itch

Ряд острых позвонков, выступающих на немного сутулой спине, вновь приковывает взор. Косточки перекатываются под смуглой кожей всякий раз, когда Сонхва наклоняется, поднимает руки или подносит что-то ближе к глазам. Хонджун бы рад сказать своему ненаглядному хёну, чтобы он надел, наконец, майку пошире вместо своего долбанного лонгслива, но язык не поворачивается. Наблюдать за Сонхва в моменты, подобно этому, всегда очень залипательно и расслабляюще. Он тщательно перебирает свои вещи в шкафу, что-то откладывая в сторону, что-то — в корзину с грязным бельём, а что-то запихивая в большой шуршащий пакет. Хонджун не знает, чем ему не угодил тот топ на тонких бретелях, который сам Хонджун ну очень любит, но в нём Сонхва выглядел ещё более хрупким и утончённым, чем был на самом деле. Разлёт ключиц, ярко выраженная ямочка по центру, худые угловатые плечи — каждый сантиметр, не скрытой тканью, Хонджуну хочется вылизать до кровоподтёков. Желание странное и животное, но это именно то, что он чувствует, глядя на Сонхва. Его хочется сожрать. Пометить укусами, раскрасить багровыми пятнами и присвоить себе без остатка. Впрочем, как раз с последним у Хонджуна самые большие проблемы. Сонхва — не его. Частично. Временно. Уходящее и приходящее удовольствие, с завидной частотой помутняющее рассудок капитана. Он мог бы, наверное, сказать, что это усталость, загруженность, неимение выбора, гормоны — да что угодно. Всё равно будет звучать как оправдание. Сам он более чем прекрасно понимает, что Пак Сонхва — наркотик. Опиум. Дурман, не оставляющий ни единого шанса остановиться и передохнуть. Уйти на реабилитацию, восполнить запасы жизненной силы и энергии. Ни черта подобного. Доза за дозой, глубже под кожу, по венам, по артериям, по капиллярам и атомам в самую суть. Вот, что такое Пак Сонхва. Обидно только, что у Хонджуна на каждую новую дозу нет ни денег, ни права. Сонхва — не его, поэтому всякий раз, когда он позволяет себе вкусить этот запретный плод, он чувствует себя преступником. Самым алчным, кровожадным и жестоким. — Сонхва. Зовёт тихо, но уверен, что его услышали. Спина, сгорбленная над горой вещей, выпрямляется. Плечи расширяются, потому что Сонхва делает глубокий вдох. Оборачивается, глядя на Хонджуна своими тёмными, круглыми глазами, и слегка ведёт подбородком, безмолвно спрашивая. Такой тихий и осторожный, внимательный к деталям, смотрит прямо, не моргая, и заставляя вмиг усомниться в том, что Хонджун намерен сделать. — Я хотел расслабиться, — говорит, сразу же понимая, что звучит грубо, но им обоим — не привыкать. — Подготовишься? Линия губ едва заметно дёргается. Хонджун, наверное, мог бы и не заметить, если бы свет от настольной лампы не был направлен прямо Сонхва в лицо. Но нет, он замечает эту короткую вспышку, оголяющую истину на жалкий миг. — Буду готов к десяти. Спокойно и без истерик. Немая договорённость на двоих, от которой у обоих периодически срывает крышу. Хонджун не считает себя виноватым, предпочитая брать то, что ему предлагают. Ведь Сонхва тоже бывает жадным, требуя взамен слишком много. Больше, чем Хонджун может ему дать, и в этом они тоже похожи. Он тоже может быть наглым, желающим присвоить и стать смыслом существования. Не то, что Хонджун может себе позволять на постоянной основе, но он, чёрт возьми, всё равно делает это, потому что Сонхва, будучи даже не его, значит слишком много. Хонджун не помнит, когда это началось. То, о чём ни один из них предпочитает не разговаривать, но от чего у обоих развилась зависимость. Встречи, ласки, секс и никогда — совместная кровать. Одной комнаты на двоих уже предостаточно, но Хонджун, по правде, не рискнул бы менять соседа. Сонхва педантичен, уютен и удобен, и даже если этим словом характеризовать человека — кощунство, Хонджун всё равно это делает. Сонхва удобный. Податливый, мягкий, словно пластилин, оставленный на солнце, и гибкий. Его