого тёплого, что хотелось согреться без задних мыслей, — в Тен-Тен, и холодного до образования обширных ожогов, но необходимого, чтобы жить, — в Учихе. Сегодня позволяющего ему выбирать между теми, с кем выбор априори не должен был возникать.       — Ты из-за меня вышла? — решил удостовериться Наруто.       Кивая, Тен-Тен ненароком залатала в ситуации брешь, сквозь которую оставались пути отступления.       — Иди домой, — тогда искренне попросил Узумаки. Девушка, как ни странно, послушалась сразу, перед этим бросив на Учиху очередной осуждающий взгляд.       Оставшись наедине, оба парня какое-то время смотрели ей вслед, ни то подозревая, что дверь распахнётся обратно, ни то решая, стоит ли Тен-Тен за ней или в действительности ушла. Саске заметно легчало. Как бы девушка не мозолила его редкостное затишье внутри, она была для Узумаки хорошим другом и, вместе с тем, человеком, который согласен бороться. Что-то откликалось к ней. Схожее с растяжками в обе стороны при виде спортзала и подопечных групп.       — Ты обижен, — Учиха первым протянул руку и ухватил Наруто за запястье, будто боялся, что тот сорвётся с места. — Но ты ни разу не пытался уйти. Потому что со мной хуёво, но удобно. Признай. Остался бы, если б дело было не в этом?       — Я не остался, Саске. Как видишь, я не остался.       Выглядел Узумаки загнанно, с дрожью вспоминая, как, придя сюда, обнял Тен-Тен. Как тело её, теплое и нежное, прикасалось сквозь ткань к вымученной груди.       Хватка же Учихи была стальной, хотя и пальцев тот до конца не согнул. Так выглядит отчаяние, скрывай его Саске или прими, явное и неоспоримое от факта самой этой встречи.       — Хватит делать вид, будто я тут какое-то вселенское зло. Или, блять, перестань так думать, — настойчиво попросил тот, бледнея на фоне тёплого лакированного дерева. — Это не так. Это неблагодарно, Нару, уж прости за повтор. Цинично и однобоко. Я не хочу чтобы ты уходил.       Поначалу Узумаки казалось, что бесстрастно опровергать аргументы к свежей ругани будет несколько легче, однако он не учёл, что Учиха пришёл не скандалить. Хватка чуть влажных пальцев соскальзывала с запястья, не получая ответной тяги, только Саске не пытался ухватиться сильнее, он смиренно ждал, когда Наруто сделает выбор. Обернуться к нему или позволить контакту низвергнуться.       — Я ужé ушёл, — с давлением напомнил Узумаки. — Потому что не должен высасывать твои ресурсы без возможности заработать свои.       — Есть у тебя возможность.       — Нет.       — Ты слушать не можешь, — стукнул зубами Учиха. — Конан твоя сотрудника ищет, — обронил он слишком поспешно, после поразмыслив над тем, что сказал. — Сакура пыталась сообщить, но что-то как всегда не сложилось.       — Куда какого сотрудника она ищет, — звучно усмехнулся Наруто. — Ты информацию тоже иногда проверяй. Конан только с похоронкой разобралась.       — Позвони ей, узнаешь, — на миг Саске показалось, что вспомнил о чужой коллеге он более чем ведомо. В его голосе прозвучала почти истеричная настойчивость. Чёрт его знает, о чём в действительности говорила Тен-Тен, однако решение довериться странной возможности он принял весьма неразборчиво.       — Ты за этим приехал?       Наруто дёрнул руку к карману, запоздало вспоминая об отсутствии сигарет. Привычка не уходила. Возможно, времени прошло слишком мало, а может искоренить её вообще не представлялось возможным.       Скользнув взглядом по его фигуре, Саске с полу жеста понимал, отчего Узумаки выглядит непривычно помято и нервозно даже для худших своих времен. Странно, что именно совесть проснулась в этот момент, упрекая Учиху в неимении вредной привычки, ведь сигаретами нужно делиться, да и курить тянуло с каким-то пристрастием.       — Ты мне ничем не обязан, ясно? — Саске резко отвёл голову, будто опасался встретиться глазами, и сам разжал пальцы, выпуская чужую руку раньше, чем Наруто скинул бы её. — Без разницы, берешь ты мои ресурсы или нет, бессмысленно делить на «твоё» и «моё» каждый грош. В отношениях не должно быть этой точности, иначе никогда не перестанем спорить, чья жертва больше.       — Как же усердно ты просишь…       — Я не прошу тебя остаться. Я только сказал, что не хочу, чтобы ты уходил.       — Не одно ли и то же? Я много о чём просил, — соврал Узумаки, точно не помня, о чём и когда. — Только ты…       — Ты просил полюбить тебя. Хотел, чтобы это произошло, — поправил себя Учиха. — И я полюбил.       — Нихуя ты не полюбил. Хватит, Саске, — рвано вздохнув, Наруто шустро прошёл вперёд и опустился на край скамейки. — Ты привык ко мне, тебя мучает совесть, что даже странно, ведь ты всегда был удивительно бессовестным…       Учиха заметил, как дрожали чужие губы, будто слова выходили сквозь них колючей проволокой, то и дело цепляющей кожу. Смотреть на него Наруто принципиально не собирался, впредь настойчиво ковыряя пальцы отросшими в гостях ногтями.       — Тебя держит простое влечение. Сначала ты допустил это, потом поддался. И да, я тебе нравлюсь, но ты по-прежнему не можешь это мирно принять. Тебе мерзко, будто я хуже уличной пьяни только потому, что я парень. От этого мы и трахались как в последний раз, — нарывая, продолжал Узумаки, пока не очерствел, произнося следующие слова особенно вкрадчиво. — Но не пизди, ты усиленно ловишь кайф, стараясь как можно дольше смотреть на мой член, чтобы привыкнуть к тому, что он есть.       — Какой бред… — согнувшись к коленям, Учиха закрыл лицо. — Какой же это ёбаный бред, Нару…       — То.       — Да хуй там! Не будешь ты мне то-кать, пока я вижу твое ебало вместо темноты по ночам. Достаточно, Нару! — вспыхнуло ярко, почти прорезавшись сквозь возможности вечно приглушенного голоса.       Подскочив, Саске пьяно метнулся к подъезду, на полпути осознавая, что как таковых сподвижек его действие не имеет.       — Хуй там, — повторил отголоском он, обернувшись и осмотрев Узумаки с нового ракурса. — Собери свое говно в пакеты, едем домой.       — Здесь… — Наруто хотел заверить, мол, тут и есть его дом, однако вовремя вспомнил, что дом остался в съемной квартире на окраине города, проводившей его гробовой тишиной и обиженно хлопнувшей дверью. — Давай так, — цокнул он, сложив на груди руки. — Я не хочу чтобы ты уходил, но скажу. Уходи.       Вспышки перед глазами могли быть симптомом теплового удара, однако появились они одновременно с вращением ржавой пружины внутри желудка. Жгучей и царапающей мягкую плоть, такую же хрупкую, каким было терпение Саске с минуту назад, пока не лопнуло.       Ринулся к Узумаки Учиха одномоментно, чтобы зуд в руках растворился по ткани футболки, а горячий воздух, проходя сквозь ноздри, напрочь отстранил рассудок. Наруто не понял, как его рванули за шкирку, шикнув от притуплённой боли в локте и столкнувшись переносицей с костлявым плечом Саске. Узумаки тащили к подъезду, вопреки лезущим под ноги обрывкам асфальта и колючему песку, налетевшему на кроссовки с носками. Тащили за самую душу, не вовремя показавшуюся меж костей, оттого пойманную заведённой рукой.       — Да иди ты нахуй! — вывернулся Наруто с треском ткани, заваливаясь и хватаясь ладонью за так кстати подвернувшийся оплёванный бордюр.       Саске молчал, но эффект неожиданности пленил его крайне ненадолго. Стоило Узумаки выровнять курс, он снова пошёл в наступление, потеряв знаменатель разумного давления.       — Ты тупой?       Снова и снова Наруто делал мелкие шажочки назад, пока не передумал, кидаясь в обратном направлении — прямиком в лоб Учихе, вознося с размахом кулак. В надежде хоть сколько-то жить, не стоит бояться препятствий. В особенности тогда, когда понимаешь, что жизнь, какой бы не представлялась в агонии или в нирване, отмеряется течением твоего личного и всегда ограниченного времени.       — Уходи!       Первым ударом Наруто разбил Саске только губу. Мясо колко врезалось в край зубов, тотчас заполыхав, но кровоточило изнутри оно значительно обильнее проступившей снаружи капли, со вторым ударом размазавшейся по подбородку.       — Проваливай, сука! Всё кончено, ты же видишь! — прикрикнул Узумаки, на миг остановившись. Но, не получив ответа, он кинулся снова. — Не надо бояться. Даже не думай. Эй!       Прежде не препятствовавший буйству Учиха внезапно заслонился рукой. Костлявой и твёрдой, как лист закалённой стали, ответившей ударом на удар, даже не нанося такового.       — Убирайся, — едко прошипел Наруто, возвращаясь в предельную норму.       Его спина распрямилась, двинувшись от поплывших друг к другу лопаток. Саднило суставы пальцев, однако взгляд, метавшийся из стороны в сторону, не позволил пройти гневным кадрам, заменяющим явь.       Тяжелые веки хотелось подрезать, снять скальпом с поверхности глазных яблок, чтобы не давили на область зрачков, рисуя по границе поля зрения косые силуэты тёмных, нечеловеческих форм. Саске в их хороводе был лишним. Слишком ровный и недвижимый он безмолвно наблюдал за метанием сердца в грудной клетке, прекрасно зная, что рёбра в этот миг истончались до режущих проволок.       — Я твою рожу тоже видел каждую ночь! Ничего. Могилы не вскрывал!       Под давлением губящей атмосферы Узумаки двинулся к подъезду. Ничего. Собирать пакеты он тоже не станет, ведь таковых у него даже нет.       — Это пройдёт, — врать выходило тяжело, ибо поверить Наруто хотел бы всем существом. — Так что уёбыва…       За руку дернули, разворачивая лицо вымученное к лицу позеленевшему. Удар в солнечное сплетение прилетел мощно и нежданно, будто не было в Узумаки ни капли сноровки от пройденных движений в стойке. А ведь против несогласия Саске действительно никакого опыта не было, потому что верить тот, в отличие от Наруто, был абсолютно не готов.       Узумаки согнулся, шумно выплюнув воздух, но, заваливаясь в сторону полисадника, уцепился за ворот Учихи, стремительно ведя за собой. Они упали глухо, с треском ломаемых стебельков и разрывами свежей листвы. Будь у окна, выходящего на сторону двора, сейчас кто-то, сажавший мирскую благодать, — на землю полетели бы крики, мусор и звучные напоминания о вызванной полиции, что не приедет до вечера, пока земля не устелится ровным ковром из цветочных остатков. Однако это не факт.       Сцепились они намертво, отчего нежные лепестки и земля взлетели тёмными брызгами над клумбой. Тела перекатывались, смазывая выступающий сок и грязевые разводы воедино. Узумаки, казалось, пытался вести — навалился сверху, давя коленом свободную руку Учихи, но вскоре получил в печень резкий удар локтем — и оба, потеряв равновесие, глухо рухнули на бок.       Больше всего поражал Саске шум, в котором не прозвучало ни слова. Только сиплое дыхание, словно глухие звери рвали на двоих мелкую падаль, булькало в ушах гулом дальнего раската грозы.       Рука его вцепилась в чужую футболку, пальцы побелели от напряжения. Второй он, кое как, рывком перевернул Узумаки на спину, позволяя оставить длинный примятый след на сухой траве. И короткий тычок кулаком в плечо вызвал первое — глухой стон, от которого у обоих мельком потемнело в глазах. Колено попыталось прижаться к груди, однако Наруто выкрутился, резко дёрнувшись в сторону. Его тяжёлые вдохи сорвались на рычание, будто вырезались сквозь зубы, когда удар приходился по рёбрам, чего Учиха ни то не мог осуществить нормально, ни то себе не позволял.       Они катались и замирали, чтобы вновь и вновь запускать программу от точки падения, да так — чтобы всякая кость уходила с законного места. На мгновение в судорожном захвате вспыхивал рывок, за ним земля летела в стороны, растения ломались под весом двух угловатых фигур. Весь этот странный поединок говорил собственными устами о молчаливой борьбе в вязком сне: ни крика, ни брани — сплошные удары тел и шорох убитого цветника.       Вскоре рычание Узумаки стало глубже, но реже, сжатые кулаки через раз попадали не в цель. Учихе казалось, что силы Наруто подходят к концу, потому что его собственные никак не позволяли сделать хотя бы ровный и крепкий вдох.       Закономерность подводила их к выходу — одному из тысячи, но не такому, какой устроил бы хотя бы одного, потому, наверное Саске медленно и степенно сдавался, не закрывая уязвимые точки рёбер, почти не трогая в ответ насилием нежную плоть, чем должен был успокоить обоих. Война определено подходила к концу, как вдруг Узумаки болезненно вцепился зубами в шею, прогрызая до скрипа кожи, отчего Учиха громко выстонал целое имя.       — Издавал бы ты такие звуки, когда вставляешь, — туда же, в укус прошептал Наруто. — Мразь последняя, а...       Тогда Узумаки замер, пусто смотря сквозь землю. Саске ничего не сказал, лишь опустил на его спину руку, завершая обоюдный порыв ненависти, строчкой некролога, прошедшей через насилие.       Ничего не осталось — на клумбу вместе с ними рухнуло что-то незримое, чего в отличие от человеческого тела уже не поднять. Быть может, то — непрошеный вопль, растворившийся по мышцам горячей кислотой и замерший на уровне сжатых глоток, с чьих тонких позвонков никогда не сойдет железная хватка.       — Саске, — позвал Узумаки, дождавшись тихого «м».       Вибрация по его груди разошлась длинным эхо. Готовое слушать оно зависло над головами, но ни разу не нарушило скорый ритм бега мыслей.       — Поехали, — обречённо осталось в разрушенном палисаднике.

