just a little bit, just a little bit (i can't stop)

Ян Чонвон волочит свои ноги к ближайшей скамейке и, с тяжелым вздохом приземляется на деревянную поверхность. Как же жарко! И это несмотря на то, что погода стала гораздо холоднее, с приближением зимы. Пошла первая неделя декабря, а он только вчера сел за вторую часть своей выпускной работы. Как же жарко! И все из-за того, что Ян Чонвон только что навернул целый круг по скверу, расположенному на одном из этажей жилого дома, хотя бегать он совершенно не умеет. Он даже стерпел холодный воздух, ведь это намного проще, чем оставаться в одном пространстве с этой раздражающей, выбивающей из колеи личностью в доме. Нужно было как-то выплеснуть свой гнев. Как же жарко! И снаружи, и внутри, и все из-за того, что примерно час назад, Ян Чонвон поссорился с Пак Чонсоном! Вспоминая об этом, он драматично закатывает глаза и крепче поджимает губы, чтобы не позволить пёстрому потоку ругательств вырваться из рта. Их первая и значимая ссора. Чонвон никогда бы не подумал, что такое может случиться. По крайней мере, точно не с Джеем. Почему? Он без понятия. Возможно, потому, что они никогда раньше не ссорились. Подростки Джей и Чонвон вообще никогда не ссорились. А взрослый Джей, в глазах Чонвона, уже достаточно зрелый, поэтому он бы никогда не подумал, что из всех людей именно он окажется одним из тех, с кем будет ругаться. Не то чтобы он со многими ругался, но с Джеем? От мысли, что это произошло за день до его отъезда, Чонвону становится как-то... грустно. Но по большей степени он злится. Почему? Он пока не может точно сказать. Дело в том, что Ян Чонвон, хоть ему и неприятно это признавать, несколько разочарован. Расстроен. Из-за растущего стресса, с которым пришлось столкнуться перед выпускными экзаменами, и из-за того, что Джей, в добавок ко всему, похоже чертовски рад уехать из дома – уехать от него – на научную конференцию, это все заставляет чувствовать себя просто ужасно. Джей проводит все время либо в телефоне, либо за ноутбуком. За разговорами с высшим руководством университета. На совещаниях по скайпу с ведущими академиками из стран, названия которых Чонвон едва может выговорить. Он сидит за своим макбуком, работая над документами. Если он не проводит время за своими девайсами, то вместо этого занимается сборами чемоданов, что тоже чертовски раздражает Чонвона. Джей едет всего на две гребаные недели! Так какого хрена он пакует вещи так, будто едет на два сраных года? Огромный багаж и дорожная сумка, от официальной до повседневной одежды – Чонвон заметил, что она еще и подобрана по цвету, и это тоже раздражает! – куча аксессуаров и парфюмерии, как будто он едет в отпуск. Всем плевать, каким парфюмом ты пользуешься ежедневно, Пак Чонсон! Ладно, Чонвону, может быть, и не плевать, потому что он уже привык к аромату Джея, но? Никаких «но»! Чонвон элементарно не видит смысла в том, чтобы брать так много, он ведь на конференцию едет, а не духи продавать! В таком случае, он мог бы взять с собой весь гребаный шкаф! Ян Чонвон, прекрати. Прекрати. Ты сам себя позоришь. Хотя он прекрасно осознает, что уже достаточно опозорился. За весь вечер. Зарывшись лицом в ладони, он сдавленно стонет, вспоминая, с чего все началось. И, к своему стыду, приходится признать, что все произошло с его подачи. Но, эй, Джей все равно в ответе за то, почему он так отреагировал! Все началось, когда Джей вернулся домой с работы – Чонвон был свободен весь день, и провел его за вычиткой под тихую музыку в гостиной – и, о боже, с этого момента мужчина будто напрочь забил на его существование. Ладно, все было не совсем так. Честно говоря, он все-таки удостоил Чонвона вниманием – типичный разговор, как прошел день, что ты ел на обед, стоит ли заказать пиццу на ужин, бла-бла-бла. Однако это продолжалось недолго, до тех пор, пока не начались телефонные звонки, и он помнит, как подумал: «Дайте моему мужу и мне немного выдохнуть, люди!» По правде говоря, Чонвон не считает, что просил слишком многого. Всего лишь передышки. Да, он зол на Джея, но тот тоже заслуживает отдыха. Последние несколько дней выдались тяжелыми, и Чонвон отчетливо видит, как усталость копится в мешках под глазами Джея, а также в его все более и более