тело — храм с целым сводом правил, но Хонджун — мародёр. Будь его воля, расписал бы стены и потолки этого храма самыми яркими, люминесцентными красками, но в его, Хонджуна, руках, лишь два метафоричных баллончика. Зубы и ногти. С каждым имеющимся у Хонджуна инструментом Сонхва борется по-своему, и каждый раз безуспешно. Сам же просит кусать до такой степени, что синяки сходят неделями, и даже если жёлтый Сонхва, по мнению Хонджуна, не идёт, с этим он не спорит. Уже нет. Комната снова погружается в почти-тишину. Почти, потому что шорох складываемой одежды и хруст пакета то и дело раздаётся с того места, где находится Сонхва, и в этот раз Хонджун уже не отвлекается на него. Надевает наушники, открывает программу на лежащем около него макбуке и погружается в работу. Когда в девять Сонхва уходит, начинается обратный отсчёт — ровно до девяти пятидесяти. Десять минут на то, чтобы настроиться, собраться с мыслями и принять душ, Хонджуну хватает. Десять минут до старта, десять минут до разрушения. Десять минут до дозы. Снова. Мокрая после душа кожа покалывает от холода, когда Хонджун бесшумно движется по тёмному коридору общежития. Оно ещё не совсем спит — в гостиной раздаются звуки ритмичного нажатия на кнопки джойстика и грязные ругательства, с кухни сочится запах приправ и соусов. Хонджун знает — увидь его сейчас кто-нибудь, вопросов лишних не возникнет. Всё в нём сейчас вопит о том, чем он собирается заниматься. Он знает, и все знают, хоть и молчат. Дверь за ним захлопывается звонко, холодные пальцы поворачивают защёлку привычным движением и проверяют ручку — чтобы наверняка. Все знают, но видеть — не обязательно. На себя ему абсолютно плевать, но видеть такого Сонхва, которого позволено видеть лишь ему одному, не должен никто. Они не имеют на это права. Хонджун опускает мысль, что он — тоже не имеет, ведь Хонджун мародёр, сейчас ему можно. Десять. Сонхва лежит на кровати Кима полностью обнажённый. Растянулся на животе, подобно огромному, но до безобразия грациозному коту, ноги согнуты в коленях и скрещены. Хонджун мог бы сказать — игриво, но Сонхва повёрнут к нему спиной — как всегда, и о его эмоциях остаётся только гадать. Тёмные вьющиеся волосы ложатся на загорелые плечи, и Хонджун знает, что на левой лопатке есть две родинки. Знает, потому что эта спина изучена уже вдоль и поперёк. Её плавный, манящий изгиб в пояснице, эти крошечные ямки, в которые так прекрасно ложится язык, ровная дуга позвонков — каждый вылизать бы до скрипа. Округлые ягодицы, длинные стройные ноги, которым Хонджун, признаться, завидовал. Кое-где ровный тон золотистой кожи рушится — экзема, действующая Сонхва на нервы, оставляет свои неровные, красноватые пятна надолго. Впрочем, Хонджуну на неё плевать — менее красивым от неё Сонхва не становится. Он подходит к кровати тихой поступью, наслаждаясь прекрасным видом. Сонхва действительно прекрасен во всех смыслах, даже если вслух Хонджун никогда этого не скажет. Он проводит подушечками пальцев по невидимой линии вдоль тела — от складки под ягодицей до плеча, и Сонхва даже не вздрагивает. Так привычно и одинаково, будто по путеводителю, как ритуал. Лишь делает вдох громче обычного. — Красивый. Цепкий взгляд Хонджуна ловит еле заметное движение — пальцы сминают наволочку подушки крепче. Волны влажных волос дрожат, словно от ветра, хотя в помещении это невозможно. — Расслабься, Сонхва, — Хонджун опускается на кровать сначала с осторожностью, но, чуть замешкавшись, перекидывает ногу через Сонхва и усаживается на его бёдра. Наклоняется, оставляя на нагом плече сухой и короткий поцелуй. — Хочешь прекратить? Ладони ложатся на узкую талию, а большие пальцы находят любимые ямочки на пояснице. Сжимают крепко. Хонджун закрывает глаза, представляя Сонхва в душном чёрном корсете, который стискивает рёбра и не даёт дышать. Незримые атласные ленты почти наяву щекочут кожу и нервы, Хонджуну