***

      Он не должен был оказаться вновь там, куда дороги заминировал собственными руками. Ступив на порог знакомой и вечно чужой квартиры, Узумаки тотчас ощутил, как тяжесть разлилась в ногах, дёрнув сухожилия под коленками, а незабытый запах жилища Саске пробудил в глубине его спутанных чувств вольное море.       — Позвони Конан, — напомнил Учиха, почти удачно создавая вид давно обжитой рутины, всего лишь вернувшей их из машины домой.       Наруто не спешил. Он долго думал, куда поставить кроссовки, чтобы в случае всегда «очередного» ухода те было просто найти, но, вместе с тем, дабы скороходы его не мозолили глаз и не мешали по-настоящему местной обуви.       Здесь ничего не изменилось на первый взгляд, кроме лёгкого беспорядка, всегда творившегося подле большого шкафа с зеркалом в пол. Его разобрали, слегка освободив проход, из-за чего света стало на толику больше.       Саске так и не сказал, почему не менял в квартире ни планировку, ни мебель, ни даже положение редких бесхозных вещей, будто за ними вот-вот должен был кто-то вернуться. Ему не приходили в голову идеи, как сделать это — как сообщить, мол: «Знаешь, эта квартира навеки моя, но сам я навеки здесь гость, потому что не привык к новому имени. Потому что, как и ты, Наруто, я тут по привычке, без понимания хода вещей, — либо так, либо делай что-то, чтобы стало иначе». С другой стороны Учиха не видел и здравого смысла об этом распространяться.       — Положи уже их куда-нибудь, — озвучил он, заметив, как долгое время, стоя у порога, Узумаки рассматривал оставленные на банктке с неделю назад боксерские перчатки. Саске вернулся тогда один, но положил их на то же место, куда всегда бросал Наруто. — В шкафу полно полок, — добавил он, угловато подбирая с пола рюкзак Узумаки.       — Завтра? — Наруто непонимающе моргнул, отчётливо видя и Учиху, и оттененные предметы коридора, оставшиеся за его спиной, но совершенно не понимая, что кроется в его вопросе за странным и далеким рассветом.       — Сейчас.       Делать в доме оказалось нечего абсолютно. Узумаки с горем напополам среди массы свободных полок выбрал ту, на которой перчатки ему не мешали. Он думал о том, чем пахло с кухни, почему тепла, придушившего город, в квартире осталось так мало, если всего месяц, а может — два назад, находиться здесь было сравни спасению от погибели.       Гитара по-прежнему висела в гостиной, одиноко ловя рассеянный солнечный свет. Покрытая тоненьким слоем пыли она не издала ни шелеста, ли характерного дереву треска даже после того, как Наруто тронул ладонью гриф и, крепко сжимая, попытался ту приподнять. Его манили шероховатые струны разных толщин, как если бы, прикоснувшись к ним, Узумаки удалось стереть с лица копоть прожитых воспоминаний и заменить их мелодией, написанной пальцами в состоянии краткого вдохновения.       — Иди обедать, — тембр Саске лучисто озарил коридор, чуть пошатывая руку, стремительно возвратившую гитару на место. Звучало это чуднó. Даже дико, если учесть, что никогда никто с кухни Узумаки громко к столу не звал.       Кое-что всё-таки поменялось. С окон исчезли шторы, буквально каждая плотная занавеска теперь пылилась невесть где, замененная простым полупрозрачным тюлем, оттого в комнатах стало страшно светло, несмотря на северную сторону окон и выходящий в заросли внутреннего двора фасад.       — Ты позвонил Конан?       Саске появился из ниоткуда, держась за косяк дверного проёма, а двумя пальцами свободной руки как-то некрепко стискивая короткое полотенце.       — Да позвоню, не будь мамой!— за дерзостью пряча неловкость, Наруто отмахнулся и переступил с ноги на ногу, спешно решая куда для начала пойти.       — Еда ждёт.       — Не меня.       — Тебя покормить? — осведомился Учиха, флегматично наблюдая за метаниями чужого тела по двум квадратным метрам свободного от мебели пространства. В конце концов, гостиная небольшая и далеко уйти Наруто не сумеет.       