сутулой спине. Когда Джей вернулся домой, Чонвон хотел, чтобы он побыл дома. Вот чего он хотел. Конечно, конечно, Чонвон солгал, если бы сказал, что не хочет внимания со стороны Джея. Он слишком привык к его вниманию, и хотя вполне очевидно, по какой причине в последнее время его стало меньше – Чонвон ведь и сам тоже занят подготовкой к экзаменам, поэтому не думает, что требует многого, – но Пак Джей тоже должен осознать, что уезжает. А это также означает, что Ян Чонвона вот-вот оставят позади. Снова. Есть что-то травмирующее в том, что тебя оставляют, ведь когда это произошло в первый раз, было непросто. Было тяжело. Было плохо. Один из самых худших моментов в его жизни – если не самый худший. Всего лишь на две недели, да. Не на девять лет. Следовательно, несравнимо. Но все же. Он вздыхает, тяжело и опустошенно. Ян Чонвон, почему с тобой так сложно? Он мысленно ругает себя. Он хочет понять Джея. Очень, очень хочет. И Чонвон думает, что понимает, но, честно говоря, разве он правда многого просит? Он хотел просто поговорить. Как следует. Не отвлекаясь на внешний мир. Не отвлекаясь на телефоны, ноутбуки и книги. До того, как Джей уедет. Он хотел только этого. Он хочет только этого. Две недели – это всего навсего две недели, но эти две недели – это все еще время. Время, которое им предстоит провести порознь. Одна мысль об этом вызывает у него напряжение. Тревогу. Беспокойство. Волнение. Чонвон прекрасно все понимает, и он также считает, что мог бы не срываться на старшего, прежде чем решить, что с него хватит. Когда Джею неожиданно пришлось подняться с дивана, чтобы ответить на долгий телефонный звонок на балконе, первые пятнадцать минут он был в порядке. На тридцатой минуте, однако, что-то внутри него начало закипать. Когда Джей ответил на очередной звонок, а на линии горизонта уже забрезжило огненно-красное зарево, Чонвон тоже увидел все в красном цвете, хотя Джей в его глазах по-прежнему оставался золотым. И все же он сдержался. Он вышел наружу, отбросив гордость и самолюбие, схватил Джея за запястье и потянул в тепло их дома. – На улице становится прохладнее, – пробормотал под нос Чонвон, не глядя на Джея, – Просто поговори здесь. Я не хочу, чтобы ты простудился, – вот чего он не сказал. Фраза застыла на кончике его языка, отчаянно желая вырваться наружу, но в конце концов была затолкана обратно в глотку. Он еще много чего не может заставить себя сказать. Джей положил руку на голову Чонвона и, мягко прошептав «спасибо» с не менее мягкой улыбкой, удалился в свою комнату, отчего у Чонвона вмиг отвисла челюсть. Он, что... почему они просто не могут поговорить здесь? Здесь, в смысле, здесь – в гостиной? Почему его рассердило, что Джей предпочел продолжить разговор в другом месте, а не рядом с ним? Тем не менее, Ян Чонвон поборол желание бросить язвительную фразочку в догонку и попытался понять. Он снова сосредоточился на чтении, следя за строчками слов в толстой книге по анатомии, и так продолжалось полчаса, пока из-за двери спальни, которая, видимо, была оставлена приоткрытой, не раздался смех Джея. Обернувшись, сквозь щель он увидел, как Джей прикрывает рукой рот, пытаясь подавить смех, глаза сщурены в форме полумесяцев, и тут Чонвон почувствовал явное раздражение. Он импульсивно потянулся к пульту, включив какой-то EDM-трек, и выкрутил громкость на максимум. Эхо мгновенно разнеслось по всему помещению, гудя и отскакивая от стен, и ощутимой болью ударило по ушам, заставляя барабанные перепонки интенсивно вибрировать. Он думал тут же убавить звук, но Джей опередил его, выхватив пульт из рук. Джей выключил звук одной кнопкой, и в комнате воцарилась жуткая тишина, в которой Чонвон слышал даже тиканье часов. Джей повернулся к нему, приподняв бровь, его взгляд сфокусировался на Чонвоне. Признаться, от этого у последнего немного задрожали колени – от того как Джей выглядел в тот момент – растерянным, напряженным, требовательным. Серьезным. Суровым. Вопрошающим, почему. Желающим знать, почему; что, черт возьми, происходит. Тем не менее, Чонвон осмелился, вскинув подбородок, яростно смотреть в ответ, а жжение в пальцах из которых Джей выдернул пульт, усилилось. – Что? – спросил Чонвон, его голос звучал твердо, несмотря на то, что он