хочется затянуть их ещё крепче, до хруста и боли, но Сонхва — его потрясающий Сонхва — будет невероятен. Распахивает веки, чувствуя разочарование. Сонхва — не его. — Нет, — будто бы слыша внутренний монолог Хонджуна, Сонхва, наконец, отвечает на вопрос. — Начинай. Губы жгутся от каждого прикосновения к чужой спине — колючие поцелуи, едкие, поэтому Хонджун смачно облизывается. Сонхва любит влажность, любит заботу и ласку, любит таять в руках, и пусть Ким Хонджун совсем не тот, кто будет делать что-то подобное, он всё ещё честный и усердный. И он старается изо всех сил. Широкий язык лижет позвонки шеи. Игнорирует цепочку, обводит по кругу выступающий седьмой и кусает. Сначала легко, будто боясь, потом сильнее. Прикусывает натягивающиеся связки, когда Сонхва пытается откинуть голову, беззвучно приказывая остановиться. — Здесь нельзя, — чуть подрагивающим голосом говорит он, и Хонджун не может сдержать разочарованный стон. Он знает, что нельзя, у них промоушен в самом разгаре. Но как тут совладать с собой, когда в его руках такое сокровище? Он зло клацает зубами около самого уха Сонхва и, сдавливая талию крепче, вжимается в ягодицы. Возбуждение скапливается по крупицам внизу живота, делая член тяжёлым и твёрдым, и Хонджун закатывает глаза от приятного трения. Гладит ладонями тело под ним, наслаждаясь теплом и бархатистостью, мнёт и вдавливает пальцы в бока, прощупывая кости. Он в восторге от того, какой Сонхва отзывчивый на каждое его касание, как он ёрзает по простыням и рвано дышит. А ведь Хонджун ещё совсем ничего не сделал. — Ты волшебный, — целует в сгиб между плечом и шеей, ведёт кончиком носа, втягивая аромат Сонхва — дразнящий, чистый, свежий, в лёгкие. — Я бы тебя съел. — Я знаю, — в подушку. — Ты каждый раз так говоришь. Хонджун прячет усмешку в складках кожи между лопаток, когда Сонхва выгибается ему навстречу и еле слышно мычит. Такой кроткий и робкий, пытающийся быть тихим, потому что им нельзя сильно шуметь. Мемберы не идиоты, но делать из личной жизни общественное достояние Хонджун всё же не хочет. Делить даже с ними Сонхва он не намерен ни сейчас, ни потом. Ложится грудью полностью, толкается бёдрами — совсем немного, чтобы притереться теснее, хмыкает, ощущая, как Сонхва оттопыривает задницу кверху. Ластится, как тот же самый кот, лезет настырно под прикосновения, извиваясь, будто тело Хонджуна пропитано кошачьей мятой. Жадно. Спина быстро покрывается испариной, Ким собирает её кончиком языка, смакуя, — солоноватый, вяжущий, обволакивающий нёбо, но Хонджун наслаждается каждой капелькой пота, упиваясь. Под прикрытыми веками всё ещё танцуют блестящие атласом длинные ленты — призрачно стягивают узкие запястья и щиколотки до красных полос, подчёркивают смуглый тон кожи. Хонджуну хочется — до дрожи — укусить каждую круглую косточку, выпирающую на руках и ногах, облизать каждую фалангу пальцев и заласкать натянутые связки. Опасно. Хонджун отвлекается на вновь появившееся раздражение и выпрямляется. Садится чуть ниже и проводит сразу двумя пальцами по горячей ложбинке между ягодиц — здесь мокро и жарко. Мышцы мягкие и послушно расходятся под давлением, когда Хонджун проникает глубже. Сонхва тихо-тихо стонет и продолжает приподнимать бёдра. Хонджун подаётся вперёд, не отказывая себе в удовольствии укусить Сонхва за ягодицу. Упругая кожа ощущается во рту, как самое вкусное угощение — Ким зализывает укус, затем снова кусает, и так несколько раз подряд, пока след на проступает на медовом покрове. Влажная дорожка слюны тянется вверх, к ямкам на пояснице, от которых Хонджун не отрывается ещё некоторое время, продолжая растягивать Сонхва. Пальцы плавно скользят, и Хонджун сгибает их внутри, прижимаясь к нижней стенке. Снаружи поглаживает большим плотную линию, сбегающую к мошонке, — словно в награду, и Сонхва резко охает, дёргая бёдрами. — Тише, Сонхва, — Хонджун кладёт распластанную ладонь