Отказался же Узумаки раньше, чем придумал себе оправдание. Он вспомнил, как готовил, бывало, часами, не столько поглощенный процессом готовки, сколько чувствующий необходимость расплатиться с Саске его же деньгами, его продуктами и временем, отработанным пускай не на кухне, однако давшим возможность ныне Наруто стоять на ней, прикасаясь к съедобному.       Не голодавший человек никогда не поймёт, в чем ценность малого куска хлеба или вскрытой пачки помидоров, или плошки пельменей случайно найденной в закромах морозилки. Не поймет ни потому, что считал каждый грош, выбирая с прилавков то, на что хватало его нищеты, а оттого, что считать было нечего, и мозг не работал с того момента как должен, превращаясь в примитивный орган брошенного на произвол судьбы животного.       Драматизировать про себя Узумаки старался совсем немного. Тен-Тен не бросала его в поздний ужин, как Саске — почти не готовила, зато приносила всякое, иногда уточняя под полночь, не хочет ли Наруто завтра слопать чего-нибудь сладкого. Ни то совесть, ни то отпетая гордость не давали ему ответить, что хочется просто поесть. Спокойно и без подсчёта макаронин в тарелке с примерным соотношением оставшегося количества в пачке; без размазывания запаха соуса, без контроля за каждым укушенным ломтем батона. Единственное, что Узумаки почти не считал — так это жадные глотки воды из под крана, параллельно с тем, как мыл руки. Так некогда здоровая экономия безумием навалилась на плечи, став блоком, что ломал любой из ударов голода.       — Я посижу с тобой, — благосклонно заверил Наруто, первым выйдя в коридор и отправившись по следу приятного запаха.       — Не надо со мной сидеть. Ешь.       Полотенце хлопнуло по краю рабочего стола, аккурат рядом с вилкой и ножом, брошенными куда попало.       — Тебе б нервишки подлечить, — беззлобно заметил Узумаки, после меняя слабую улыбку на такую правдоподобную ложь, что на миг поверил ей сам. — Я не хочу есть, Тен-Тен готовила завтрак. Может позже.       Вопреки желанию поддержать вполне сносный отказ, желудок Наруто звучно заурчал. Не создай голодовка страшные последствия телу и рассудку, Учиха может и посмеялся бы, однако первое, что Саске сделал решительно и беспрекословно, обернулось для Узумаки внезапным ощущением струпьев в пищеводе.       — Даже не думай, — угрожающе зашипел Наруто, отступая к двери. — Переходить на новый уровень доверия я не согласен.       Страх в глазах отразился сиянием бликов кастрюли. Учиха придвинул её поближе к краю плиты, чтобы добротным черпаком подцепить свеже сваренную картошку и без промедления двинуться в наступление.       — Ты сам доводишь до крайностей, — убедительно проговорил он. — Не хочешь быть взрослым человеком и воспользоваться руками, чтобы на секунду заткнуть жратвой свой пиздливый рот. Ты издеваешься, Нару, и, уж прости, выбора мне не даёшь.       — Оставь меня в покое — вот твой правильный выбор. Ты забываешь, о чём мы говорили всего пару часов назад. Не огорчай меня, Саске. Возьми свою ложку и поешь. А меня. Оставь. В покое.       — Нет, — Учихе пришлось довольно долго подумать.       Удручало это не меньше нискончаемо урчащего желудка, что от невольного взгляда на картошку успокоиться просто не мог. Иногда Узумаки ловил себя на странном состоянии, в которое впадал, переставая бороться с усталостью. Глаза становились неэффективны, видели мыльно и всеобъемлюще, отчего не цеплялись за точки движений и красок вокруг себя. Сейчас с ним происходило нечто схожее — расфокусировано поглощая информацию со всей протяженности маленькой кухни, чётко улавливал Наруто лишь дрожащий в руке Саске черпак.       — Послушай. Эй, — начал Узумаки, одновременно с тем отталкивая нагнавшее тело. — Я не могу больше ничего от тебя принимать. Да, я вернулся и буду рядом, но как самостоятельное звено. Так правильно, иначе мне не вылезти из задницы. Никогда не вылезти, понимаешь? — молчание Учихи напрягало не меньше тяжелого взгляда, упрямо сверлящего в переносице сквозное отверстие. Тем не менее, Наруто понимал, что копнул куда нужно, и затыкаться пока не спешил. — Даже думать о моём состоянии не надо. Тебе следует жить, как и мне, и поскольку порознь нихуя не выходит, давай продолжим попытки ужиться. Ничего мне не угрожает, и не надо тебе делать вид, что бытовые мелочи заметно влияют…       Саске не выдержал. Он кинулся так же резко, как удивился и замер Узумаки, обнаружив на языке кусок ещё горячей картошки.       — Жуй, — наказал Учиха, тыльной стороной ладони проводя по уголку чужих губ.       Отстранился Саске с немыслимым притяжением. Цепляя всё ту же кастрюлю в надежде проверить, решится ли Наруто съесть второй кусок добровольно, он поддавался азарту узнать — позволит ли тот ему дать эту мелочь, а себе — её с чистой совестью проглотить.       — Всё? — недоверчиво уточнил Узумаки, чуть втягивая щеки, на которых остался приятный вкус.       Тогда Учиха содрогнулся, мягко засмеявшись, чем не столько напугал, сколько заставил нервно втянуть носом воздух.       — Половина кастрюли твоя. И просто для сведения, — вдруг потеряв лёгкость тона, Саске отвернулся, пытаясь старательно повесить на ручку духовки полотенце. — Всё время, что ты тут был, мы не ели за одним столом. Можешь не притворяться любезной домохозяйкой и не готовить харчи на двоих, но если я зову тебя к столу, значит, я хочу, чтобы ты пожертвовал мне своё время.       — Что-то ещё?       Узумаки смутился, точно не помня, зачем убегал. Почему оставлял на плите стремительно остывающий ужин и без веры в сохранность его вкусовых качеств уходил в тишину. Что-то терзало по сей момент, при воспоминании о недалеких временах, казалось, существовавших не позднее эпохи динозавров.       Ища ответы в закромах потяжелевшей головы, Наруто обратился лицом к окну. Учиха доставал две тарелки и молча ковырялся в пенале со столовыми приборами, почти идеально скрывая возникшую в движении ломку, без которой попытка накрыть стол могла давно увенчаться успехом.       — Ешь, — попросил тихо он, плюхнув на тарелку добротную кучу картошки.       Сидели они в тишине, и «неуютно» — пожалуй не подходящее слово, ибо другое приходило на ум. Скорее всё казалось чрезмерно незавершенным. Пустым на попытки осмыслить произнесённое и переполненным на всякую возможность в случае чего себя оправдать.       — Я ничего от тебя не прошу, — таки продолжил Учиха, разломив вилкой мягкий кусочек на плотную кашу. — У тебя и так полно обязанностей.       — Соревнования, — закатил глаза Узумаки, чувствуя незначительное облегчение. Саске, в свою очередь, ровно кивнул.       — На этот раз в запасе три недели.       — Удачи на них.       — С тобой удача бессмысленна.       — Меня на них не будет, — Наруто с трудом глотал свой обед.       Учиха же еду расковырял, но ко рту не поднес ни кусочка. Большая коряга мозолила его небо, а имя её застыло холодцом с желваками, сочетая сразу несколько душегубных слов.       — Каждая капля твоего пота на тренировке — это история нашей связи. Мы вместе пишем симфонию, в которой ты — солист, а я — дирижер, — Саске задумчиво покрутил в руке вилку и отложил ту на край тарелки, всё-таки передумав питаться. — Ты волен отказаться от всего уже начатого и до сих пор нетронутого, да. Но без твоего голоса эта музыка так и останется незавершенной.       — Не говори, будто я единственное твоё вложение, — заметил Наруто невзначай, однако ловко угодил в ранимую точку.       — Уже сказал.       Тарелка тихо звякнула о поверхность стола, достаточно было Учихе подняться и подхватить ту заодно с выпавшей вилкой. Немного картошки упало за бортик, правда внимания обращать Саске всяко не стал. Он обернул посуду пищевой пленкой и запихнул в холодильник, напоследок взирая в его пустые пространства.       — Мне в зал через пару часов, — так завершился обед.       — Сегодня я отдохну, — риторически вопросил Узумаки. Он вышел бы в тот же двор, но возвращаться к будо-матам его по-прежнему не тянуло.       — Как скажешь.