чувствовал себя будто в ловушке под пристальным взглядом Джея, – Теперь ты меня заметил? – У меня телефонный разговор, Ян Чонвон, – монотонно произнес Джей, показав на экране телефона, что разговор все еще продолжается, и от того, как он резко, в эту же секунду, нажал на кнопку сброса звонка, по позвоночнику Чонвона пробежала дрожь. Он бросил телефон на диван и полностью сосредоточился на Чонвоне. Одной рукой оперевшись на свою талию, а другой с досадой проведя по челке. – Я заметил, Пак Чонсон, – ответил Чонвон, скрестив руки на груди, – Именно этим ты и занимался последний час. Или последние несколько дней, если точнее. Думаешь, я до сих пор этого не заметил? – Зачем ты это сделал? – спросил Джей, и в его голосе слышалась злость, – Это был важный звонок. – И с хренов ты тогда его сбросил? – ответил Чонвон, сморщив нос, – Продолжай свой грёбаный разговор. Притворяйся, что меня не существует пока наконец не уедешь. Мне наплевать. Джей вскинул бровь, его рот раскрылся и сомкнулся обратно, словно он собирался что-то сказать, и Чонвон ждал, пока все это не стало слишком затянутым. Слишком душным. Слишком жарким. Слишком тесным. Слишком тихим. Чонвон проведя рукой по волосам, быстро схватил со стола телефон и, громко выдохнув, произнес: – Пойду подышу свежим воздухом. Джей так же быстро схватил его за локоть. – Надень хотя бы толстовку или что-нибудь. На улице прохладно. Чонвон отдернул руку, будто прикосновение обожгло его кожу: – Просто продолжай свой чертов звонок, раз он так важен. Чонвон солгал бы, если бы сказал, что не надеялся, что Джей побежит за ним, как в этих гребаных фильмах, или попросит его остаться, тем самым доказав, что жизнь действительно состоит из клише. Джей позволил ему уйти, и он, как человек, полный гордости и самолюбия, ушел. Он в несколько широких шагов добрался до двери и на ходу захлопнул за собой дверь. Чтобы Джей знал, что он тоже способен уйти! Правда, ушел он всего на несколько этажей вниз, но все же. Он тоже может уйти, если Джею так хочется! И вот, спустя час, он здесь! Все еще злой, хотя уже не настолько сильно, и явно более остывший! Надо было захватить эту чертову толстовку, как сказал Джей. Ты такой умный, Ян Чонвон. Кто просил тебя уходить, когда на улице охренеть как холодно без дополнительных слоев одежды? Он глухо выругивается от порыва ветра, пронесшегося мимо, а кожа покрывается мурашками, когда сбоку от него доносится знакомый голос. – Говорил же, что нужно надеть хотя бы толстовку. Чонвон поднимает голову в тот же момент, как его плечи обхватывает мягкая куртка. Он растерянно моргает, видя лицо Джея перед собой, и ему кажется, что это сон, хотя он знает, что это совсем не так. Джей во сне никогда не был раздражающим, а этот сон Чонвон даже не хочет смотреть, хотя внутри у него уже зарождается весна. Он не шевелится, пока Джей поправляет ему воротник на шее, и лишь смотрит на ладонь Джея, когда тот протягивает ему руку. – Пойдем. – Куда? – Домой. Чонвон поднимает взгляд от линий на его ладони и говорит, вставая со скамейки и засовывая холодные руки в карманы: – Я и сам могу дойти. Спасибо. Он не упускает из виду, как Джей закатывает глаза на этот мелочный ответ, но предпочитает больше ничего не говорить. Чонвон вынужден признать, что это прозвучало мелочно, но и пусть. Всю поездку в лифте они стоят в противоположных концах, скрестив руки на груди. Чонвон считает, что они оба ведут себя по-детски, но черта с два он уступит! Он молча продолжает наблюдать за красными цифрами на маленьком экране и нетерпеливо постукивает ногой по мраморному полу. Едва они добираются до своего этажа, он почти вылетает из лифта, даже не удосужившись посмотреть, идет ли Джей сзади, но, судя по звуку шагов, не сложно догадаться, что тот находится прямо за ним. Чонвон вбивает код доступа к дому, разувается на ходу и быстро надевает домашние тапочки. И только он собирается скрыться в направлении своей комнаты, как Джей хватает его за запястье, не давая уйти. – Нам нужно поговорить. – Не нужно. Джей морщит нос, и в том, как он сдерживает себя, чтобы не выплеснуть всю досаду на младшего, есть что-то забавное. Джей пытается снова, на этот раз мягче: – Чонвон-а, давай поговорим. Чонвон качает головой: – Я не хочу. Джей