just a little bit, just a little bit (i can't stop)

Ян Чонвон никогда не считал себя навязчивым человеком. И никогда им не был. Конечно, временами ему становилось грустно. Например, когда многие годы назад Джей уехал, он то и дело грустил, но в целом все было хорошо. По крайней мере, в его понимании хорошего. Он по-прежнему держался, несмотря на привязанность, которая с течением времени постепенно убывала. Когда родители уехали в Похан, он снова почувствовал эту необъятную тоску. И оно понятно. Ведь это его родители – важнейшие люди в жизни, которые всегда были рядом, а теперь отдалились. Тем не менее, с течением времени, занятостью учебой и подработкой, он сумел быстро адаптироваться к их физическому отсутствию. Кроме того, Джей одним своим присутствием очень помог в этом процессе. В процессе привыкания. Он скучает по родителям, причем в некоторые дни больше, чем обычно, но теперь ему не больно. Все хорошо. Все в порядке. Чонвон смирился с тем, что у него есть люди, по которым он скучает, просто потому что это означает, что он жив. Нервы в его организме. Вены. Кровь циркулирующая в его сосудах. Каждый удар его сердца. Все они исправно работают, и он все чувствует, потому что быть живым – значит чувствовать. Теперь он не против чувств. Он позволяет себе их испытывать, как хорошие, так и плохие (хотя некоторые из них все еще пугают его), просто потому, что он в порядке. Он, и его склонность и способность тосковать по людям – Чонвон с этим смирился. Следовательно, нет. Он не относит себя к супер навязчивым типам, потому что, в конце концов, люди не всегда будут рядом, и он усвоил это еще в юности. И это не значит, что они исчезли из вашей жизни. Они исчезают только тогда, когда вы больше не скучаете по ним и не вспоминаете. Но все-таки, что с ним происходит сегодня? Когда Джей в последний раз перебирает свой багаж и дорожную сумку в гостиной, Чонвон может лишь наблюдать со стороны. С комом в горле, с тяжелой грудью, в которой плещутся знакомые волны печали. Он смаргивает слезы. Сдерживает рвущиеся наружу всхлипы и притворно улыбается. Легко. Без усилий. Он уже привык – он был в таком положении и делал это бесчисленное количество раз. А значит, это ему знакомо. Легко. От него не требуется ничего особенного. Всего лишь вздернуть уголки губ, и вуаля! Маска «всегда в полном порядке» готова. Вот так просто. Как по щелчку. Однако когда Пак Джей улыбается сидящему в другом конце комнаты Ян Чонвону, попутно застегивая свой багаж, задача значительно усложняется. Странно, но он не может заставить себя подделать эмоции, не говоря уже об обычной ответной улыбке. Чонвон поворачивается к Джею спиной и удаляется в ванную, когда с его глаз срываются первые капли, и он успевает добраться до укромного уголка как раз вовремя, прежде чем они превратятся в реку слез. Чонвон склоняется над раковиной и смотрит на свое отражение в зеркале. Тонкие линии капель стекающие по щекам. Красные глаза. Дрожащие губы. Это смешно, потому что он знает – верит, – что Джей уезжает всего на две недели. Тем более, во время вчерашнего ужина Джей также пообещал вернуться еще до того, как Чонвон успеет осознать его отсутствие. Глупости, ведь Чонвон и сам знает, что будет считать каждый день до того момента, когда Джей снова появится на пороге их дома, и он уже знает, что это будет крайне мучительный процесс. Он даже представил, как будет вычеркивать каждый день на дурацком календаре своим красным маркером в течение следующих двух недель. Тем не менее Джей вернется, и это обещание, за которое он уже держится – несмотря на то, что Джей все еще