***

      Через пару часов в квартире не осталось ничего, что верой и правдой хранило дух живого существования. Саске уехал, однако вернулся всего через сорок минут, сообщая, что тренировки не будет. Он не вдавался в подробности — почему, а Узумаки интересоваться не стал. Все же был у коллег по клубу грешок. Маленькие или большие — те частенько давали отказы, уверяя, что день рабочий совсем измотал, кого-то школа, у кого-то родители вечно в раздрае. Возможно, занятие не состоялось по прихоти самого Учихи, — как таковой отличия это почти не составляло.       Разница крылась в другом — во внезапно появившемся желании позвонить Конан, с которым Наруто не знал как вообще совладать. Он ведь действительно не имел никаких вариантов, потому считал максимально нежелательным допустить до постыдного разговора Саске, чем показать, что Узумаки поверил и принял обсосанное кучей ртов предложение, снова не подыскав ничего сам.       Он проходил мимо Учихи, намереваясь взять с кухни полный стакан воды, когда вдруг заметил, как сильно потяжелело с обеда чужое лицо. Оно молчало и флегматично изучало подсвеченный экран телефона, однако ни пыль, зависящая в воздухе, ни темнота от скрытого за горизонтом Солнца отнюдь не беспокоили Саске, что должен был уже давно включить в гостиной излюбленный свет.       — Ты злишься?       — Нет, — ответил тот чрезмерно спокойно. Взвешенно и миролюбиво.       — Не связывай работу с ожиданиями от меня, — попытался Узумаки, от всей души стискивая изнутри совесть, что рыла острыми когтями в глубину его мышц.       — Не буду.       До особого нерва совесть всё-таки добралась, оттого Наруто обессилено выдохнул и пошёл дальше. Усталость после работы — совсем не порок. Она позволяет отлынивать по причине уважительной, всеми ясной. Другое дело — усталость от жизни, от выбранного пути, куда пришёл за Учихой, откуда уходил точно так же, с Учихой, и куда пути неизбежно вели раз за разом.       Долгое время Узумаки смотрел на воду в стакане, воображая на её поверхности диковинный стеклянный узор. Тот нарушала мелкая рябь, дрожью идущая от стенок посуды, и холод стекла легонько трещал под фалангами пальцев.       Крутилось на языке многое, да с чего начать он понятия не имел. Саске едва держался в сознании, что не укрылось от внимания Наруто глубоким зевком, от которого слиплись и заслезились антрацитовые глаза. Подумать только, как давно Узумаки не видел его столь слабым и по-домашнему уязвимым, будто день и ночь за спиной гремели нескончаемым железнодорожным составом, где Учиха вручную разбирал тонны угля.       Не доставало осознанного решения. Куда уйти, где остаться в этой квартире. Как разместиться на площади так, чтобы не мешаться друг другу, быть рядом, но не оставаться вместе с Саске хотя бы на одном диване. Почему-то каждый раз быть вместе становилось ещё сложнее. И пускай Узумаки не успел толком вернуться, он каждой клеткой ощущал неправильность своего вмешательства в эту тихую среду обитания.       — Саске, — позвал Наруто, не глядя на другую сторону дивана. — Иди в кровать. Ложись нормально.       Хорошенько потянувшись, отчего слова его стали звучать искаженно, Узумаки понял, что ответа не прозвучало. Он повернулся к скрюченному над подлокотником Учихе, стараясь придвинуться так, чтобы сидение не трещало, и тогда едва рассмотрел в ставшей гуще темноте, что глаза Саске плотно закрыты, а тонкие губы, слегка разомкнувшись, нашептывали неразличимые слова.       Время ставит по местам какие угодно моменты. Клокотало в ушах слишком давящей тишиной, среди которой особенно стойко звучало глубокое дыхание Учихи. Пока он спал, Узумаки мог с легкостью обуться и уйти. Неважно куда и насколько — мог бы покинуть обитель гнетущих ошибок, куда, едва вернувшись, растащил себя по кускам. Однако ему не удавалось сдвинуться с места, пока собственное тело озабоченно смотрело Саске меж бровей. В сведенных над переносицей, образовавших складку, таилось нечто, говорящее за двоих, крикливое: «быть всегда рядом». Спустя столько кривых зеркал и пройденных по их осколкам троп. Спустя рукава, ибо не получалось иначе банально «быть».       — Всё-то ты делаешь красиво, и хуй откажешь. Хоть раз бы… — выдохнул удрученно Узумаки, в конце концов, поднимаясь с дивана.       Я не верю тебе, — остатками табака размывало по рту, да в голове не укладывалось. Как не верить, если и в огонь, и в воду зашёл, лишь бы угодить больной зависимости, не удобной ни Саске, ни тебе самому. Связи, будто сросшейся с кожей, не дающей выдохнуть, покуда выжгла всё изнутри, оставив лишь пустоту и привычку.       Наруто уже не знал, держался ли за Саске из-за любви или из страха остаться в одиночестве. Тело действовало само: ноги вынесли его прочь, туда, где можно спрятаться хотя бы на минуту.       