Научи меня

Бледное солнце толиками тепла окутывает Мурада, порядочно озябшего от ожидания. Ему и в голову бы не пришло созывать Совет Дивана настолько рано, но озабоченная делами государства валиде так не считала. Поэтому он, до конца не проснувшийся, безмолвно стоит и взирает вид в кои-то веки мирного, еще сонного Константинополя. Однако вместо умиротворения, он уже давно чувствовал некую взволнованность — Константинополь… Стамбул — столица великого и победоносного Османского государства, внушающего трепет и ужас иноземцам, столица праведного исламского мира… находится уже долгое время без законного правителя. И пусть его валиде и дальше делает вид, что в её руках теплится власть вполне обоснованно и законно — Мурад знал, что это было неправильно. Уже несколько недель в его голове таится одна мысль, которая, должно быть, прийдется не по вкусу его матушке, однако взбудораживающая его самого; заставляющая покрываться его смуглую кожу мурашками и, скрывая собственный трепет, предвкушающе прикрывать свои зелёные глаза. Созвать свой первый Совет Дивана. Ему давно уже пора было это сделать: его отец, покойный Ахмед-хан, стал падишахом и, что немало важно, правил самостоятельно, будучи даже на пару лет младше Мурада. И его отец, невзирая на отсутствие опыта в санджаке, какой был у падишахов до него, стал пусть и не величайшим, но достаточно хорошим и благоразумным правителем. Он вывел империю в своё время из большого кризиса, и Мурад сделает тоже самое. Только султан Мурад-хан станет настоящим завоевателем — он подчинит себе весь христианский мир, заставит склониться под тяготой его меча всех неверных и самолично обратит европейских королей в мусульман, заставит забыть про своего ложного Бога. И только после, как праведных, прикажет казнить не как жалких неверных рабов, а как свободных мусульман — от острия благородного ятагана, и возможно даже позволит упокоить на их земле бывшей родины. …но это всё невозможно, коли он не наберется смелости и не поговорит с матушкой на этот счет. Ему необходимо созвать свой Совет, необходимо установить потерянный авторитет падишаха в глазах наглых пашей-взяточников. Мурад усмехнулся, ощущая себя крайне раззадоренным и разгоряченным. Нет, их более не будет в его Диване — он уберет всех ненужных государственных мужей, вычислит и лично казнит всех предателей с лазутчиками-иезуитами и вознаградит своих преданных рабов — дарует им свою милость и благосклонность, а они взамен всегда будут ему преданны и не предадут ни за какие богатства. А если осмелятся… Однако молодой падишах не был до конца уверен, как воспримет подобное — уже вполне серьезное — желание править его валиде. Ведь как никак, она уже третий год заправляет Османской империей, и Мурад знал, что всю свою жизнь будет в неоплатном долгу перед ней… но пришло и его время! Пришло время взять власть из рук не предназначенных для жестокого правления: из рук хрупких, изнеженных, рук… женских. Его валиде, пусть и умнейшая женщина на своем веку (что признавал даже покойный отец, позволяя ей сидеть с ним рядом на золотом троне и советовать ему что-либо, когда он в этом нуждался), но всё ещё остается женщиной. А раз у Османской империи есть законный правитель-мужчина, к чему женщине, какой бы умной и проницательной она не была, стремиться к тому, что она не может делать по природе своей? Конечно, то было совсем не по воле его матушки — она лишь оберегает его, делает ему огромную услугу, следя пристально за государством. Если бы у валиде был бы шанс, то она сама бы никогда не стала отнимать у него его законное право — обязательно отдала бы ему трон сразу же, лишь изредка наставляла так, как следует валиде-султан наставлять своего сына-повелителя. И ей, конечно же, власть никогда не затмит разум. Мурад взволновано вздохнул, чувствуя, как сон от таких сильных переживаний мигом испарился. Как же он глуп — валиде и сама ему говорила не раз, что как только прийдет его время — она отдаст бразды правления в его взрослые руки. Нечего так переживать! Однако, чувствуя большое волнение, он всеми силами пытался подобрать внутри правильные и чуткие слова, чтобы не обидеть свою валиде, зная как она трепетно относится и оберегает свое регентство. И все же в его сердце теплилась надежда, что им не прийдется ругаться — она не откажет ему. Валиде любит его — конечно же любит! — она признает его заслуги и часто хвалит. Она ведь верит, что он станет великим правителем, она не должна отказать ему! Даже если не из уважения (которое он всеми силами