все равно тянет Чонвона за собой, несмотря на (слабый) протест, в гостиную и мягко усаживает его на диван за плечи. Когда тот пытается встать, Джей сужает глаза и указывает пальцем остаться на месте. – Ян Чонвон, – говорит Джей, его тон ровный, но твердый, хотя в нем все еще чувствуется мягкий оттенок, – Сядь. Чонвон находит ситуацию довольно забавной. Он знает, что им нужно поговорить. Он тоже хочет поговорить. Возможно, извиниться. За то, что сорвался. За то, что так ушел. За то, что не проявил должного понимания. По правде говоря, когда Джей пришел – несмотря на холод – Чонвон уже был на полпути к тому чтобы оттаять. Когда он спросил, куда они идут, и Джей ответил, что домой, он уже почти полностью растворился. Слабость. К этому человеку. В сердце Ян Чонвона живет слабость не к кому иному, как к Пак Джею. После стольких лет. После всех этих лет. Чонвон в любом случае напускает на себя раздраженный вид, но все же подчиняется, откидываясь на диван и сбрасывая с плеч мягкую куртку. Он дует губы и решает в последний раз подколоть Джея прежде чем полностью сбросить свой фасад. – Я не хочу видеть твое лицо. Чонвон ждет остроумного ответа или саркастичного выпада, потому что последние слова всегда остаются за этим человеком, но Джей лишь смотрит прямо на него, тихо вздыхая про себя, а затем встает с дивана, чтобы спокойно и без лишних слов выключить этот чертов свет. – Теперь лучше? – Джей спрашивает непринужденно, как будто все так и должно быть. Чонвон хмыкает и давит смех за костяшками пальцев, когда Джей возвращается, освещаемый лишь обрывками света от кухонной зоны. Почему Джей воспринимает все так серьезно? Он снова принимает безучастный вид, как только Джей усаживается на пол напротив него через стол. – Итак, для начала проясним ситуацию, – негромко начинает Джей, и Чонвон замечает, что в его голосе нет ни злости, ни досады. Хотя звучит он довольно серьезно и устало, – Мы не будем спорить. Мы просто поговорим. Я не собираюсь переходить на личности, если ты вдруг так посчитаешь, и я также собираюсь выслушать тебя, не принимая ничего на свой счет, даже если покажется, что это так. Ладно? Чонвон переводит дыхание, выпрямляясь, когда понимает, что Джей не шутит, и задается вопросом, может ли Джей видеть его в темноте. Потому что Чонвон видит. Видит Джея. Золотистый свет из кухни так чудесно переливается на его лице, мягкими тенями ложась под ресницы, и в этой обстановке Чонвон просто ошеломлен. Тем не менее, он старается сосредоточиться на том, что происходит сейчас. – Хорошо. – Давай попытаемся быть как можно более честными. Я буду откровенен с тобой и жду от тебя того же, – напоминает Джей, и Чонвон думает о том, что именно здесь, в темноте, кроется их уязвимость. Голая истина на блюдечке. Собственные слабости – в нескольких шагах от них, прямо под светом ламп. Чонвон попытается. – Хорошо. – Хорошо, что произошло до этого? – Джей спрашивает очень прямолинейно. И тут между ними повисает тишина, разносящаяся по углам комнаты. Заполняя собой пространство, что одновременно и комфортно, и неуютно. Чонвон смотрит прямо перед собой, на Джея, на чьих скулах вспыхивают целые созвездия разноцветных огней от небоскребов. Он выдыхает, довольно неуверенно, потому что конфронтация – это то, что он никогда не умел делать. Он не привык к такому, потому что никогда не ставил себя в ситуацию, требующую конфронтации. Вернее, контролируемого, мягкого взаимодействия. Не грязной стычки, которая приведет к очередному спору. Это совсем другое, новое обстоятельство. Чонвон не умеет справляться с новыми обстоятельствами. – Я не знаю, – Чонвон сбивается, нервно теребя пальцы, – Я не знаю. Что на меня нашло. Я был зол. Джей понимающе кивает, поправляя очки на переносице. – Почему ты разозлился? – Потому что... Потому что я... – пауза. Прежде чем наступит полная тишина. Снова молчание. Чонвон делает несколько глубоких вдохов, копаясь в своих мыслях. Слова начинают путаться в его разуме. А в горле начинает пульсировать, особенно в задней его части. Как будто дыхательные пути сужаются, ударяясь о стенки его груди. Затем Чонвон чувствует, как тепло охватывает его руки, распутывая пальцы. Но когда приходит время их отпустить, Джей не отпускает. Он по-прежнему