Он очутился в чертовски знакомой спальне, словно проснулся уже внутри неё. Кровать неподвижно взирала памятными картинами кучи ночей, таких же однотипных и бесконечных, как бессонница, пропавшая на этом матрасе. Наруто машинально прикрыл за собой дверь — тише, чем требовалось, а в ладонь незаменимо лёг телефон, и экран дрогнул тревожными импульсами: одно имя в списке контактов загорелось ярче всех остальных.       Долгие гудки тормозили наступление катастрофы, трубку не брали, но Узумаки не знал куда себя деть. Он медленно прошёл вдоль кровати, цепляя кончиками пальцев тюль, чтоб отодвинуть тот и сесть на подоконник, однако тут же в ухе зашипело тишиной. Не такой, какую слушаешь между ненавистных гудков, а совсем короткой, умудрившейся растянуться на яркий коллапс вопросов в голове, ведь кончилась она простым:       — Привет.       — Как ты… Поживаешь? — не решился Узумаки.       — Как? — Конан тихо перебрала телефон в пальцах, случайно задевая микрофон. — Да как-то поживаю. Пока так.       — Тебе нужна моя помощь?       Заходить издалека оказалось не легче прямого вопроса. В конце концов, если Саске не лгал, работа эта принесла бы толк не одному Узумаки, — в первую очередь недостающие кадры висели на самой Конан.       — Да какая помощь, нет. Я сейчас своё дело пытаюсь выкормить, как-то на ноги поставить. Ты, если скучаешь, просто так набирай, всегда рада слышать, только сейчас занята постоянно.       Возможность меркла в реальном времени, но легче на душе отчего-то не становилось.       — По поводу твоего дела мне кое-что передали, — стянуло поперек груди вылетевшими словами. Конан хмыкнула, а для Наруто её реакция обернулась столь неоднозначной, что к продолжению он снова оказался не готов. — Малый бизнес открыла?       — Вроде того. Типография на съёмном помещении, — рассказала девушка, параллельно слушая, как что-то со стороны Узумаки шуршало и поскрипывало. — Купила некоторое оборудование, открыла ИП, но с сотрудниками туго совсем, большую зарплату я предложить не могу. Тут многого не хватает и пиар нужен, а менеджера для него не подыщу никак.       — Я тоже ищу работу. Уже довольно давно, — машинально скользя по столу у окна, Наруто прижал телефон плечом, а освободившимися руками зацепил кучку бумаг, старательно укладывая те в ровную стопку. — Бардак, — пояснил он. — В вакансиях и в зарплате. Как у нас бывало, помнишь? Платят за восемь часов, но график ненормированный, а сменщика нет.       — Я ищу способ не предложить сотрудникам то, от чего сама только-только ушла.       — Я… Мог бы тебе пригодиться?       — В теории, — опешила Конан, вероятно анализируя перечень нужных работ. — Было бы проще на месте тебе показать, что я делаю пока что сама, и какие задачи заложены в этом бизнесе.       — Могу подъехать, когда попросишь.       — Спроси что попроще, — слабо засмеялась девушка, а следом пробормотала о пропащем ежедневнике.       С минуту она читала записи, почти нечленораздельно выговаривая цифры разных дат и дней недели, чтобы в конце концов рассмотреть что поближе. В это время Наруто добрался до ящиков стола, попеременно открывая те и закрывая, стараясь слушать не нудный бубнеж Конан, а елозинье механических реек.       — Чёрт-те что! Давай завтра после трёх. Созвонимся в обед, я скажу тебе точное время.       — Добро, — в замешательстве прошептал Узумаки, натолкнувшись на бархатную коробочку в нише среднего ящика.       — Завтра тогда сообщу, — повторяя, уверила Конан и, не прощаясь, отчего-то бросила трубку.       Телефон Наруто отложил на кровать и, не прерывая зрительного контакта со странным предметом, опасливо схватил коробку. Он открывал её с неприятным холодом под ложечкой, чтобы окаменеть и уставиться на два гладких кольца то ли из серебра, то ли из белого золота. Оба смотрелись примерно одного диаметра по размеру, новые — запечатавшие в себе очерк нетронутого металла.       Ужас подколол Узумаки кости, пролетел по ним снизу вверх, лёгким зудом пройдя сквозь сосуды. Коробочка лежала без пометок, без записок — без ничего.       Осторожно подцепив одно из колец, Наруто медленно вставил в него дрожащий безымянный палец. Прохладный металл обернул его как литой, прижался к коже плотно, но недостаточно для того, чтобы сдавить.       — Ты совсем спятил?.. — желание выкрикнуть имя Учихи застряло в глотке, не уходя ни вниз, ни звуком наружу.       Говорить об этом, должно быть, излишне. Долгое время Узумаки видел Саске спутанным образом, который не должен был лицезреть априори. Ловил его в тени полумрака на потолке, в складках мокрой простыни, выплюнутой стиральной машиной. Он ежился от озноба морозной зимой, помня лишь жаркое лето, когда ни кофта не спасала от замерзания, ни горькие мысли не сходили с парадигмы пеленой. В конце концов, это прошло, и вот теперь — он снова видел то, чего ему не следовало видеть.