на крестец и давит сильно, успокивая своего любовника и призывая соблюдать тишину. — Ещё чуть-чуть. Мог бы соврать, но не хочет сейчас. Член уже изнывает от каждого спрятанного стона и от вида, открывающегося прямо перед носом Хонджуна. Он смотрит внимательно, как его пальцы ритмично изчезают внутри Сонхва, и сглатывает слюну. Хочется вылизать досуха. Когда-нибудь, когда у него будет больше времени и возможностей, он обязательно это сделает. Без свидетелей, громко и обязательно досуха. Сонхва нетерпеливо оборачивается через плечо. Хонджун замирает, встречаясь с ним взглядом, — нарушение правил с двух сторон. Никогда — глаза в глаза, и никогда так, чтобы оголять что-то, кроме тела. Сонхва выглядит почти — почти — равнодушным, и это побуждает Хонджуна зажать простату, которая прямо сейчас находится под подушечками его пальцев, сильнее. Чёрные глаза расширяются — делаются до абсурдности кукольными, и Сонхва резко отворачивается, сразу же опуская лицо в подушку и сдерживая стон. Ким видит, как дрожат его руки и спина, и усмехается. Не получится быть равнодушным с пальцами в заднице, только не в его смену. Он отодвигается. Вынимает пальцы и тут же оттягивает ягодицы в разные стороны, не давая мышцам сомкнуться. Они — ярко-розовые и разогретые — блестят от смазки, обнажая нутро. Хонджун ласкает кончиком языка на пробу, жмурясь от удовольствия. Сонхва коротко, но громко стонет. Когда-нибудь. Обязательно досуха. Язык мажет по гладким стенкам так глубоко, так сладко, и в нос забивается запах какой-то новой ягодной смазки, ещё больше превращая Сонхва в аппетитный ужин. В голове бьётся заблудшим мотыльком мысль — как будет ощущаться язык Сонхва, если Хонджун окажется под ним? От такой картины в воображении его кожа покрывается мурашками. Он с громким хлюпом отстраняется. Оглядывается по сторонам в поисках презервативов и, не найдя их, мягко ведёт ладонью по талии Сонхва, привлекая внимание. — А где резинки? — У меня нет. Бросает мгновенно, как будто давно готов к такому вопросу, и Ким хмурится. За такое, вопреки тому, что инициатором практически без исключений выступал сам Хонджун, всегда отвечал Сонхва. Второй на сегодня момент, выбивающий из рутины. — Ты уже засунул в меня свой язык, разберись как-нибудь с этим сам. — Я тебя чем-то задел? — обращая внимание на тон, спрашивает Хонджун и, подумав несколько секунд, всё же проводит головкой члена между ягодиц Сонхва, слегка надавливая. — Ты звучишь обиженным, — входит медленно, не отказываясь от приглашения, чувствуя жар и узость, и плотно смежает веки. Без презерватива Сонхва ощущается иначе и как будто бы чересчур, яйца поджимаются от остроты чувств. В ответ лишь шипение и частые выдохи. Пак заводит руки за спину и растягивает ягодицы пальцами, облегчая Хонджуну скольжение внутрь себя. Вид — восхитительный, и Хонджун меняет угол, надавливая на член, в том направлении, где, как он знает, находится простата. Один толчок, второй, немного сместиться влево и войти чуть глубже, и Сонхва снова высоко стонет. — Тише, — наклоняется и повторяет на самое ухо. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышали? — двигает бёдрами волнообразно, стараясь не потерять то место, которое только что нашёл. Сонхва мотает головой, отрицая, но всхлипывает. Хонджун удовлетворённо целует в шею и ускоряется. Все внутренности горят, пах тяжелеет с каждым толчком. — Не обижайся, Сонхва, — шепчет, касаясь носом ушной мочки. Тот отворачивается, пряча ухо в подушку. — Когда-нибудь станет можно. Он бы тоже не отказался послушать, как Сонхва стонет так громко, чтобы до сорвавшегося голоса и хрипов. У них уже есть вокалист, который порой принебрегает безопасностью и потом не может взять ноты, но Сонхва себе никогда такое не позволяет. Сонхва другой. Аккуратный и осторожный, мягкий во всех смыслах, и может быть именно поэтому иногда на него хочется давить до такой степени, чтобы