мне не держать (твоей) руки.

К страху невозможно привыкнуть. Приходя тогда, когда его совсем не ожидают, он действует на людей, медленно, как киношный яд, растворяя в тебе все самое лучшее. Оставляя голые инстинкты. Бежать или застыть, спрятаться, когда это страх за себя. Уберечь и броситься грудью на амбразуру, когда это страх за кого-то другого. За прошедшие часы испытания Илья успел пережить полный букет. Его от одного к другому кидало, будто бы он навернулся в бушующее море, а когда надо было объяснить, что в голове и душе происходит, речь путалась, язык заплетался. На камере всё ненужное потом просто исчезнет, останутся самые чёткие, самые цепляющие факты. Как жаль, что он по эту сторону камеры, а не ту. Первой волной его окатило ещё тогда, когда Влад совал руки в огонь, будто бы его и не ощущая. Захотелось дёрнуть его руку на себя, опалить взглядом, как дитё малое, пальцем ему погрозить. Атата, мол, по заднице потом будет, если не перестанешь ерундой страдать. Желания сильно расходились с реальными возможностями. Да и чтобы отвлечься, в голове Ларионов играл совсем другую картинку. В ней Влад, рассказывая явно что-то смешное, держит свечку, которая обильно поливает воском его пальцы. Там Илья его всё-таки дёрнул, тут же морщась от капнувшего на его ладони воска, а Череватый только пальцем у виска покрутил. Мысленно, конечно, не решаясь наглеть. «Илюх, ты шо? Мне те ожоги вреда не сделают». Илюха это даже лучше всех знает, он к этим пальцам, задумавшись, бывало, губами прикасается, ощущая мозоли ручного труда, порезы от скарификатора и эти самые ожоги. Знает и всё равно реагирует. Не может. Да и не хочет, иначе. Воспоминания накатывают, отвлекают, уносят куда-то, где нет клубящегося над тазом дыма и огненных всполохов, ласкающих руки Влада. Когда его из них тащат, напоминая делать свою работу, огонь тлеет неторопливо, будто подчинившись его воле. Про второй раз Илья красочно соврёт в своём «дневнике битвы». Плакать из-за Влада Череватого? Бред какой. Покрасневшие глаза вполне можно скинуть на тот же вездесущий дым, который в помещении стал совсем невыносимым. Ну а что Влад, технично перебирая пальцами, крутит петлю, уже не просто готовый, уже стоящий в ней… Технично, потому что делал это уже. Не раз, не два, но пяток точно. Будто бы это рутина какая-то. Шнурки менялись, становясь то плотным канатом, то странной намоткой из ниток, на которой при желании повеситься было сложно, зато шею себе перерезать — с половины пинка. Технично, и оттого страшно. До холодных мурашек по спине, до желания не только из петли вытащить, но и на улицу, сначала хорошенько отхлестав по щекам, а потом обнимая до посиневших пальцев. Шептать на ухо, чтобы не смел так делать больше. Даже на испытании. Даже показывая другого. Даже, блять, если ему все духи мира скажут, что пора в петлю лезть, не смел. Выходит — хватать за плечи, просить, играть на камеру, стараясь игнорировать хрипящие нотки в голосе, в которых сливалась одновременно перетянутая глотка самого Влада и то злое-тёмное, что из него на испытаниях рвётся, меняя всё, от голоса до выражения лица. Не выходит сдержать нервного выдоха, выходя перекурить, прежде чем Влад приходит в себя и зовёт всё семейство, группу и его, как ведущего, в дом. Переговорить. Натерпевшись до этого, успокоив нервы крепким никотиновым зарядом, Илья от всей души думал, что это всё. Край. Хуже уже не будет. За плечом у горюющей матери, как опора и поддержка, наравне с её семьёй, он выслушает версию и они наконец перейдут к… Кто там следующий? В голову совсем не приходит, даже идеи, кого могли отправить на такое испытание. Последняя ошибка оказывается самой страшной. — Она понимала, что не такая как все, она… Кадык под кожей у Влада дёргается туда-сюда, а высохшие глаза снова влажнеют, блеснув слезами. Череватый не прерывается, говорить продолжает, но руки почему-то в карманы прячет, заметно зажимая одну в кулак. Что-то у него там в кармане, догадывается Илья. Замершее вместе с секундной заминкой Влада сердце никак не хочет