мне не держать (твоей) руки.

Человек без демонов внутри не ищет тишины. Человек со спокойствием мыслей не пытается бежать. Человек, которому есть что терять, не находит успокоения в старых мшистых камнях и влажном после дождя воздухе давно заброшенного кладбища. Человек… впрочем, перечислять можно так много, да только где сейчас здоровые есть? Да, ненормальный, что поделать. Смириться, принять. Как он сам сделал уже давненько. Статуя ангела у проржавевших ворот, кажется, слышит его мысли и усмехается. Или у него галлюцинации, или каждый раз потрескавшийся мрамор на лице имел разное выражение. Чаще всего, конечно, сочувственное. Как будто сказать хотел, мол, ну и чего ты сюда таскаешься, убогий. Как к себе домой. Влад приходит на это кладбище примерно раз в неделю. К своим двадцати он и правда негласно называл его своим домом. Изучал имена на надгробиях, касался пальцами редких фотографий, которые было не слишком принято помещать на памятники тогда, иногда даже притаскивал цветы и выдирал вездесущие сорняки. Любой, кто взглянул бы на это со стороны, должно быть, назвал бы его смотрителем. Или сумасшедшим. Но никто давненько не захаживал внутри скрипучих ворот. Единственным местом, куда ступать до сих пор было странно и даже жутко, оставался старый семейный склеп. Место казалось мистическим, отпугивало от себя, заставляло голову кружиться каждый раз, когда рядом оказывался. Не то и правда страх действовал, не то мысль билась: а как оно, там. Сколько историй расскажут камни, которые не тронул дождь и ветер? Какие имена он увидит там, как много узнает о людях, которых оставили здесь? Решаться было страшно, не решиться — ещё страшнее. Оставалось только ходить кругами, изучать взглядом красивую резьбу на треугольной крыше и думать, как же оно там. Надеяться, что однажды судьба сама направит его руку. Судьба любит смелых, природа — проливные дожди по осени. Одним из октябрьских вечеров, когда Владик спокойно почитывал книгу, расположившись на резной скамейке, рядом с некой Марией Р., любимой женой и дочерью, резко налетевшие тучи будто бы намекали, что он ещё может решиться сам. Знамения Влад уверенно проигнорировал, увлечённый, и уставшая терпеть его судьба накрыла кладбище проливным дождем, от которого не спасала куртка с капюшоном или попытка укрыться раскрытой книгой. — Да чтоб тебя.! — крикнув куда-то в сторону, будто и правда кто-то мог слышать, Череватый задыхался в своем недовольстве. Джинсы грозились вымокнуть до трусов, холодный ветер вместе с крупными каплями оказывался за воротником, ну а до дома бежать не было, совершенно, никакого смысла. Единственной крышей, — убежищем, спасением — оставался склеп, и никакой страх не был сильнее желания оказаться хотя бы в сухости, не говоря уже про тепло. Сорвавшись с места, Влад, шлепая промокшими кроссовками по размокшим дорожкам, чудом не утопая в грязи, припустил в сторону каменного великана, возвышавшегося в центре кладбища, будто бы он тут главный. Может, когда-то так и было, да только перед смертью равны оказались все. Не важно, лежишь ты под каменной плитой или у тебя над головой еще пять метров камня ввысь. Забывают, по итогу, всех одинаково. Не то что бы эти мысли преследовали Влада, когда он, наконец, преодолевая обвалившиеся камни и покорёженные деревяшки, вбежал внутрь, блаженно выдыхая от ощущения, что его больше не подгоняет холодный ветер, а под ногами не хлюпает вода. Впрочем, хлюпать она продолжала в кроссовках, но тут же ничего не поправить. Утаптывать пол чьей-то семейной могилы босыми ногами, мягко говоря, признак дурного тона. Придётся потерпеть, видимо. Осознание, где он всё-таки оказался, накатывает на Влада пятью минутами спустя. Глаза быстро привыкают к темноте, но разглядеть что-то внутри так и не выходит. Взгляд бегает от выступающих серых камней до очертаний пузатых ваз, в которые раньше явно кто-то ставил цветы. Вот не то, что сейчас, поставят пластиковое цветное нечто! — Хотя чё это я, мне б и такого не поставили, –ухмыляется Влад себе под нос, переходя от болтовни в голове к разговорам с самим собой. Это уже, Владик, признак психического расстройства… Или