увидеть всю его подноготную. Сделать это не так уж сложно, но Хонджун не настолько жестокий. В моменты, когда хочется выжрать всё без остатка, он проявляет чудеса самообладания. Или, может, так кажется только ему. Сейчас контролировать себя получается из рук вон плохо. Может, это виноваты тёмные глаза с плескающимися на дне эмоциями, а может, то, что чувствительность выкручена на максимум. Сонхва — жар и пепел в лёгких, мокрый и липкий. Его дыхание, его тихие стоны, его запах, он весь — внутри Хонджуна. Это Сонхва для него — кошачья мята, и Хонджун ведётся на него всякий раз, забывая дорогу домой. Он кусается за плечо и двигается резко, потому что огонь внутри него душит. Подстёгивает икры и жалит лёгкие, лишь бы не останавливался. — Ты невероятный, Сонхва, — мычит он в кожу. Сонхва снова всхлипывает в ответ, на этот раз более отчётливо, и это отрезвляет, как пощёчина. Хонджун замедляется, продолжая целовать влажную от пота чужую спину в те самые родинки. Парень под ним дрожит. Теперь, когда Хонджун практически не двигается, это очевидно. — Повернись, — просит и сам же понимает, как несмело звучит. Смотреть Сонхва в лицо он не то чтобы готов. Такое для них — вновинку. Всегда только спиной, без взглядов и поцелуев в губы, без эмоций, скачущих по лицам, без закушенных в порыве сдержать стоны губ. Но Хонджун просит. Проводит ладонью вдоль позвоночника и мягко хлопает по бедру, садясь. Возбуждение прокатывается волнами по телу, сжигая сантиметр за сантиметром. — Повернись, Сонхва. Он отрицательно трясёт головой, стараясь не проронить и звука, но Хонджун уже услышал то, что для него, по всей видимости, не предназначалось. Он ненавидит чувствовать себя нерешительным, но именно так он себя и ощущает, потому что Сонхва — опять же очевидно — расстроен. — Хва-я, — зовёт слишком ласково и целует под рёбра, куда может дотянуться. — Дай посмотреть на тебя. Он усилием воли заставляет себя покинуть горячую тесноту Сонхва и слезает с него. Он знает, что пожалеет. Всей своей сущностью уверен, что сдастся под натиском, и всё равно стойко не отводит взгляд, когда Сонхва, подтянувшись на локтях, переворачивается на спину. Он прячет лицо моментально — накрывается куском смятого одеяла, которым Хонджун обычно заправляет постель, а сам Хонджун малодушно отвлекается на то, что всегда было скрыто от него. Целый простор открывается перед чёрными глазами. Нерасписанный холст. Свободная стена храма, до которой раньше не допускали никого. Святыня — девственная и нуждающаяся. Сонхва стыдливо сводит ноги, прикрываясь, но Хонджун останавливает его, разводя бёдра обратно руками. Судорожно вздымающаяся грудь, коричневые соски, подтянутый живот — вот то, что Хонджуну было доступно на правах мембера группы. Как всем. Примерки, гримёрки, совместный душ и общие комнаты не оставили простор для воображения. Красные пятна от долгого лежания на животе, острые тазовые кости, гладкий лобок и напряжённые связки внутренних сторон бёдер — то, что принадлежало лишь ему одному. Его храм, и Хонджун в нём — мародёр. На перефирии привычное «Сонхва — не его», но, глядя сейчас перед собой, Хонджун включает в себе ненасытность на полную мощность, чтобы заглушить любые попытки совести достучаться до разума. Зубами на внутреннюю часть бедра — кусает сильно, потому что здесь никто не увидит. Никто не посмеет сказать, что нельзя, потому что вот он, Хонджун, прямо тут, и никто ему не запрещает. Ему мало, ему хочется больше — вылизать до скрипа и жжения. Укусы расцветают розовыми прерывистыми полукружиями, прикус у Хонджуна очень красивый — жаль, Сонхва, наверное, с этим не очень согласен. Он закрывается ладонями и хнычет, когда Хонджун кусает близко к члену. Так близко — ещё никогда. — Хонджун. От своего собственного имени, сорвавшегося с чужих губ, Хонджун останавливается. Поднимает поплывший взгляд на Сонхва, освободившего, наконец, лицо от покрывала, и