рядом, – так что Чонвон не совсем понимает, почему сегодня настолько подавлен. – Чонвон-а, – стук в дверь и приглушенный знакомый голос застают плачущего мужчину врасплох, – Все хорошо? От этого голоса, узел в груди Чонвона стягивается еще сильнее. Пальцы крепко цепляются за керамику, становясь ледяными и жесткими. Дамба за его глазами начинает рушиться, и он сжимает губы, чтобы подавить рвущиеся из горла рыдания. Невероятно, как легко он позволяет своим эмоциям контролировать его поведение в последнее время, и ему кажется, что, возможно, он дал им слишком много свободы. Не то чтобы он не плакал раньше – плакал. Когда все шло не так, как он хотел, или когда все становилось совсем невыносимым, или когда фильмы были слишком грустными, или книги слишком разочаровывали, но в последнее время он стал заметно мягче. Особенно когда дело касается одного конкретного человека. – Вон-а, я вхожу, – говорит Джей, и, даже не дожидаясь ответа младшего, дверь распахивается, и Джей мгновенно заходит внутрь. Чонвон опускает голову, когда Джей останавливается рядом с ним, в воздухе витает знакомый землисто-древесный аромат – запах Джея, который Чонвон почему-то ассоциирует в своей голове со словом «дом», – и стены трещат. Треск. Треск. Треск. Щиты сняты, и Чонвон беззащитен. Голый и неприкрытый. Разобранный. Если бы Джей хорошенько присмотрелся, то сейчас увидел бы все то, что делало Чонвона не таким уж и привлекательным. Уродливое, жалкое существо. Его сердце, его кровь. Его самого. Джей подходит к Чонвону, пальцем осторожно поднимая его подбородок, и младший просто молча поддается. Он плотно закрывает глаза, когда Джей наклоняется к нему чтобы взглянуть в лицо, и в тот же момент старший резко выдыхает, когда ему наконец открывается полноценный вид на происходящее. – Эй, что случилось? – Джей спрашивает с нотками паники в голосе, обеими руками обхватив лицо Чонвона, – Почему ты плачешь? Чонвон недоумевает, как такой вопрос может заставить слезы литься еще сильнее, и, не найдя слов, просто качает головой. Потому, что он и сам едва ли понимает, в чем дело. Это огромный знак вопроса, и он даже не может точно определить его причину – даже предположить не в состоянии. И поэтому он отвечает единственным известным ему способом. – Я не знаю, – хрипло произносит Чонвон, даже с закрытыми глазами чувствуя на себе пристальный взгляд Джея, – Прости. – Тебе не за что извиняться, – тут же отвечает Джей и мягко притягивает Чонвона к себе, как будто тот может физически сломаться, если этого не сделать. Чонвон легко проскальзывает в его объятия, руки сразу же обхватывают талию Джея, и он каким-то образом уверен, что Джей все понимает. Несмотря на недосказанность. Несмотря на то, что он не может найти слов, но все равно сейчас честнее чем когда-либо. Я думаю, что больше всего на свете ты жаждешь, чтобы тебя поняли, и больше всего на свете я жажду понять тебя. Его сердце сжимается при мысли о том, что терпение и понимание – одна из самых мягких форм, вероятно, любви. По словам Ким Сону. – Тебе не за что извиняться, – повторяет Джей, чтобы убедиться, что Чонвон действительно его слышит, когда тот, кажется, глубоко в мыслях, – Спасибо, что доверил мне это – эту сторону себя. Тебе, должно быть, было нелегко, но спасибо, что доверился настолько, что я смог по-настоящему увидеть тебя, Ян Чонвон. – У меня вопрос, – бубнит Чонвон, прижимаясь к груди Джея, и тихонько сопя в перерывах между вдохами, – Как можно уже тосковать по тому моменту, который проживаешь прямо сейчас? Джей задумчиво хмыкает и понимает, что у него нет однозначного ответа на этот