itch

Чонхо щёлкает замком двери в комнату и выдыхает, прикрывая глаза. Ёсан стоит около кресла, он как всегда увлечён своими мыслями, складывает скопившуюся за несколько дней одежду на стул и что-то мурлычет под нос. Чонхо бы сейчас отдал всё на свете, чтобы почувствовать себя так же расслабленно, как и находящийся с ним в комнате человек, потому что Чонхо отнюдь не может похвастаться спокойствием и сохранностью своих нервных клеток. Его пальцы мелко подрагивают, он ощущает это, даже стискивая их в кулаки, но успокоиться всё равно не получается. Перед закрытыми веками так и вспыхивают раздражающие разум картинки. В кармане Чонхо чувствует тяжесть металлической цепочки, и именно она подстёгивает мозг заставлять конечности двигаться. Парень разворачивается и беззвучно подходит к Ёсану со спины. Из-за большой горловины широкой кроп-футболки она частично открыта — Чонхо любуется впадинками позвонков и несколькими родинками, разбросанными по крепким плечам. — Хён, — дрожащим голосом произносит тихо, и Ёсан крупно вздрагивает, тут же оборачиваясь и прижимая к груди что-то скомканное. — Эй, ты напугал меня, — возмущается Ёсан и тихонько толкает Чонхо в солнечное сплетение. Тот замирает и теряется. Ёсан всё ещё в линзах, всё ещё накрашен, волосы также уложены, как и несколько часов назад — когда Чонхо видел его на съёмочной площадке в последний раз. Тогда он был абсолютно обескуражен подобранной для его парня одеждой до такой степени, что ему даже пришлось выйти на какое-то время из павильона. Но после этого, когда Чонхо увидел отснятые крупные планы на большом мониторе, он был вынужден уйти вовсе. Вынужден. Кожаный топ с открытыми руками и грёбанные цепочки на животе. Чонхо их проклинает. Как проклинает концепты одежды для съёмок клипа на ту же песню, но в тематике Хэллоуина, где, судя по всему, у Ёсана вместо цепочек будет чёртова портупея на голое тело. Он взрослый, разумный парень. Знает, что представляет из себя индустрия, в которой работают он, его парень и их друзья, и не имеет ничего против того, чтобы ими восхищались. Чтобы их хотели. Это буквально всё, чем они живут, и Чонхо ни в коем случае не ревнует. Но вот те случаи, когда сценическая жизнь требует нечто такого, что пробуждает в Чонхо его низменные, животные желания, это немного… выбивает из колеи. В мире, в котором они живут, полно фетишей. Горячих, постыдных и не очень, но так или иначе они есть у всех, и мемберы группы — не исключение. Каждый из них полон скрытой жажды, и иногда наступают такие моменты, когда контролировать её не в силах даже сдержанный и холодный на публике Чхве Чонхо. Ошейники, чокеры, ремни, цепочки, браслеты, шнурки и всё, что обтягивает, связывает и сдавливает кожу, — всё это таит в себе опасность. Такую всепоглощающую и настойчивую, преследующую, что от неё не скрыться. — Ты что-то хотел? — спрашивает Ёсан своим привычно мягким любознательным тоном. Он всегда кажется заинтересованным, хотя Чонхо знает — половину пропускает мимо ушей и спрашивает чисто для галочки. — Видел тебя на съёмках сегодня, — Чонхо проводит кончиками пальцев по бледным ключицам. — Просто невероятно великолепен. Замечает, как краснеют щёки и кончики ушей, чувствует жар кожи подушечками и видит, как пульсирует артерия на шее. Так маняще, особенно после всего того, что Чонхо видел за сегодняшний день, что он не отказывает себе в удовольствии — наклоняется и мажет губами в сухом поцелуе. — Эм, спасибо, — выдыхает Ёсан и опускает руки на широкие плечи Чонхо. — Наряд, правда, слегка откровенен, хотя мне, кажется, идёт. — Очень идёт, — легко соглашается младший и кивает. — Чертовски сильно идёт, — он и сам не замечает, как сжимает в руках узкую, но крепкую