понимает, что лучше бы он этого не делал. Сердце неприятно сжимается, когда он видит чужие слёзы, слипшиеся от влаги ресницы и трясущиеся губы. Хонджун не понимает. Он подтягивается на руках, подбираясь к боку Сонхва, и смазывает костяшками капли в уголках глаз, даже не осознавая до конца, что делает. Что-то внутри него переворачивается, когда он заглядывает в бесконечную тьму широких зрачков и не успевает сориентироваться. Она мгновенно захватывает его, начиная утягивать туда, где в пучине — оголённые нервы и эмоции. Как никогда хочется поцеловать, и не плечи, или руки, или спину, а губы. Запретная зона, недоступная. Последний шаг до отчаяния. Они уже далеко за гранью. Уже далеки от того, что называется привычкой. Хонджун игнорирует тот факт, что Сонхва — уже сама грань. — Тише-тише, Хва, — он наклоняется к лицу и шепчет, собирая губами слёзы. — Прекратим? Ты сегодня такой чувствительный. — Заканчивай, — Сонхва отталкивает его предплечьем, уходя от слишком интимных касаний. Хонджун поджимает губы. Ему не нравится то, что происходит. Он не понимает, чем сегодня отличается от любого другого раза. Он хочет расслабиться и лечь спать, и выводить Сонхва из его ранимого состояния, которое по какой-то причине настигло его прямо посреди занятия сексом, не очень входило в его планы. — Мне не нравится трахаться, пока ты плачешь, — несмотря на то, что Сонхва пытается отстраниться, Хонджун стирает тыльной стороной ладони мокрые дорожки от слёз. — Заткнись, Хонджун, и не строй из себя благодетель. Тебе не идёт, — ударяет его несильно, давая понять, что не нуждается в таких его прикосновениях сейчас. Хонджун чувствует набирающее силу раздражение. Грубость Сонхва действует на него сильнее, чем он может предположить, но ещё он так же знает, что без причины его хён злиться не будет. И это знание зудит где-то в подкорке, подначивая и пробуждая совсем недавно замолчавшую совесть. — Что не так, Хва? — пробует ещё раз, на что Сонхва откровенно взбрыкивает. Опрокидывает Хонджуна на спину и седлает бёдра, упираясь руками в грудь. Всё ещё влажные глаза — шальные, брови нахмурены, и Хонджун замирает под ним, ощущая тяжесть всем своим телом. Сонхва приближается к лицу, нависая и грузно дыша в губы, и прямо сейчас Хонджун как никогда чувствует себя маленьким. Словно загнанным в ловушку зверем, и это ощущение ему даже если и знакомо, но неприятно до одури. — Не зови меня так, — он так близко, но так тихо. Касаясь еле заметно губами сухих губ, — совсем неизведанно — так, что тонкая кожа чешется от этого крошечного прикосновения. — Это твоя черта. Твоё желание. Соблюдай правила, если не хочешь, чтобы я пересекал её. Он заводит руку себе за спину и, помогая себе, опускается на член Хонджуна, у которого от температуры и узости сводит бёдра. Неожиданное погружение, глубокое, и он тихо мычит, смотря на Сонхва во все глаза и совершенно ничего не понимая. Сколько ещё будет длиться их никогда? Почему он так беспомощно зажат чужими крепкими бёдрами, почему жар чужого тела так манит? Хонджун как в плену — тесном, пылком и завораживающем, и Сонхва, возвышающийся над ним, выглядит так… Так… Фатально. Без шансов на спасение и без возможности убежать. Именно поэтому видеть лицо Сонхва было критичной ошибкой. Непростительной. Смотреть в глаза — запрещено и целовать — тоже, но Сонхва, словно читая мысли, целует. Так влажно вторгается в рот Хонджуна, скользя языком по дёснам и нёбу, и касание это отнюдь не ласковое и нежное, какими представлялись Киму поцелуи с Сонхва. Он вылизывает так, как хотел бы Хонджун. Обязательно досуха. Он начинает двигаться, заставая Хонджуна врасплох, — отталкивается ладонями и приподнимает бёдра, тут же шлёпая ягодицами обратно. Хонджун жмурится и стонет — громко, — совершенно забывая о своих же предупреждениях. Но Сонхва — его Сонхва — вторгается в остатки личного пространства, вдруг забирая на себя