вопрос. Ян Чонвон – действительно человек, полный загадок, которые Джей даже не может себе вообразить. – Я не совсем уверен. Ты поэтому плачешь? – Нет, не совсем, – правдиво отвечает Чонвон, покачивая головой, его голос гнусавый и тихий, – Вот этого момента мне уже не хватает. Джей удовлетворенно вздыхает от этого признания, несмотря на то, что его почти не было слышно. Чонвон звучал слишком мягко, слишком мимолетно, как будто это был затянувшийся дневной сон. Но Джей, конечно же, как всегда, слышит его громко и отчетливо, потому что все остальное в данный момент совершенно не имеет значения. Однако честность Чонвона, состоящая из его уязвимостей, – это то, к чему Джею еще предстоит привыкнуть, приспособиться и адаптироваться. Это новая сторона его личности, которую он с недавнего времени доверяет Джею настолько, что она стала проявляться, облегая его, как вторая кожа. – Ты мог бы просто сказать, что уже скучаешь по мне, когда я все еще здесь, – усмехается Джей, крепко обнимая фигуру другого, и задается вопросом, всегда ли Чонвон был таким миниатюрным, как сейчас. – Да, да, мог бы, – едва слышно подтверждает Чонвон, – Я мог бы, но если признать это, значит, это важно, а если это важно, значит, реально, а если это реально, - пауза, глубокий вдох перед очередным остаточным всхлипом, когда он проводит кончиком носа по груди Джея, - Если это реально, значит, будет больно. Наступает тишина – тишина, которой они дают заполнить пустоту, и Чонвон остается неподвижным в объятиях Джея, упираясь лбом в его грудь. Он глубоко дышит, слишком знакомый аромат помогает прийти в себя, и он расслабляется, пальцами слабо цепляясь за края рубашки Джея. Слезы почти полностью высохли, хотя следы все еще едва различимо остаются на щеках, и он дышит. Он дышит, чувствуя, как печаль снова растворяется в небытии. – Я не собираюсь причинять тебе боль, – говорит Джей, – Я тоже буду скучать по тебе, как это было и раньше, но в этот раз необязательно, чтобы было больно. Как и тебе не должно быть больно из-за того, что ты скучаешь по мне, – Джей делает еще одну паузу и глубоко вздыхает, – Это не должно причинять боль никому из нас, не в этот раз. Кончики губ Чонвона мягко поднимаются вверх, подобно тому, как солнце каждое утро рассекает небо с удивительной изящностью в своем появлении. Он откидывает голову назад и смотрит на Джея, его веки то открываются, то закрываются, словно он мысленно пытается запомнить черты лица Джея. Затем он кивает, и улыбка на его губах становится еще более мягкой, если это вообще возможно. – Я ощущаю множество оттенков грусти, когда думаю о тех моментах, которые мне не довелось провести с тобой. – «Ya'aburnee»? – Думаю я из-за этого плакал. – Из-за песни? – Я ощущаю множество оттенков грусти, когда думаю о тех моментах, которые мне не довелось провести с тобой, – Чонвон повторяет тихим голосом, и кончики его ушей мгновенно теплеют. Джей моргает, а затем его глаза загораются от осознания. – Ты ощущаешь множество оттенков грусти, когда думаешь о моментах, которые не довелось провести со... мной? Чонвон не отвечает, но даже в тишине, в темноте, где бы и когда бы то ни было, Джей каким-то образом понимает его. Всегда понимает. – Я тоже ощущаю множество оттенков грусти, когда думаю о тех моментах, которые мне не довелось провести с тобой, – шепчет Джей, и это эквивалентно «Я буду скучать по тебе, пока мы будем в разлуке», и так как время от времени Джей раскрывает свое сердце, он произносит это вслух, – Я буду скучать по тебе, пока мы будем в разлуке, и я думаю, что Ya'aburnee могла бы стать нашей песней. Чонвон не