талию. Места, где он дотрагивается ладонями, горят. Он просовывает средние пальцы в шлёвки джинсов и стягивает. Поглаживает натянувшуюся кожу большими, легко надавливает ногтями, выдавая этим заинтересованность. Взгляд прикован к низу — с такого ракурса Чонхо не видит ямочку пупка, но вся его фантазия сейчас сосредоточена именно там. Он вспоминает пересекающую туловище цепочку, уходящую концами под топ, и руки сжимаются крепче, словно пытаясь поймать мираж. — Чонхо-я, — Ёсан мягко вырывает его из наваждения. — Ты в порядке? Чонхо лишь сглатывает, чувствуя неприятную сухость во рту. — Нет. Смотрит прямо в глаза, где любопытство мгновенно превращается в волнение. — Что случилось? — все ещё позволяет себе находиться в объятиях, но Чонхо ощущает нарастающее напряжение. — Ты случился. Сильно занят? — спрашивает он, понимая, что Ёсан определённо должен чувствовать силу, с которой Чонхо начинает прижимать его к себе. — Для тебя время всегда найдётся, — Ёсан опускается ладонями по предплечьям, проминая крепкие мышцы, а потом возвращается вверх, к плечам, где наконец сцепляет пальцы в замок на шее. — Ты взволнован, — вкрадчиво замечает он и наклоняется ближе. Чонхо смотрит, как на маленьких аккуратных губах появляется усмешка. — Или возбуждён. Да, Кан Ёсан может строить из себя дурака сколько угодно, но по факту у Чонхо язык бы не повернулся назвать его таковым. Даже если и слушает порой задним местом, всё равно остаётся проницательным. Волнение отступает. — Я возбуждён так сильно, как никогда, кажется, не возбуждался, — тихо произносит Чонхо, снова пытаясь сухо сглотнуть. Не юлит и говорит, как есть, сразу же замечая, как взгляд Ёсана темнеет под линзами. — Ты очень-очень красивый, хён, и это сводит меня с ума. Это и… — он достаёт из кармана цепочку, демонстрируя её на ладони, — это. Ёсан с интересом разглядывает серебристое украшение, искрящееся в свете настольной лампы. Его лицо не меняется ни на процент, пока он возвращает взор на Чонхо и забирает вещь из его рук. Он оборачивает цепочку вокруг талии, быстро справляясь с застёжкой, и, пропуская ряд звеньев под футболкой, надевает оставшуюся часть на шею. Чонхо ощущает, что его жажда мгновенно пропадает — рот наполняется слюной, как по рефлексу. Ёсан одним движением снимает топ, и теперь на нём лишь эта долбанная цепь и джинсы, спущенные так непозволительно низко, что торчат тазовые косточки. — Так лучше? — задаёт вопрос, и на самом деле Чонхо не знает, на какой ответ он надеется, потому что нет — ни черта не лучше. — Смотря какие цели ты преследуешь, — потяжелевший язык совершенно отказывается двигаться. Он стойко держится и старается смотреть Ёсану в глаза, не отвлекаясь на очевидный возбуждающий фактор. — Если ты не хочешь, чтобы я разложил тебя прямо на этом столе, то, вероятно, ты сделал неправильный выбор. — О, даже так, — глаза Ёсана наигранно округляются. — Ах, какая жалость, — он, не глядя, отодвигает клавиатуру и всякие мелочи на противоположный край компьютерного стола и садится прямо на столешницу. Продолжая держаться за Чонхо одной рукой, он тянет его на себя, раздвигая ноги и побуждая расположиться между них. — Тогда ты прав, я действительно сделал неправильный выбор, — Ёсан прикрывает рот ладонью, скрывая смешок. — Такой неловкий. Он совершает одно нарочное действие за другим — задевает ногтем звенья серебра на шее, ведёт по тонкой линии вниз, между грудных мышц, как будто невзначай трогая сосок, и пропускает пальцы под цепочкой на талии. Слегка подтягивает её вверх так, чтобы кожа собралась в складки. Это самая горячая провокация, которую Чонхо мог наблюдать за свою недолгую и не особо насыщенную подобными моментами жизнь, и от этого чувства в