держит Чонвона за руки, и ему кажется, что он обнимает все его существо. Теплое, золотистое присутствие в самой его сути. Как будто распутываются узлы, связывающие его изнутри. – Не ковыряй кожу, – мягко говорит Джей, – Мы разговариваем. Просто разговариваем. – Хорошо, – кивает Чонвон, глядя на свои руки, лежащие на столе, – Да, хорошо. – А так хорошо? – спрашивает Джей, подбородком показывая на их переплетенные руки. Чонвон снова кивает: – Да, – на самом деле, это более чем хорошо, но он этого не говорит. Хотя ему хочется. – Ладно, – отвечает Джей, – Я тоже не знаю, что делаю, так что, пожалуйста, будь помягче со мной, – бормочет Джей себе под нос, – Ты все еще злишься? Чонвону требуется некоторое время, чтобы обдумать вопрос. Или, скорее, ответ. Его голова немного склоняется вбок, пока он размышляет. – Нет, – отвечает Чонвон через мгновение, – А ты? – Нет, – отвечает Джей, и сразу же продолжает, – Как ты себя чувствуешь сейчас? Как я себя чувствую? спрашивает себя Чонвон. Он смотрит на Джея, в глаза, которые смотрят на него в темноте. Несмотря на темноту. Особенно сквозь темноту. – Увиденным, – рассеянно отвечает Чонвон, хотя не уверен, что это именно тот ответ, который ждет Джей. К слову, он тоже не уверен, что это правильный ответ. Однако он чувствует именно это, – Я чувствую себя увиденным. – Хорошо, я вижу тебя. Я замечаю тебя. Я всегда тебя замечаю, – тихо отвечает Джей, и это похоже на признание. Возможно, так оно и есть, если Чонвон хорошенько прислушается, – Я никогда не переставал тебя замечать. Не сомневайся в этом больше никогда, – Джей проводит большим пальцем по костяшкам пальцев Чонвона, продолжая, – Однако мне все равно жаль, что в последние несколько дней я заставил тебя чувствовать иначе. От извинений Чонвон на мгновение теряет дар речи. Он промаргивается и говорит: – Это я был мелочным, Джей-а. Ты... – пауза и глубокий вдох, – Ты не виноват. Тебе не нужно извиняться, – еще одна пауза, пока он пытается выплеснуть это наружу, и Джей терпеливо ждет, – Я должен был быть более понимающим. Мне жаль, что я... – он закусывает нижнюю губу и выдыхает, прежде чем продолжить, – Не смог понять тебя. Джей пересаживается из-за стола и садится на полу у края дивана, придвигаясь ближе к Чонвону, их руки по-прежнему переплетены. – Мне тоже жаль, что я не смог тебя понять. Я... Я должен был догадаться, как вся эта суета с моим отъездом повлияет на тебя, – говорит Джей, – Я никогда раньше не был в такой ситуации, поэтому не знал, что делать. Я даже не мог притвориться, что знаю, что делать. Чонвон неотрывно смотрит на него, в его глазах плещется любопытство: – Что значит, ты никогда раньше не был в такой ситуации? – Все это время, пока я был за границей, когда мне нужно было куда-то уехать – в командировку, на работу, или куда-нибудь еще – я просто уезжал, – нерешительно объясняет Джей, глядя в пространство, которое Чонвон не способен увидеть – как будто он дезориентирован. Как будто он здесь и в разных местах одновременно. Это заставляет его задуматься о том, здесь ли Джей вообще. – Никто не останавливал меня. Некого было оставлять позади. Не к кому возвращаться. Не по кому скучать. Я собирал вещи так, будто не собирался возвращаться. Я уезжал так, будто никто не ждал, потому что ждать действительно было некому. Потому что долгие годы я все время был один. Конечно, в Сеуле у меня были свои люди, но это не то же самое, понимаешь? Я привык к тому, как было раньше. И вот я здесь, и ты, и я... – Джей прерывается, – Я не знаю, что делать. Единственное, что я знаю, – это вести себя так, как это было в Штатах. Я создан из мышечной памяти и часто забываю, что мне позволено расти и меняться. Очередная тишина накрывает обоих мужчин. Наконец Чонвона озаряет, что этот человек – тот, которого он успел возненавидеть за те годы, пока отсутствовал без объяснений, – остался один в стране, которая вовсе не была ему незнакома, но, тем не менее, один. На долгие годы. И он даже представить себе не может, как ужасно одиноко ему было. Он привез разбитое сердце с собой, и хотя все произошло из-за недоразумения, которого можно было избежать, Чонвон давно усвоил, что люди справляются с трудностями по-разному. Люди проявляют смелость