может не улыбнуться, в его глазах загорается бесконечное количество звезд. – Ты такой чертовски слащавый, но ладно. – Ты первый начал! – Джей отвечает, поглаживая щеки Чонвона, – Никогда не поворачивайся ко мне спиной, если тебе вдруг когда-нибудь захочется выплакаться. С губ Чонвона срывается смешок – такой, который невозможно сдержать – затем он снова кивает. – Хорошо. Да, хорошо. Я постараюсь. – Я хочу тебя видеть, – мягко говорит Джей, – В любой твоей версии, Вон-а. Я хочу видеть тебя. Каждую часть тебя. Хорошо? Я чувствую себя увиденным. Чонвон вспоминает вчерашний разговор в темноте. Несмотря на тьму, он почувствовал, что его действительно видят. Джей помогает ему почувствовать себя увиденным, и он знает, что это действительно важно, потому что его никогда не воодушевляла идея быть открытой книгой буквально для всех. Однако Джей делает это так легко. Джей заставляет хоть раз в жизни почувствовать, что его можно понять. Несмотря на все, что он сделал. Делает. Несмотря на то, что он чувствовал. Чувствует. Что его можно было понять. Что он понимаем. Значит, это важно, безмолвно признает Чонвон. Следовательно, реально. Следовательно, будет больно. Но не обязательно должно быть больно. В этот раз – нет. Джей помогает ему поверить в это. – Хорошо. Чонвон снова приближается, прижимаясь щекой к шее Джея. – Я давно хотел спросить, – прижавшись к коже Джея, бормочет Чонвон, – Что за духи ты используешь? Конкретно те, что на тебе сейчас. – Эти? Это Jo Malone, – отвечает Джей, забавляясь тем, как быстро Чонвон перескакивает с одной темы на другую, – Древесный шалфей и морская соль. А что? – Понятно. Ты возьмешь их с собой? – Да, думаю, ты уже понял, что это мой любимый аромат. – Оставь. Мысли Джея теряются. – Что именно оставить? – Духи. Джей не совсем понимает. – Оставить... где? Чонвон фыркает, и Джей, несмотря на замешательство, начинает посмеиваться. – Оставь их здесь, со мной. На случай, если я по тебе соскучусь. Последняя часть фразы прозвучала скорее как невнятное лепетание. – Я могу купить тебе новые, солнце, – смеясь, отвечает Джей, и у Чонвона закрадываются мысли, что Джей и в правду тупой. Он ведь вовсе не про это! – Почему ты сегодня глупее, чем обычно? – Чонвон отклоняется назад и тычет Джея в лоб, – Я хочу твои! Я не хочу новые. – О, а я и не подозревал, что у тебя такая требовательная натура? – Джей смеется в полный голос, его глаза игриво блестят. Чонвон закатывает глаза, явно не получая удовольствия от поддразнивания, но затем снова сокращает дистанцию. – Я требовательный. Ты просто едва меня знаешь. Неважно, просто оставь их. Джей смягчается. Тает. Кажется, это невозможно, однако с Чонвоном подобное возможно всегда. Чонвон – тот, с кем еще несколько месяцев назад он почти не общался, несмотря на то, что жил с ним в одном помещении. Тот, кто теперь может прямо высказывать свои желания Джею, несмотря на то, что вначале ему было трудно о чем-либо просить. Тот, кто впускает Джея через дверь, а не просто оставляет глазеть у стеклянной витрины. Тот, чьи плечи широки, но в то же время так малы, когда он оказывается в объятиях Джея. – Хорошо, я оставлю их тебе, – Джей улыбается с обожанием, – Что-нибудь еще? – Каждый день присылай мне фотографии закатов из Японии и Малайзии. – Хорошо. Что-нибудь еще? – Сувениры, – говорит Чонвон, – Но мне не нужны брелоки, понял? Футболки сойдут. – Хорошо. Что-нибудь еще? – М? – Чонвон сбивается с мысли, – Пиши мне хотя бы три раза в день. – Я буду звонить. Сообщения тоже будут, но я обязательно позвоню. – Так даже лучше, или позвоню я. – Хорошо, – тихонько смеется Джей, – Что-нибудь еще? Чонвон задумывается. Затем он качает головой, и с его губ срывается вздох. – Я хочу, чтобы ты благополучно вернулся домой. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты благополучно вернулся ко мне через две недели. – Хорошо, – отвечает Джей, – Я и так не хотел бы больше никуда. – Ya'aburnee, – неожиданно произносит Чонвон, – Помнишь ту ночь, когда я спросил, есть ли у тебя свой Ya'aburnee и ты сказал, что есть? – Мм, да. – Ты так и не сказал мне, кто это был. – Так и не сказал. – Прошлой ночью, я думаю, ты почему-то принял меня за того человека, – говорит Чонвон, медленно отстраняясь, чтобы посмотреть на Джея, – Ты назвал меня своим Ya'aburnee. Джей смеется, и от его смеха у Чонвона сжимается сердце. – Я знаю. Но в этот раз Чонвон не может рассмеяться. – Что это значит, Джей-а? Смех Джея переходит в слабую улыбку, и он протягивает руку, чтобы ласково взъерошить волосы Чонвона. – То, что ты думаешь, то и значит, – вздыхает Джей, – Не всегда все должно быть сложным и запутанным. Иногда ответы находятся рядом. Они прямо тут, – он наклоняется к Чонвону, мягко сталкиваясь с ним лбом, и закрывает глаза, – Мой ответ прямо тут. И так было всегда. Чонвон остается неподвижным. Повторяя за Джеем, он закрывает глаза и дышит. Ему кажется это страх, а затем... Пак Джей заставляет Чонвона почувствовать – искру, которая при благоприятных условиях превращается в пламя, типичная химическая реакция – основы химии, да? А ведь изначально он планировал ничего не чувствовать. Ведь дело в том, что Чонвон боится сгореть. – Я знаю, что это трудно, но постарайся лечь спать пораньше. Он закатывает глаза. – Да, сэр. – Не пропускай приемы пищи. Улыбка и кивок. – Не буду. – После этого ты сразу поедешь на экзамен, да? – Да. – Ты справишься сам? Думаю, как только вернусь, тебе стоит сдать на права. Чонвон смеется. – Мы обсудим это, когда ты вернешься. И да, я справлюсь сам. Не волнуйся. Джей щурит глаза, его очки слегка сползают на переносицу. – Как я могу не волноваться? – Я не ребенок. Джей, вздыхая, подходит к Чонвону и кладет руки ему на плечи. – Я волнуюсь, потому что мне не все равно, ясно? Чонвон гримасничает, но все равно тянется к Джею, чтобы поправить очки. – Хорошо. Боже, ты говоришь как старик. Не успевает Джей ответить, как по всему зданию аэропорта разносится объявление: четкий женский голос сообщает пассажирам соответствующих рейсов о необходимости подготовиться к выходу в залы вылета. Включая Джея. Джей смотрит на светодиодное табло, на каракули названий иностранных городов и все скопления цифр в виде часов и минут рядом с ними, а затем бросает короткий взгляд на свои часы. – Думаю, пора, – говорит Джей, вновь переводя взгляд на стоящую перед ним фигуру, и с удивлением замечает дрожь, пробежавшую по губам Чонвона. Он смягчается, осторожно касаясь кончиками пальцев закрытых глаз младшего, и от этого прикосновения по его щекам стекают несколько капель, – Помни все, что я тебе говорил. Чонвон кивает, прильнув к ладони Джея и греясь в ее тепле, пока время отсчитывает секунды. – И ты помни все, что я тебе говорил. – Конечно. – Не забывай присылать мне фотографии закатов каждый день, а также сувенир. – Конечно, любовь моя. Чонвон притворяется, что это ласковое обращение его не ранит. Звучит еще одно объявление, и боковым зрением он видит, как люди начинают спешить – прощаются с любимыми, все голоса сливаются в единый гул, колеса багажа скрипят по мраморному полу, – и когда он поворачивается, чтобы посмотреть на Джея, мужчина предстает перед его глазами как в тумане. Он видит его четко, но когда