нём обостряются. Он присоединяется к чужой ладони и вторит её пути, касаясь подушечками упругой прохладной кожи. — Никогда не видел тебя настолько заинтересованным, Чонхо-я, — растягивает довольно Ёсан, словно всё, что происходит, тоже вызывает в нём более бурную реакцию, чем обычно. — Нравится такое? — играется с цепью, тихо бряцая звеньями. — На тебе это выглядит так хорошо, что я не могу это контролировать, — Чонхо наклоняется, чтобы поцеловать Ёсана в ключицу. — Очень нравится. — Ты маленький фетишист, — поддразнивает Ёсан и откидывается на локти. Кончики его пальцев заходят под пояс джинсов, а потом расстёгивают ширинку, расслабляя пояс. — Поэтому ты так быстро смотался сегодня. — Я не мог терпеть, — Чонхо кивает, не стремясь скрывать правду. — Ты не можешь винить меня в том, что я нахожу своего парня до безобразия горячим в таком наряде. — Никто не винит. Мне нравится, что наши интересы совпадают, — Ёсан подставляет шею под лёгкие игривые поцелуи. — И мне нравится, что я нравлюсь тебе настолько, что ты становишься нетерпеливым. — Да, я люблю тебя настолько, что быть нетерпеливым рядом с тобой — совсем не стыдно. Ёсан мычит, когда Чонхо неожиданно целует его в губы. Влажно и не торопясь, несмотря на слова. Чонхо чувствует, как в нём растекается тепло от близости с Ёсаном и от того, какой он отзывчивый на все его прикосновения. Ёсан — очень комфортный и нежный, и Чонхо нравится испытывать к нему то, что он испытывает. Любить Ёсана естественно и просто, даже если сам Ёсан — далеко не простой. Чонхо резко дёргает Ёсана за талию на себя, протаскивая его по столешнице, отчего он издаёт удивлённый звук прямо в поцелуй и откидывается назад. Цепочка звякает всякий раз, когда он немного приподнимается, а затем опускается, и Чонхо наслаждается этим тихим, ласкающим слух звуком. Он одновременно расслабляет и напоминает о том, что Ёсан под ним — обнажён почти целиком, и Чхве совсем не против избавиться от этого пресловутого «почти». Он вжимается бёдрами в чужие ягодицы на миг и, запуская пальцы под пояс джинсов, стягивает их со стройных, красивых ног. Ёсан громко выдыхает, оставаясь лежать на столе полностью обнажённым. Лишь цепочка на голой коже вместо подарочного банта. Чонхо облизывается. Оглядывает нагое беззащитное тело с перекатывающимися плотными мышцами, задерживается взглядом на каждом образующемся рельефе. Основание челюсти сводит, когда взор останавливается на пересечении трёх концов цепочки на талии, а прямо под ним — по центру — небольшой, но явно жаждущий своего внимания возбуждённый член. — Я тоже бываю нетерпелив, — Ёсан ёрзает ягодицами по столу — вероятно, столешница холодная, и лежать на ней не то чтобы удобно. Чонхо уже готов предложить им переместиться на более удобную поверхность, заботясь об удобстве любимого хёна, когда тот бесстыдно разводит ноги шире и ставит одну на стоящее рядом кресло. — Так что ты там про стол говорил? В такие моменты Чонхо забывает абсолютно все ситуации, когда Ёсан ведёт себя мило на публике и играет роль наивного простеца. Невинность ему очень к лицу, но законно ли вообще называть человека, находящегося в такой пикантной позе, невинным даже мысленно? Чонхо уверен, что нет. Он чувствует, как жажда возвращается с ещё большей силой — ему не хватит и десяти литров, чтобы утолить её хоть чуть-чуть. Ни одной возможности, когда дело касается Кан Ёсана. Чонхо кладёт ладони поперек живота и широко растопыривает пальцы — хочется ухватить так много, насколько это возможно. Растягивает теплый покров, гладит его и слегка царапает тупыми ногтями — линии белесые, незаметные, и пропадают так же быстро, как и появляются. Холод серебра делает кожу еще более бледной, полупрозрачной