по-разному. Джей, пытаясь выкарабкаться живым от разбитого сердца, ушел. Вычеркнув его. Хотя он до сих пор пытается понять, почему он должен был быть именно тем, кого Джей решил вычеркнуть. Но на тот момент для него это было лучшим решением. Возможно, Джей тогда испугался (по крайней мере, Чонвон заставил себя поверить в это за все годы разлуки – что Джей чертов трус), но храбрость и трусость во многих смыслах схожи – их различает только собственное восприятие. Это возвращает Чонвона к собственным самым одиноким дням, которые затем превратились в месяцы и годы после ухода Джея. Он считает, что плакать в одиночестве на полу в ванной было самым смелым его поступком, ведь он боялся, что Джей не вернется. Опять же, храбрость и страх сосуществуют, они не возникают по отдельности. Они появились вместе. Единовременные явления. Чонвон был вынужден быть храбрым просто потому, что ему было страшно. Конечно, это было несправедливо по отношению к нему, и они оба это знают, но насколько это было плохо для него, настолько же это было плохо и для Джея. И для Джея это тоже было несправедливо, потому что, хотя им обоим было больно, Чонвон признает, что он вовсе не был одинок. Да, он чувствовал себя одиноким, но одинок не был. Все его друзья были с ним; Джей же, напротив, был один. В груди Чонвона разрастается необъятная тоска. При мысли о том, как Джей пережил свою душевную боль и все эти годы в одиночестве. Чонвон убирает руки, а затем кладет ладонь на затылок Джея, придвигая его голову ближе и укладывая на свои колени. – Джей-а, – шепчет Чонвон, его пальцы все еще хранят тепло на шее Джея, – Прости, что сорвался на тебя раньше. Я просто... – пауза, потому что правда уже на кончике языка, а честность – это то, что он все еще пытается практиковать, – Я думаю, я просто хотел, чтобы ты был дома. До того, как ты уедешь. Я просто хотел, чтобы ты был дома, – еще одна пауза, и он делает глубокий вдох, – Со мной. Прости, что не смог выразить это лучше. – Я знаю, – отвечает Джей, его голос приглушенно отзывается на коже Чонвона, – Я знаю. Прости меня. Я дома. Теперь я дома, с тобой. Прости, что у меня ушел целый час на то, чтобы прийти к тебе. Чонвон ненавидит то, как слезы наворачиваются на глаза при последнем предложении, но, возможно, не так уж и сильно ненавидит. Он кладет руки на щеки Джея и приподнимает его голову так, чтобы Джей смотрел на него. – Тебе потребовалось девять лет, Джей-а, и ты нашел меня, – тихо говорит Чонвон, – Тебе потребовался час, и ты нашел меня. Через две недели, когда ты вернешься, ты снова найдешь меня, – шепчет он. Чонвон медленно прислоняется лбом к лбу Джея: – Здесь. Я буду ждать тебя здесь. Я буду ждать тебя, буду скучать по тебе, и тебе будет к кому вернуться через две недели. Сюда, – выдыхает Чонвон, – Спасибо тебе за то, что всегда находишь меня снова. При этих словах Джей закрывает глаза. В них чувствуется обещание. Благодарность. Они просачиваются сквозь его кожу, текут по венам, и он переполнен мыслями о том, что Чонвон обитает в его крови. В его голове, и его мысли едва ли могут сдвинуться на дюйм, не натолкнувшись на фрагменты Чонвона. В промежутках между ударами пульса под запястьем или в изгибе шеи – там тоже бьется Чонвон. Тихо сидит в уголке сердца – месте, которое он сохранил только для этого человека, как зарезервированный столик для одного в укромном уголке захолустного ресторана. Везде. Везде. Становится трудно определить, что принадлежит ему, а что – Чонвону, и он совсем не против – быть человеком, созданным из мышечной памяти, основанной на человеке по имени Ян Чонвон. Он чувствует, как младший отстраняется, хотя его руки по-прежнему лежат на щеках. Пальцы прослеживают изъяны на его коже, и он вздрагивает, потому что он совсем оголенный и обнаженный, но взгляд Чонвона успокаивает жжение на его теле, несмотря на то, что он раскрыт. Пак Чонсон, после всех этих лет, после стольких лет, тоже ощущает себя увиденным. Его тоже видят. – Когда ты ушел, Ян Чонвон, – начинает Джей, тяжело вздыхая и греясь в тепле ладоней Чонвона, – Когда ты скрылся за дверью, я подумал, что потеряю тебя. Во второй раз. Хотя в первый раз я был единственным, кто ушел. Это напугало меня до смерти. Прости, что задержался так надолго. Прости, что