надежда, что услышит кто? Так или иначе, за осознанием собственного положения, в голову приходит более оптимистичная мысль. В кармане, рядом с помятой пачкой сигарет, точно должна быть зажигалка. Или спички. Первые он терял с завидным постоянством, вторые то и дело забывал дома, но сегодня, по дороге сюда, он точно успел покурить, а значит… — Есть! — радостный вскрик гулким эхом отдается от стен, заставляя невольно вздрогнуть, а потом заржать. Ну всё, палата номер шесть. Чиркнув зажигалкой и не получив от неё никакой реакции, Влад смеяться перестает. Да неужто отсырела, зараза? Да нет, не могла. Плёнка на пачке влажная, но сигареты, в пачке которых и лежала его надежда на свет, были сухими. Раз, два, щелчок, второй… На пятом вращении колёсика, наконец, решив перестать его мучать, зажигалка выдаёт слабенький всполох огня, которого более чем достаточно, чтобы осмотреться. Может, найдется, что поджечь? И просохнет, и вообще… «Нет», звучит в его голове строгое, заставляя сглотнуть. Это чё ещё за фокусы? Волков бояться, конечно, в лес не ходить. В случае Влада — голосов в башке бояться. Всё равно же приходит сюда, книжки, вон, по эзотерике читает. Да и вообще, это, может, просто подсознание орёт, говоря, что разжигать огонь в заброшенных помещениях — идея для камикадзе. Рванёт, а у него и белых тапочек на заготовлено. «Не рванёт», звучит голосом куда мягче, и этот не заставляет его вздрогнуть. Только кивнуть. Не рванёт — заебись. Даже спокойствие какое-то появляется. «Сюда», тем же тоном звучит где-то прямо под волосами, а порыв ветра, задевший огонь зажигалки, заставивший пламя заплясать в нужном направлении, тут же заставляет Влада развернуться в нужном направлении. «Сюда, сюда, сюда». Ведомый через таблички с плохо читаемыми именами, Череватый подслеповато щурится на них, подносит зажигалку ближе, но всё, что понимает — фамилия одна. Что, в общем-то, и совсем не удивительно, это же семейный склеп. Остановившись возле одной из табличек, Влад чувствует, как по спине пробегает холодок, заставляя подняться вверх по позвоночнику табун мурашек. «Здесь». Имя на табличке сохранилось лучше всех. Самое свежее? Заботились больше? Стерев слой пыли пальцами, Влад вглядывается в витиеватые буквы. Илья. — Это ты? — вопрос звучит глупо, очевидно и в пустоту. Смутившись на секунду, в следующую Череватый на месте подскакивает, услышав из-за своей спины уже не шепоток, а вполне себе уверенный голос: — Я. Здравствуй. Давно у нас не было гостей. В нормальных условиях Влад закрыл бы ладонями уши, забился в угол и сидел там до тех пор, пока дождь не перестанет стучать, оповещая, что можно вернуться домой. Но это было до того, как его через пыль и камни голоса вели, да и вообще… Сам же на чужую территорию припёрся? Сам. Теперь слушай недовольства. — Из недовольных здесь может быть только мой дед, но он выходит редко, — будто услышав мысль Влада, голос тут же посмеивается над ним, заставляя обернуться. Пристроившись на камушке, подтянув одно колено к груди, перед ним сидел крайне симпатичный молодой человек. Видимо, тот самый Илья. Одной рукой ковыряя пуговицу на тёмном пиджаке, кажется, он совершенно не замечал, что огонь зажигалки ловит его контуры как размытую рябь, да и вообще, стена напротив просвечивает… — Я знаю, что мёртвый, за это можешь не переживать, — снова оказавшись в его голове, сообщает Илья ужасно будничным тоном. — Да может перестанешь у меня в башке копаться? — кипя праведным негодованием, Влад даже забывает, что общается с призраком. Так и хочется подойти, пнув его вальяжно вытянутую ногу. Или идеальную укладку растрепать. Сделать, в общем, что-нибудь, чтоб не сидел тут и к нему в голову не лез. — Или ты из мозгоправов? — Такого за собой не замечал, — примирительно подняв обе руки перед собой, Илья улыбается, в этот раз без усмешки. И одну руку, опустив, протягивает. — Давай начнём заново. Я Илья. А ты? — Да ты и без меня знаешь, — бурчит себе под нос Череватый, прежде чем неуверенно протянуть руку в ответ. Та, конечно же, проходит насквозь, оставляя на пальцах ощущение, будто бы он только что в морозной земле поковырялся. Ладонь