и ледяной на взгляд. Она обжигает. Ёсан — пламя, несмотря на внешнюю холодность. Чонхо кажется, задержись он в одном месте дольше, чем на пару секунд, на его ладонях останутся ожоги — глубокие и болезненные. Он, конечно, не будет против заплатить за возможность находиться рядом с Ёсаном такую мизерную цену, однако от этого и без того грубоватая от тренировок кожа станет менее чувствительной. А Ёсан — нежный. Его хочется больше и глубже, хочется заласкать до исступления и отдать ему всю ту тактильность, которой у Чонхо не особо в достатке. Для него — не жаль, и Чонхо готов отдать последнее. — Не думал, что меня так от этого накроет, — Чонхо прикусывает кожу около пупка вместе с цепочкой, ощущая, как Ёсан начинает дрожать под ним. У самого во рту так мокро, что на чужом животе остаются пузыри от слюны. Чхве слизывает её, моментально остывшую, и сглатывает. Ему кажется, что у нее вкус Ёсана, и он кусает влажное место вновь. — Восхитительный. Ёсан дышит рвано — определенно пытается не уворачиваться от щекотных прикосновений, а потому Чонхо кусается сильнее. Стискивает кожу зубами и чуть тянет на себя, всасывая. — Ах, ты, — Ёсан выгибается дугой над столом, — не оставляй следы. Тут видно. Чонхо хмыкает на это замечание, соглашаясь и коря себя за неосмотрительность. Вот, что Кан Ёсан творит с ним — заставляет забывать о самых очевидных вещах. — Ладно, — кивает. Его не нужно уговаривать долго. Поэтому он спускается ниже, туда, где кожа еще горячее. Ещё нежнее. Ещё мягче. Тонкая и податливая, кажущаяся сладкой. Сминается в крошечные складки и слегка колется от коротких волосков. Здесь её можно терзать и мучить — что Чонхо и делает. Всасывает в рот так сильно, что Ёсан несдержанно стонет сквозь сжатые зубы. Чонхо зажмуривается. Здесь, совсем близко к настоящему воплощению возбуждения, жарко и пахнет совсем по-другому. Более соленый, концентрированный запах — совсем чуть-чуть уходит в горечь, оставаясь в большинстве своем сладковатым. Странное сочетание. — Ты меня сожрёшь, — хрипит Ёсан. — Да. Нет смысла спорить об очевидных вещах. Чонхо действительно хочет и может это сделать — не будет, конечно, потому что без любимого хёна будет грустно, но абсолютно точно может. Он оставляет еще несколько засосов около самого члена — грязно и мокро. Здесь можно и нужно, здесь — вкусно и позволено только ему одному. Даже эти уродливые бордовые пятна на Ёсане выглядят как настоящее искусство. Совершенство. Потом, когда они нальются жёлтым и зелёным, Чонхо снова раскрасит их фиолетовым. И так по кругу до тех пор, пока желание не угаснет. Когда Чонхо берёт член Ёсана в рот — совсем немного, одну головку, — тот резко вскидывает бёдра и вскрикивает. Краем глаза Чонхо видит, как Ёсан прячет лицо в сгибе локтя и закусывает губы. Горячо так, словно Ёсан действительно открытый огонь. Чонхо лижет от мошонки до уздечки, размазывая слюну, стягивает нежную кожицу зубами и снова оставляет крошечный засос. Здесь — еще более прекрасно, если это вообще возможно. — Я бы хотел уметь рисовать, — говорит Чонхо спонтанно возникшую в голове мысль. — Я бы рисовал тебя бесконечно, потому что ты — воплощение идеального. Само Божество. Ёсан хнычет. — Не говори такого с моим членом во рту, — двигает бёдрами вверх и вниз торопливо, отчего цепочка снова стукается о стол. Чонхо отрывается от напряженной плоти с громким чпоком. От этого звука у него самого бегут мурашки, тогда как Ёсан слегка трясётся от смеха. — Почему? — Ты отсасываешь божеству, Чонхо-я. Отвлекаться — богохульство. Чонхо усмехается и на эту дерзость лишь опускается горлом на член — глубоко и не то чтобы позволительно для вокалиста его уровня. Отстраняется так же быстро, опять оставляя во