позволил тебе уйти. Чонвон откровенно разглядывает мужчину перед собой, и это возвращает его в то время, когда ему было пятнадцать лет. Мальчику в его руках было семнадцать. Тот, о ком он грезил под звездами много-много лет назад. Мальчик, с которым он загадывал желания под звездами, когда они были подростками. Глупые мечты и детские просьбы, брошенные в небо. Десятилетие спустя Джей лежит в его ладонях, сливаясь с линиями на коже, подобно созвездиям, созданным Богом, и звезды были недосягаемы для него в те дни, но сегодня они в его руках. Ян Чонвон никогда не говорил, но ему всегда нравилось корейское имя Джея. Пак Чонсон. Собирающий звезды. Красивое имя для красивого мальчика. Раньше он наблюдал за этой звездой издалека. Сегодня звезда здесь. Живая, красивая и близкая. Его звезда дома. В его руках. Огастус Уотерс однажды сказал, что мир – это не фабрика по исполнению желаний, и это не так – Чонвон понял это в своем темном и юном возрасте, - но, возможно, дело не в том, чтобы все желания исполнялись. Возможно, все дело в том, что исполняется только одно, и это действительно то, чего в полной мере желают наши сердца. Для Ян Чонвона это – держать в руках эту звезду. Девять лет. Час. Две недели. Это не имеет значения. Не имеет значения. Не имеет значения. Неважно. Сколько времени потребуется Пак Джею, чтобы найти Ян Чонвона. Правда в том, что Ян Чонвон всегда ждал. Что Пак Чонсон объявится. Вернется. – Джей-а, – шепчет Чонвон, снова прислоняясь к Джею, его пальцы обхватывают подбородок другого, – Ты никогда не терял меня. Ни разу, ни тем более дважды. Ты никогда, никогда не терял меня. Если бы Джей внимательно слушал, а Чонвон думает, что так и есть, судя по тому, как он задыхается при этих словах, он бы заметил, что это было в некотором роде признание. Исповедь. Не самая выдающаяся. Не в самой поэтичной форме. Определенно не то, что заслуживает и достойно быть вписанным в какую-либо составляющую истории литературы. Тем не менее, это важно. Важно, потому что исходит из самой глубины сердца Чонвона. Важно не потому, что это впервые, а потому, что это Чонвон и только так он умеет это делать – прямо, самыми простыми словами. – Ян Чонвон, – хрипло дышит Джей, – Ты сводишь меня с ума. Это важно, потому что это риск – дать человеку понять, что он никогда не терял тебя, несмотря на то, через что он заставил тебя пройти. Это риск, и Чонвон идет на него. Не потому, что он бесстрашен. А потому, что это Джей, и он принимает этот риск, потому что, когда речь идет об этом человеке, отказ от риска пугает его еще больше. Прыжок веры, несмотря на отголоски прошлого. Он рискует, выкладывая свое сердце на стол перед человеком, который был единственной причиной его душевной боли. Первый друг, которого он увидел еще мальчишкой. Первая сердечная боль. Это имеет значение. Важно, потому что это означает, что Ян Чонвон позволяет одному и тому же человеку сломать его дважды. – Я доверяю тебе, Пак Чонсон, – говорит Чонвон, и его голос дрожит, когда он сглатывает слюну при слове «доверяю», – Всем своим сердцем. Верю. Верю. Верю. Откровенность, решает Чонвон, – это то, в чем ему нужно больше практиковаться. Это неловко, это буквально одна из самых трудных вещей, которые он когда-либо делал, и он очень сильно смущается, а когда станет светло, он уверен, что храбрость и решимость, которые у него есть сейчас, исчезнут так же, как и темнота. В отсутствие света он находит в себе смелость. Хотя ему кажется, что это возможно, поскольку Джей тоже ведет себя смело. Это возможно, потому что Джей доверяет ему настолько, чтобы дать понять, что Пак Джей – человек с уязвимостями, что он такой же, как и все известные ему люди. Что он такой же несовершенный и уязвимый, как и Ян Чонвон. И что, более того, он считает его достойным любви (хотя еще не до конца уверен, какой именно). Как личность, по крайней мере, пока. – Я больше не хочу с тобой ссориться, – говорит Джей, придвигаясь ближе, отчего Чонвон задумывается, не болит ли у него шея из-за слишком продолжительного взгляда вверх, – Я лучше буду вести с тобой неудобные разговоры, чем ссориться. Давай больше не будем ругаться. Чонвон смеется, тихонько хихикая. Часть его сознания думает, что это невозможно – не