восстанавливать ход, шевелясь лениво, нехотя. Не пугают больше ритуалы вызова, которые обещают произойти вот-вот, не пугает сама история, ужас наводит только то, что он видит в глазах, когда Влад, всего на секунду, ловит его взгляд. Общаясь на улице с кем-то из семейства, сжимая в руках стаканчик с крепким кофе, Ларионов не может унять дрожь своих рук. Заливает красиво, правдиво очень, как напугал его ритуал, а сам мечтает только о том, чтобы этот бесконечно длинный день перед камерами, наконец, закончился, позволив выдохнуть. Когда Влад собирает свои вещи, и операторы ненадолго оставляют их одних, Илья неловко, будто делает это впервые, касается его рукава. — Зайду вечером? — Да пожалуйста. Улыбка во все тридцать два, а взглядом смотрит мимо. Воровато оглядевшись и убедившись, что семья общается в своём тесном кругу, а группа отошла погреться в автобусах, Илья не сдерживается, и за тот же рукав Влада к себе тянет, смыкая руки за его спиной. Меньшее, что сделать может. Осталось понять, для него или для себя. Бесконечно долгий день и правда не заканчивается, ведь в отеле они оказываются уже в третьем часу ночи. Виктория и Марьяна вообще решают ближайшим же поездом вернуться домой, и никто не думает их останавливать. Когда материал на руках, всем становится удивительно всё равно, что будет дальше. Илья слишком вымотан для приключений на поезде. Влад просто молча соглашается задержаться, не торопясь, и они, с небольшой группкой, отправляются на ночёвку, умудрившись, при этом, занять целый этаж. Илья особо не скрывается, когда стучит в дверь Влада, и когда ему открывают секундой спустя. Взгляд всё тот же, деревянный, холодный. Теплеет постепенно, но больше в усмешке. — Илюх, ты призрака увидел, чи шо? Призрак живой, тёплый, его приятно сгрести в объятия, когда между ними только по одному слою одежды. Призрак обнимает его в ответ, неуверенно как-то. В шею дышит, изгибая свою змеёй. Вертится тоже как уж, будто что-то сказать хочет и не может. Илья приободряет его аккуратным, мягким поцелуем в висок. Словами ни о чём не просит, только руки напрягает, показывая, что никуда не собирается отсюда уходить. — …Мы ещё в машине таку хуйню обсуждали, ща расскажу. Волшебного превращения не происходит, но Влад всё равно его тянет к кровати с упрямством небольшого бульдозера. Илья чинно складывает руки на его коленях, поглаживает, позволяя рассказывать. Смотрит внимательно, но не сбивая. Как по методичке. Называется она ещё так, мудрёно. «Как идеально совпадать со своим партнёром». Прикольная книженция. Один минус, почитать можно только тогда, когда у вас коннект между собой и строчки как будто сами в голове возникают. Что делать надо. Влад рассказывает совсем кратко. С темы на темы прыгает, с машины на прошлое, с прошлого на факты биографии девочки той, Нади. Улыбается, прежде чем громко шмыгнуть носом. — Оба мы несуразные какие-то, вот шо. Жалко девку. Девочку и правда жалко, но Илья почему-то уверен, что Влад на себя переносит. Цепляется, лишь бы только самому в болото опять не упасть. — Могло быть жалко не только её, с твоими выкрутасами, — не удерживается Ларионов, снова ощутив ту дрожь по позвоночнику. Улыбка в ответ становится шире. — Вот ты официально меня из петли и потянул, как ощущеница? — Провернешь такое ещё раз, и я тебя сам прибью. Лёд в глазах постепенно тает, а Влад своими ладонями крепко обе его руки обхватывает, дурашливо прикладывая к сердцу. — Значит, из петли тянуть не будешь? Ну, шоб самому разобраться? За шутливыми фразами Илья видит что-то ещё, отблеском в тёмных глазах. Молчит, думает, методичку в своей голове листает. Глаза даже закрывает, но быстро возвращается взглядом к глазам Влада. — Ты — дурак, шутки у тебя дурацкие, но я рядом всё равно буду. В горе ж и в радости. К кровати Ларионова припечатывает резко, но уверенно. Влад его, как куклу тряпичную или медведя плюшевого, к себе прижимает, прежде чем улечься, прикладываясь ухом к груди. Вытянув руку, Илья обнимает его за подрагивающие плечи. Глупое влюблённое сердце пропускает удар.