моргает, изображение расплывается. Очевидно, это все из-за колодцев в его глазах, до талого наполненных водой. Пульсация в груди усиливается. – Иди, а то опоздаешь на самолет, – кривится Чонвон, делает шаг назад и улыбается, хотя дается это ему с большим трудом. Губы и пальцы дрожат. Джей вздыхает, и в его груди щемит, когда Чонвон делает еще один шаг назад, когда он пытается подойти к нему. Он тут же хватает Чонвона за запястье. – Иди сюда. Чонвон застывает на месте и смотрит на их обувь. На его желтые поношенные конверсы. На черные оксфорды Джея. На размытый черный цвет, который встречается с носами его желтого. – Посмотри на меня. Чонвон торопливо вытирает слезы тыльной стороной ладони, затем поднимает голову и смотрит на Джея. – Посадочный талон и паспорт с собой? – Да, со мной. – Хорошо, - говорит Чонвон, прежде чем со стоном произнести, – Уф, давай уже покончим с этим. Просто иди, давай. Сделай это быстро. Вперед! Джей расхохотался бы вслух, если бы не надлом в голосе Чонвона в конце фразы. Он молча обхватывает руками спину младшего и все понимает, хотя Чонвон не признается в этом открыто. Он понимает, что означает такое пассивно-агрессивное поведение: уход Джея – старая рана на сердце Чонвона, к которой они снова прикасаются спустя какое-то время, а самолет, который ждет Джея, – это пластырь, который вот-вот сорвут. Чонвон, спустя столько времени, все еще не умеет прощаться. – Просто уходи, Пак Чонсон, – говорит Чонвон, пытаясь оттолкнуть Джея, потому что не так больно, когда пластырь отрывается одним движением, а не тянется мучительно медленно, – Только побыстрее, пожалуйста. – Всего две недели, я обещаю, – тихо отвечает Джей, крепче прижимаясь к нему, и Чонвон наконец затихает, хотя тихое всхлипывание, которое он издает, прижимаясь к груди Джея, все равно его ломает, – Всего две недели. Джей покрывает легкими поцелуями макушку головы Чонвона, и последний взмах его губ задерживается намного дольше остальных, и Чонвон чувствует. Мягкое облако, опускающееся на его кожу, вычерчивающее теплые картины нежности на просторах его неуверенности. Прикосновение обжигает странным, успокаивающим образом, когда спустя несколько ударов сердца всхлипывания стихают. Чонвон молча отстраняется и, всхлипнув в последний раз, вытирает остатки слез концом рукава. – Ладно, теперь я в порядке, – сквозь тень улыбки говорит Чонвон, ослабляя хватку, – Можешь идти. Я серьезно. Иди, потому что я верю, что ты в любом случае вернешься ко мне, – он глубоко вдыхает, протягивая руку, чтобы погладить Джея по щеке, – Позвони мне, как только доберешься, хорошо? Джей кивает с нежной улыбкой: – Хорошо, и возьми это с собой, – он быстро снимает шарф, намотанный вокруг своей шеи и аккуратно накидывает его на шею Чонвона, – Холодает. Вчера вечером об этом говорили в новостях. А ты как обычно слишком легко оделся, несмотря на то, что я постоянно прошу тебя утеплиться. Чонвон посмеивается, внимательно разглядывая мужа, пока тот поправляет на нем ткань, тепло и запах у его шеи успокаивают – так похоже на Джея. – Спасибо. – Это моя любимая вещь. – Я знаю, – кивает Чонвон, не переставая улыбаться. Это еще один способ Джея сказать, что он вернется. Хотя он не совсем уверен, что намеренный. Ему вспоминается цитата из книги, которую он читал много лет назад: «Пожалуйста, забудь свой шарф в моей жизни и вернись за ним позже». Я буду ждать тебя, Пак Чонсон. – Спасибо. – Я считаю это своим счастливым талисманом, – объясняет Джей, слегка поглаживая пальцами края шерстяной вещицы, – Пусть он принесет тебе удачу, как и мне. Удачи тебе с экзаменом. Расскажи