ссориться, потому что это то, к чему он привык, – но он все равно кивает. Просто потому, что чувствует себя достаточно спокойно, доверяя Джею. – Хорошо, – соглашается Чонвон, его пальцы лениво проводят по бледной линии шрама на кончике носа Джея. Если он правильно помнит, это шрам от падения Джея лицом на каток, когда он впервые попробовал кататься на коньках, – Давай больше не будем ругаться. – Как ты можешь быть еще красивее вблизи? – мечтательно бормочет Джей, словно во сне, его указательный палец слегка цепляется за рубашку Чонвона, – Ты когда-нибудь читал «Бумажные города» Джона Грина? Или смотрел экранизацию? – У меня все еще травма после «Виноваты звезды», – отвечает Чонвон, – Поэтому избегаю всего, что связано с этим человеком, пока не буду снова готов. Джей слегка посмеивается. – Понимаю, ну, вообще, это хорошая история, и она не такая ужасно грустная, как у Гаса и Хейзел Грейс. Никто не умер, это уж точно, но мне кажется, что в некоторых смыслах она более... человечная. Может посмотрим его как-нибудь потом? После твоих экзаменов. – Ага, – кивает Чонвон, и только через мгновение до его мозга доходит, что Джей в некотором роде дает обещание, что он вернется, – Да, хорошо. Мы можем это сделать. После экзамена. – Ладно, – Джей неуверенно улыбается, прижимаясь к бедру Чонвона, – В книге есть одна фраза, я не помню, как именно она звучит, но девушка говорит что-то вроде: «Вблизи все уродливее». А парень такой: «Только не ты». И да, – кивает он, пальцем шутливо ткнув Чонвона в лоб, его улыбка становится шире, - Не ты. Не ты, Вон-а, точно не ты. Легкий смех завершает его фразу. У Чонвона кружится голова от этого звука – от смеха Джея. От того, что он говорит. Он смущенно откидывается на мягкую спинку дивана, потирая рукой висок, чтобы изобразить головную боль: – Звучит так, будто ты пьян. У тебя что-то со зрением, Джей-а. Тем более, здесь темно. Джей снова смеется, отталкивается от пола и устраивается рядом с Чонвоном на диване. Его голова удобно опускается на плечо Чонвона, ноги вытянуты на столик. – Может, я пьян, – соглашается Джей, – Может, темно, может, зрение подводит, но ведь дело не в зрении. Я всегда видел тебя, и ты всегда был прекрасен. Чонвон тоже вытягивает ноги на стол и игриво подпихивает ногу Джея. – Прекрати. Ты несешь чепуху. – Это правда, – говорит Джей, – Думаю, если мои глаза когда-нибудь сочтут тебя не совершенным, то значит несовершенны только мои глаза. – Пак Джей, – жалобно протягивает Чонвон, – Перестань. Хватит на сегодня. Можешь продолжить завтра или как-нибудь потом, но на сегодня хватит. Пожалуйста, я голоден. – Еще пять минут, пожалуйста, я совсем выдохся, – тихо произносит Джей, – А потом мы можем заказать пиццу. Хорошо? – Хорошо. – Джей-а. – М? – Когда я сказал, что не хочу видеть твое лицо, я просто дразнил тебя. – Я знаю, – усмешка срывается с губ Джея, – У нас все в порядке? – спрашивает он так тихо, что кажется, будто это мимолетный дневной сон. Одновременно Чонвон чувствует тяжесть на своем плече и понимает, что Джей расслабился, поддавшись усталости, и бесшумно меняет положение, чтобы старшему было удобнее. – Да, – отвечает Чонвон, протягивая руку, чтобы переплести их пальцы, – У нас все хорошо. – Отлично, – шепчет Джей, и Чонвон не видит, но ему кажется, что Джей как будто слегка коснулся губами пульсирующей точки на его шее. Мимолетный, легкий поцелуй бабочки. Изгиб губ на коже Чонвона, – Мой Ya'aburnee. Чонвон замирает, весь мир останавливается вместе со всей системой его бытия. Он же не ошибается? Мой что дальше? Джей только что...? В голове всплывает тот самый разговор, состоявшийся много ночей назад: тот самый, когда он допытывался у Джея, кто его «Ya'aburnee» – его особенный человек, и как тот плавно уклонился от четкого ответа. Может ли это быть...? Ну, нет, не может. – Что? – выдавливает из себя Чонвон; его расстраивает, что он едва может повернуться и полноценно взглянуть в лицо Джею. – Хм? – голос Джея такой мягкий. Такой проникновенный. И такой совершенно отрешенный. Чонвон делает вдох. Неровный. Нервное напряжение усиливается, пальцы, держащие Джея, становятся холодными и скованными: – Как ты меня только что назвал? Чонвон ждет. Джей не отвечает. (Вместо этого он посапывает).