роль самого Хонджуна. По венам, по артериям, по капиллярам и до самых атомов. Мысль, что Сонхва — не его, в этот раз в мозгу не возникает. Хонджун потерян в том, что скрыто от всего мира за добрыми улыбающимися глазами, как у оленёнка Бэмби. — Ах, не делай такое лицо, — хрипит Сонхва, набирая скорость. — Я же сказал, что тебе не идёт быть милым. Грубый и высокомерный. Делаешь вид, что тебе не плевать, когда всё, что ты делаешь, это плюёшь, — хватает за ладонь и подносит к своей груди, с силой вжимая в солнечное сплетение, — вот сюда. В голосе злая безысходность, предназначенная лишь ему, Хонджуну, и обвинение. Горькое, отвратительное, обличающее. Показывающее так чертовски много, что даже сам Сонхва, кажется, к тому не готов. Он опять целует — жадно и больно, и хнычет, когда Хонджун толкается бёдрами вверх навстречу его. Ким устраивает левую ладонь у тазовой косточки и крепко сжимает, вонзая ногти в кожу, потому что рука скользит по потному покрову. Цепляться приходится отчаянно, чтобы не распасться под весом Сонхва и сохранить темп. Отступившее в моменте возбуждение возвращается, потому что всего вокруг — слишком много. Касания, взгляды, поцелуи. Правая ладонь сама по себе поднимается к лицу Сонхва — бережно и трепетно собирает слёзы подушечками. Нет, так непонятно и сильно — ещё никогда. Хонджун чувствует во всём происходящем необратимость. Конец. Это ощущение душит, и реальность тоже душит — Сонхва повсюду, и он выдыхает стоны с каждым толчком, всё выше и выше, пока не начинает скулить. — Ч-ш-ш, Хва, — гладит по задней стороне шеи. — Тише-тише, прекрасный, — беззвучно одними губами, а в голове набатом пропущенное «мой». Сонхва опьяняет разум. Хонджун, лёжа сейчас под ним, находится целиком в его власти, и у него, если честно, нет ни единой причины препятствовать этому. Пусть Сонхва — не его, но Хонджун вполне может принадлежать ему. — Не плачь, чудесный, не плачь, — тянется первый к губам, просто вжимаясь. Натруженные мышцы ног покалывает от одних и тех же движений — силы уже на исходе, но Хонджун ощущает маячущую где-то недалеко развязку. — Ты… — вместо вопроса спускает руку с тазовой кости и, обводя низ живота, несмело дотрагивается до чужого члена. Сонхва всё ещё возбужден, хоть и не до конца, и сначала он возмущённо перехватывает запястье Хонджуна, не позволяя касаться сильнее. — Хочешь закончить? Давай, я помогу тебе. Он не понимает, откуда в нём столько нежности. Откуда вся та терпимость, что плещется в его венах и заставляет быть таким чутким. Может, так действуют слёзы Сонхва, а может, его слова, но то, каким покладистым снова становится он, начиная подставляться под незатейливую ласку, заставляет Хонджуна становиться ещё мягче. Это в какой-то степени раздражает. Он медленно обхватывает член Сонхва в кольцо из пальцев и подстраивается под свои толчки. Движется тягуче, тогда как сам Сонхва нетерпеливо ёрзает на нём, очевидно выдохшись. Хонджун старается быть бережным, а не грубым, как сказал про него Сонхва, словно пытаясь доказать, что он, вообще-то, тоже умеет… Хонджун спешно проглатывает со стоном слово, пришедшее ему на ум, одёргивая себя. Нет, такого он не умеет. Сонхва быстро обмякает на нём и утыкается лбом в плечо, давая себе маленькую передышку. Хонджун поглаживает его по спине, продолжая одновременно ласкать его член и толкаться так глубоко, насколько дают его уставшие ноги. Сжимает лишь одну головку в кулаке и двигает рукой мелко-мелко. Он сам — где-то близко к финалу. Затуманенный негой мозг туго соображает, как бы закончить так, чтобы не сорвать оргазм и Сонхва, потому что Хонджуну определённо точно следует выйти из него, если он не хочет получить ещё больше проблем. Поэтому он ускоряется. Сосредотачивается на движениях своей ладони и толчках, реагируя на любое изменение в голосе Сонхва, — когда Хонджун попадает в нужное место несколько раз подряд, он слышит визгливые