потом, как все прошло. – Хорошо, – лучится Чонвон, – И спасибо. Джей улыбается и гладит Чонвона по волосам. – Тогда я пойду. – Хорошо, - отвечает Чонвон и, глядя Джею прямо в глаза, думает, что свет отражается в его глазах немного по-другому, – Хорошо, я буду ждать тебя. – Хорошо. Тогда, – Джей опускает руку с макушки, плавно проводя рукой по лицу Чонвона, и задерживает ее у затылка, – Я пойду. Чонвон кивает и почему-то предвкушает, как поперек горла у него встанет ком, а в глазах снова заблестят слезы, но ничего этого не происходит. Он видит Джея четко и ясно, дыхание становится легким. Это не должно причинять боль. Это действительно не должно быть больно. Печально, что между ними будет пропасть времени и расстояния, но это действительно не должно причинять боль. Просто потому, что он доверяет Джею. Но он все равно чувствует, что уже скучает по нему. – Хорошо. – Хорошо, я люб..., – затем пауза, когда Джей осознает, что фраза почти сорвалась с его языка. Он притворно смеется и делает шаг назад, глядя на Чонвона, который смотрит на него широко раскрытыми глазами и приоткрытыми губами, и думает, что, возможно, он все испортил, – Прости. Я хотел сказать, что я люблю, когда ты... здесь, со мной. Провожаешь меня. Ладно, – дрожащий вздох сквозь очередной неловкий смешок, – Я пойду, в самом деле. Чонвон наблюдает за тем, как Джей отворачивается, отсалютовав ему двумя пальцами, и что-то сильно бьет по сердцу, когда фигура Джея растворяется в море людей. Знакомый образ, который он видел много лет назад – кошмарный сон и в ясную, и в темную ночь, – и хотя он знает, что на этот раз все не так, в его душе все равно что-то бурлит. Это не совсем огромная волна печали, несмотря на то, что это тот самый образ, которого он боялся – боится. Это не совсем волнение, несмотря на то, что он знает, что на этот раз все будет совсем не так, как в течение 9 чертовых лет разлуки. Это не совсем облегчение, несмотря на то, что он знает, что это всего лишь временный образ, который ему нужно пронести через себя, пока следующие две недели не развернутся сами по себе в руках Времени. Чонвон бежит, срываясь с места, прежде чем осознает это. Ноги движутся быстрее, чем все его существо. Глаза прикованы к одной фигуре. «Я люб…» — клиффхэнгер. Чертов клиффхэнгер. Джей, и еще многое другое, что он может сказать. Неожиданные вопросы, высказывания и ласкательные прозвища, произнесенные в случайные моменты, все это заставало врасплох — «мой Ya'aburnee», «Я люб…» — Слишком много мелочей, о которых он не может договорить, и многие из них клиффхэнгеры, но все же они образовали в голове Чонвона уже почти цельный пазл. Чонвон слишком мало говорит. Но еще больше он не может выразить. Слова — не его конек. Он лучше выражает свои мысли руками, делами. Слова путаются, превращаясь в бессмысленные фразы, потому что честность и уязвимость не практиковались уже долгое время. Он неловок. Застенчив. Действия, с другой стороны, ему по силам. Он может совершать действия. Он привык действовать вместо всего остального. Чонвон бежит, и Джей снова появляется в его поле зрения. Он чувствует, по мере того, как расстояние между ними сокращается, дрожь поднимается по позвоночнику — Джей совсем рядом. Это не печаль. Не волнение. Не облегчение. Чонвон вцепляется в запястье Джея и с усилием разворачивает его. Он едва замечает легкий отпечаток шока, появившийся на лице Джея в момент неожиданного прикосновения, и, встав на носочки, притягивает Джея к себе за шею, а сам думает: «Это то, что я могу сделать». Хотя, пожалуй, именно это было слишком импульсивно. Неосознанное