рту только головку. Втягивает губы и дразнит твердым кончиком языка сочащуюся предъэякулятом уретру. Отверстие открыто широко, язык ложится в углубление приятно и вкусно. Чонхо низко стонет, ощущая во рту сладковатую вязкость, и Ёсан повторяет за ним в унисон. — Если ты не прекратишь, раскладывать будет некого, — Кан тяжело дышит. — Я закончу быстрее, чем ты успеешь растянуть меня. — И пусть. Чонхо наконец обхватывает член Ёсана ладонью и делает несколько движений на пробу. Тот в ответ всхлипывает и снова приподнимает бёдра. Чхве, вообще-то, не то чтобы планировал доходить до конца — так, подразниться да поласкаться самую малость, но кто отказывается от большего, если оно само так прекрасно идёт в объятия? Как можно не принять что-то, если это что-то — сам Кан Ёсан? — Не двигайся, — Чхве придавливает чужой таз к столу свободной рукой. — И не шуми, хён. — Даже когда мы одни, ах, — Ёсан накрывает покрасневшее лицо ладонями, когда Чонхо обводит головку его члена языком, — ты не зовёшь меня по имени. — А ты хочешь? — по пульсирующей вене вверх и вниз, с лёгким нажимом. — Мне не сложно, Ёсан-а, ты же знаешь. Чонхо лишь прячет улыбку, слыша невнятное бормотание в ответ. Они никогда не обсуждали этот аспект отношений, потому что, в целом, к этому не было никаких предпосылок. Всё, что поменялось между ними — навсегда останется за дверьми спален и никогда не вынесется на обозрение. Привычное обращение просто стало частью их жизней — оплот безопасности, комфорта и надёжности. — Ощущается как-то по особенному. — Наконец, разбирает Чонхо. — Конечно. Ты весь — особенный, Ёсан-а. Он отходит на два шага от стола, грузно дыша. Ёсан, чуть погодя, открывает глаза — затуманенные и опьянённые, под линзами ещё более поплывшие. Макияж чуть потёк, губы — искусаны, и то, как его лихорадит, заставляет Чонхо стиснуть кулаки, чтобы не вернуться. Лёжа на столе в окружении мышки, клавиатуры и колонок, Ёсан всё равно каким-то невообразимым образом смотрится гармонично. Кожа чуть блестит от пота, цепочка съехала с подрагивающей от рваных выдохов груди, и ноги заметно трясутся, и, видимо, всё, на что способен донельзя влюблённый мозг Чонхо в данную минуту, — это генерировать все больше и больше комлиментов для находящегося перед ним человека. Прекрасный. Невозможный. Умопомрачительный. Никакая не статуя — разве, быть может, только в том, как он слажен. Красивый настолько, что ни одно из семи чудес света не сравнится. — Ты чего? Чонхо мотает головой молча, всё же не найдя в себе достаточно красноречивых слов, чтобы выразить то, что он видит и что чувствует. По сравнению с Ёсаном любое из них кажется недостаточным. Нет ещё в мире такого слова, что могло бы описать его в полной мере. — Иногда смотрю на тебя, — Чонхо кладёт ладонь на чужую ступню и движется вверх — по щиколотке и голени до колена, по гладкому, прохладному бедру, скользит мимо паха по животу и до груди, путается в цепочке на шее и достигает пылающего от бурлящей крови уха. — И думаю о том, что ты ненастоящий, — наклоняется и утыкается носом прямо в ямочку между ключиц. Сладко и маняще. — Несуществующий, — слизывает капельки пота с обтянутых тонкой перламутровой кожей костей. — Нереальный. Шёпот рассыпается между ними, не оставляя следов. Лишь послевкусие — приторное и искрящееся. — Но потом дотрагиваюсь и понимаю — очень даже реальный, — тихо в самые губы. — И весь — мой. Целует нежно, подхватывая за шею, гладит большими пальцами узкие скулы и ощущает, как окончательно теряется. Мажет языком неспеша меж чужих губ, ловит их, словно солнечных зайчиков, — жарко и безуспешно. Ёсан хаотичен, как мир, и необъятен, как Вселенная. Он кусается в ответ на медлительность и выстанывает