тут же сводит, а Илья виновато отводит руку, обнимая обеими колено. — Ты не хотел меня в своей голове, и я это уважаю. Влад застывает с протянутой рукой, сглатывая. Охуеть, призрак и тот честнее людей оказался. Или это воспитание у него такое? Судя по костюмчику, тут век девятнадцатый. Ну двадцатый это максимум. Может и вообще древний, как г… Решив не развивать тему даже у себя в голове, Влад поражённо присаживается прямо на землю. Потом, отстирывая грязное пятно с пятой точки, он очень об этом пожалеет. Потом. Пока ему любопытно, страшно и волнительно одновременно. — Я Влад. Зажигалка, не выдержав такого напряжения, гаснет. Будто боясь, что его чудесный гость прямо сейчас испарится, Череватый нервно щёлкает колёском, но то начисто отказывается слушаться. Бормоча ругательства, пытается так и эдак, но не выходит ровным счётом ничего. Последнее «блять» выходит совсем уж с отчаянием. Пока, будто по волшебству, вокруг него не зажигается несколько свеч. Без резких всполохов, медленно и неторопливо. Красиво как-то даже, Влад почти залипает, прежде чем снова перевести взгляд на лицо Ильи, который так никуда и не делся. — В моём семействе не любят огонь, но я не мог оставить тебя тут в темноте, — коснувшись полупрозрачными пальцами огонька свечи, Илья заставляет его поменять цвет на синий. Если это не магия, то Влад точно нихрена в этом мире не понимает. Вопросительно посмотрев на Илью, он позволяет увидеть эту мысль у себя в глазах и голове. Тот плечами ведёт. — Может и магия. Я при жизни в такое вообще не верил, а теперь… Ну, вот он я. Призрак, привидение, бог знает что. Могу зажигать свечи руками, ходить, говорить, предметы двигать. Шиза. Последнее слово от Ильи звучит настолько неорганично, что Влад не удерживается от нервного смешка. Подобрав оба колена к груди, по его примеру, Череватый изучает взглядом его угловатые черты, провалы глаз, усталый взгляд. Думает, чего бы такого спросить, пока есть шанс. — Как ты умер? — выпаливая первое, что пришло в голову, игнорируя всякую этику, про которую писали в книжках, Влад смотрит таким взглядом, будто бы это — ответ на все вопросы мироздания. Илья склоняет голову, глядя на него, как на идиота. — Влад, — голос становится очень мягким, убаюкивающим, — я уже дал тебе ответ на этот вопрос. Подумай. Думать оказывается отчего-то очень тяжело. Он не тупой вроде, но дебет с кредитом в голове отказываются сходиться. Проварив немного в голове всё, что он тут услышал, Череватый наконец приходит к выводу: — Пожар? Ну, раз вы тут все с огнём как со склочной бабкой. Илья кивает благосклонно. — Из фамильного дома всей семьей в фамильный склеп. Иронично, не так ли? Похороны закончились, родственники разъехались, нас — забыли. И горечь в его голосе такая острая, что об неё порезаться можно. Влад смотрит виновато, будто бы он лично в этом участие принимал. Понимает, что такое, когда на тебя всем насрать. Каждый раз больно, как первый. — Так может, это, я тебя навещать буду? Уверен, тебе есть шо рассказать. Можешь прям щас начинать, я готов! Звуки ливня с улицы не стихали, времени у них точно полно. Влад тут даже пригрелся, от свеч шло очень приятное тепло, ну а пылища она везде одинаковая, прочихается и забудет. Илья, похоже, его энтузиазма не очень разделял. Поднявшись на ноги, он мягко коснулся плеча, заглядывая в глаза. — Не давай обещаний мёртвым, они имеют привычку привязываться. Запомни это на будущее, а сейчас — отдохни. Звуки голоса терялись в каплях дождя, в голове всё плыло. Влад упорствовал ровно минуту, прежде чем закрыть глаза, приваливаясь к стенке и ныряя в лёгкий, без сновидений, сон. Илья ведёт пальцами по короткому ёжику волос, зная, что это прикосновения нельзя ощутить и вздыхает. Впервые за столько лет поговорить с живым, ощутить себя живым… Он бы радостно отдал за ещё один такой момент что угодно. И если Влад вспомнит этот разговор, если вернётся сюда ещё раз, он расскажет ему истории о путешествиях и фокусах, о приёмах и знати. Но решение должно быть только за ним. Потушив свечи лёгким движением ладони, Илья растворяется в темноте. Звуки дождя у входа постепенно стихают.