движение руки. Определенно безрассудная мысль, которая отчаянно нуждается в том, чтобы воплотиться в действие. В действие. Чонвон наклоняется. Близко. Ближе. Ближе. Искры разлетаются в виде мурашек, которые разбегаются по его коже. Сбившееся дыхание Джея дразнит его губы. Он вспоминает, что они уже были в такой ситуации. В комнате Джея. Когда Чонвон соврал, что потерял обручальное кольцо. Как смех вырвался из его груди при виде лица Джея, и как в долю секунды все изменилось, когда его дыхание веером пронеслось по губам. Он почувствовал это в тот день — напряжение в воздухе, когда Джей наклонился к нему, словно собираясь поцеловать и в последний момент отступил. Спичка, которую он не зажег. А Чонвон хотел бы. По-настоящему. Это было в тот день, в другой день. Сегодня спичка здесь, в его руках. Что мне с ней делать? Что я могу с ней сделать? Что я хочу с ней сделать? Много чего. Много чего, да. Много чего. Все по порядку, по одному, - напоминает часть его сознания. – Чонвон, ты в поряд... Джей едва успевает закончить свой вопрос, как Чонвон вдыхает воздух и прижимается губами к его щеке. Щеке Джея, в самом уголке его губ. Точно так же, как и в день их свадьбы, первый поцелуй. У алтаря. На пляже. На глазах у нескольких сотен пар глаз. Тогда Джей был инициатором. В этот раз вместо него им стал Чонвон. В аэропорту. Среди спешащей толпы. Сегодня Чонвон делает это не от волнения. Не от страха. Не от грусти. Не от облегчения. Если Чонвону потребуется объяснить одним словом, он опишет это как освобождение. Словно ему было суждено сделать это, независимо от того, насколько это нервирующе. Как будто все в мире, все что в прошлом – время, проведенное вместе в детстве, и все бесконечные моменты разлуки, и все, что разворачивалось одно за другим после свадьбы, и все миллиарды версий того, что происходит сейчас, – случились только для того, чтобы он жил в этот самый момент и делал то, что делает. Он позволяет своим губам задержаться на коже Джея еще на пару секунд, прежде чем отстраниться. Все существо Чонвона вспыхивает, в особенности его щеки, организм всколыхнулся, и мир превратился в летнюю зиму. Жарко и холодно одновременно. Его пальцы, вцепившиеся в затылок Джея, холодные и негнущиеся, губы горят. Он делает дрожащий вдох, потому что, как и в случае с честностью, когда нужно говорить все, что на душе, инициатива ему не свойственна – не говоря уже о том, чтобы инициировать такое. Вообще, он умеет быть инициатором. Однако предпринять подобное, тем более по отношению к самому Пак Чонсону, это... что это было? Пульс под запястьями оглушительно бьется, кажется, даже Джей мог бы услышать, и он задыхается, потому что фигура напротив молча смотрит на него, а он только и может, что смотреть в ответ, колени слабеют с каждой проходящей секундой. Что я только что сделал? спрашивает голос в его голове. Другой голос отвечает: Ты только что зажег спичку! Другой голос говорит: Наконец-то, Ян Чонвон. И еще один: Поздравляем, получено новое достижение! – Ты придурок, – паникует Чонвон, – Скажи, блять, уже что-нибудь, Пак Джей. Джей моргает, выныривая из своих заметавшихся мыслей: – Что это… блять, было? Чонвон нахмуривает брови, пытаясь найти ответ на этот вопрос, но его же язык вскоре предает его. – Талисман удачи, – по-мальчишески пожимает он плечами, пытаясь изобразить спокойствие, и заканчивает фразу подмигиванием и звонким смешком, который явно звучит слишком фальшиво, – Для конференции. Мы в расчете, да? Вот он, Ян Чонвон, изображает крутость. (Ян Чонвон, который вовсе не крут, сказал бы: Двадцать пятое лето, мне снова 15).