каждый выдох, царапается везде, куда попадают его руки, поэтому Чонхо перехватывает сразу оба его запястья и заводит за голову. Прижимает крепко одной рукой, удовлетворённо выпуская воздух в губы Ёсана. — Я бы заковал тебя в цепи побольше и покрепче, — движется вниз, по шее, лёгкими поцелуями, — чтобы ты меня не отвлекал. Свободной ладонью возвращает внимание твёрдому и горячему члену — Ёсан приподнимается над столом от жаркого и тесного касания. Стонет прямо в ухо, когда Чонхо отвлекается и переводит взгляд на чужое возбуждение. Ёсан весь мокрый от смазки и пота, на животе — влажное пятно. От головки члена до него тянутся прозрачные вязкие нити, от одного взора на которые начинает сосать под ложечкой. Даже здесь — искусство чистой воды, и этой его частью Чонхо делиться, конечно, желания никакого не имеет. — М-м-м, Чонхо-я, — скулит Ёсан и быстро облизывает пересохшие губы. — Ты не мог бы взять сильнее? От такой простой, но определённо отчаянной просьбы на поверхность пробирается, наконец, и своё возбуждение. Чонхо чувствует его очень отчётливо, как оно разгорается в нём все жарче, хотя он и пытается его контролировать. Сначала — Ёсан, а уже потом всё остальное, но отчего-то сейчас выдержка даёт трещину и подводит. Ладонь на члене сжимается сама по себе, словно организм понимает, что мозг перестаёт функционировать. — Да, пожалуйста, — беззвучно. Чонхо скорее видит краем глаза движение губ, чем слышит. Лишь дыхание щекочет ухо. Когда Ёсан вот такой — нуждающийся, краснеющий и находящийся одной ногой в блаженстве, его хочется ещё больше. Чонхо не совсем понимает, куда и как, — наверное, внутривенно, чтобы наверняка, и больше у него нет вариантов. Как бы он ни хотел оттянуть наслаждение чуть дальше, он не может противиться настолько жаждущему Ёсану. Весь соревновательный дух сходит на нет, когда Чонхо видит подёрнутые поволокой глаза и направленный на него умоляющий взгляд. Ёсан не из тех, кто умоляет, и от этого в Чонхо что-то сокрушительно быстро ломается. Крошится. Он старается не торопиться, но всё его существо дрожит от предвкушения — ладонь скользит по шелковистой коже всё скорее, словно жаждой пышет он сам, а не кто-то другой. Чужой голод отзывается истомой в животе, что начинает расползаться по телу всё стремительнее. Чонхо чувствует, как тяжелеет член в его ладони — горячая пульсация наполняет плоть, и Ёсан протяжно мычит, зажмурившись. Его спина — ровный изгиб, позвонок к позвонку, он упирается затылком в стол и двигает бёдрами в воздухе, подтягиваясь вверх за рукой Чонхо. Тот рвано двигает одними пальцами по уздечке — не слишком сильно, но чтобы дорваться. Полупрозрачная сперма забрызгивает напряжённый рельеф пресса, капли украшают серебро цепочки, словно крупные молочные ягоды. Чонхо, полностью завороженный, размазывает жидкость по животу Ёсана, пачкая серебряные звенья одно за одним и давая им утопнуть в мутном семени. Чонхо очарован. Он склоняется над распластанном на столе телом и собирает языком скопившуюся в пупке сперму. Вылизывает небольшой участок цепи, делая её более блестящей и чистой. Ёсан, всё ещё не отошедший от эйфории, слабо треплет его по волосам. — Прекращай, — хрипит он и прикрывает грязный живот ладонью. — Щекотно. — Ты пахнешь каштанами, Ёсан-а, — Чонхо мягко целует напоследок и отодвигается. — Я, эм, — Ёсан морщит свой красивый аккуратный нос. — Спасибо? Чонхо еле слышно смеётся и проводит кончиками пальцев по мокрой цепочке. — Теперь я знаю, что Боги на вкус и запах, как каштаны. — То есть как… сперма? Чонхо таращится в стену перед собой, даже не удивляясь тому, с какой серьёзностью Ёсан это произнёс. Что ж, ему определённо досталось самое непосредственное Божество в мире.