нотки. Чувствует, как Сонхва начинает трястись над ним. — Вот так, Хва, — прикусывает за хрящ уха. — Расслабься. Сонхва впивается ногтями в предплечья до боли — Хонджун стискивает зубы, но ничего не говорит. На завтра точно останутся следы, и, возможно, его будет ждать серьёзный разговор с менеджером, но он всегда может сказать, что не поделил что-то с Уёном. Капитану обычно верят более охотно, чем кому-то другому. Когда хватка на руках становится невыносимой, Хонджун цепляется за талию Сонхва обеими руками и делает особо глубокие толчки. Завершающие. Такие, от которых спина Сонхва обычно выгибается дугой, и Хонджун знает, как это выглядит сзади — красиво. В такие моменты ему нравится притираться теснее, кожа к коже, чтобы чувствовать её запах и липкость и выцеловывать позвонки. Но сейчас он может лишь наблюдать, как искажается лицо Сонхва от настигающего его наслаждения — никогда ещё так близко и так детально. Как рот приоткрывается, а глаза закатываются, когда он запрокидывает голову — адамово яблоко судорожно подрагивает от каждого резкого вдоха. Ладонь Хонджуна наполняется тёплой влагой — скользкой и обильной, — и Сонхва закусывает губу, чтобы сдержать стоны. Не просто красиво. Красиво до безумия. — Ты потрясающий. Сонхва хватает ртом воздух, переводя дыхание. Смотрит на него сквозь морок, содрогаясь всем телом, и приподнимается. Но вместо того, чтобы встать, он садится обратно и возобновляет прерывистые движения тазом. Не отрывая ягодиц от бёдер Хонджуна, он словно танцует. Волна за волной, круг за кругом. — Сонхва, мне надо… — Тебе не надо. Он хрипит и крепко держит Хонджуна за руки, продолжая объезжать его. Сонхва крупнее, более атлетичен и слажен, и хоть он не очень силён, он всё же сильнее Хонджуна. Он не позволяет ничего сделать с той теснотой, в которой Ким сейчас находится, желая, вероятно, только одного. И вот уж точно финишная прямая. К ней шёл весь сегодняшний вечер, и Хонджун лучше некуда осознаёт, что Сонхва с ним прощается. Не окончательно, но фигурально и конкретно в том, что длилось не один месяц. Кожу покрывают колючие и неприятные мурашки, когда вместо того, чтобы всё же предпринять попытку отстраниться, Хонджун сдаётся и кончает глубоко в Сонхва, как тот того и хотел. Апогей или, быть может, фиаско. Хонджун ощущает, как всё то, что копилось в нём, образуя клубок из эмоций и чувств, развязывается вместе с узлом болезненного возбуждения внизу живота и выходит тугими струями. Находит слишком буквальное пристанище в виде Сонхва, который наконец останавливается и тяжело дышит. Всё его тело — комок напряжённых нервов и проводов, что пронзают Хонджуна насквозь. Он чувствует каждый их импульс, каждый, даже самый крошечный разряд тока. Своими колючими, жалящими иглами они разрывают внутренности с мерзким скрипом. Впрочем, именно за ним Хонджун так рвался, разве нет? Он не чувствует облегчения или наслаждения. Он не чувствует такой желанной сейчас расслабленности — лишь разбитость. Такую, от которой начинает одолевать беспокойство. Сонхва слезает с него и отходит к шкафу на шатких ногах. Свобода, о которой мечтал Хонджун, находясь под Сонхва, так и не наступает. Что-то продолжает стягивать удавку на шее и душить. — Я не хочу видеть тебя. И правда не смотрит. От его тихого, дрожащего голоса веет холодом — ледяным ветром, рассекающим то, что люди называют душой, на части. — Не приходи ко мне больше, — обёрнутый в халат, он проходит мимо кровати, которая теперь будет хранить их запахи, и открывает дверь. — Никогда до тех пор, пока не разберёшься со своим дерьмом. Он уходит, оставляя после себя лишь кислое послевкусие. Хонджун выдыхает сквозь сжатые зубы и жмурится. Он так — так — сильно облажался, позволив себе думать, что может чем-то или кем-то обладать в этой жизни. Кем-то столь самодостаточным и ярким, сильным и независимым. Ведь Сонхва — не его, да и Хонджун совсем не мародёр.