стремился заслужить), то точно из глубокой любви и привязанности к нему — подобие той, что и он питает к ней. Мурад безмерно любит её, и Аллах свидетель, меньше всего хочет обидеть матушку, причинить ей боль. Вдруг двери в султанские покои отворяются, заставляя Мурада встрепенуться. Султан взволновано смотрит на медленно приближающуюся женскую фигуру в теплом платье из жесткой голубовато-серой ткани. Нижняя часть белого лица все еще от чего-то прикрыта серым платком, а распущенные волосы тяжелым высоким хотозом, состоящего из серебряного каркаса и груды разнообразных самоцветов. По её тяжелому взгляду глаз игривой зелени — совсем как у него — он понял, что Совет прошел для матери-регента в этот раз нелегко. Её веки медленно закрылись, а сама она, так и не заметив венценосного сына, прислонилась спиной к тяжелым дверцам, тяжко выдохнув. Такая слабость ненароком заставила Мурада поверить в успех его мечтаний, и сочеталась с сочувствием в глубине его заботливой души — ну не должна никакая женщина заправлять государством, ведь даже его прекрасной всемогущей матери это очень тяжело… — Валиде? — мужской голос поддержали птицы, пролетавшие на открытой террасе, заставляя валиде-султан вздрогнуть от неожиданности. Она испуганно посмотрела на него, но тут же успокоилась, приняв спокойный вид. — Ах, мой Мурад, — устало проронила она. — я думала, что ты на утренней тренировке с Мусой-челеби. — Я решил сначала дождаться вас, — согласно кивнул Мурад. — И если вы не сильно заняты, то… — Мой беспечный золотой лев, мой Мурад, — он приблизился к ней, внимая усладу её слов, и нежно улыбаясь, прикоснулся к платку на её лице. Та удивленно посмотрела на него, но не стала препятствовать: подцепив тонкую материю ловкими пальцами, он без труда отодвинул его с её белоснежного лица — она будто бы была богиней из её далеких краев, самой Венерой, в руках талантливого скульптора, оживив невероятной красоты жену хромоногого и совершенно безобразного кузнеца Вулкана. Кёсем перехватила его смуглую ладонь белой, согрев холодную руку в своей. Если её губы и были искажены в подобии улыбки, то глаза оставались холодными льдинками посреди ледяного океана этих государственных забот. — я занята всегда. Абсолютно. Денно и нощно я думаю о государственных делах, вспоминаю имена и заслуги каждого государственного мужа, пересчитываю каждую монету за дворцовым казначеем… — …и я думаю, что вам стало это в тягость. — не стал ходить вокруг да около Мурад. Он никогда не отличался чрезмерной обходительностью даже с родными людьми — даже с любимой валиде. — вы так долго заправляли всеми делами, что должно быть, очень устали от всего этого, и я… — Кто вбил это тебе в голову? — вдруг строго спросила Кёсем-султан, заставляя Мурада резко умолкнуть. Холод её голоса не мог не напугать его. Столь резкая перемена… стоит все же попытаться быть аккуратнее. Рука матери внезапно, рвано отпустила его, заметил он с досадой. Конечно, сейчас ей будут мерещиться полчище предателей, пытающихся отравить разум Мурада, заставить его отвернуться от семьи — однако если Мурад все еще хочет совершить задуманное, то он должен во что бы то не стало разубедить подозрительную матушку. Та, тем временем как-то опасливо пыталась заглянуть в глаза сына-повелителя; найти там что-то, что помогло бы ей разгадать его точные замыслы. Но ничего утешительного она там не находила — лишь чудовищную уверенность… Нет, её сын не может так с ней поступить! Конечно, его время обязательно придет, но только не сейчас. Сегодня на совете Дивана ей было официально объявлено: Багдад потерян. Сейчас её взбалмошному, молодому, а что самое главное — неопытному, в какой-то степени неразумному сыну, крайне опасно оставаться один на один с предателями. — Я — твой регент, Мурад, — твердо обозначила она. — и я буду им до тех пор, пока не увижу того, чего хочу увидеть. — Пока не увидите чего? — вспылил падишах, глядя на свою властную мать. Случилось то, чего он и боялся — она не воспринимает его намерения всерьез. Она полностью уверена в своем законном праве вот так просто командовать войсками империи и раздавать грозные приказы этим грязным пашам и заносчивым беям. Кёсем-султан, будучи самым близким его человеком, всегда могла пробудить в нем порывы гнева, но нечто настолько яростное он ощутил впервые. — Полного развала нашей империи без законного правителя?! Эти слова были для Кёсем словно пощечиной от собственного сына-повелителя. Разумеется, Мурад знал и про нескончаемые бунты в государстве, и про персидских змей, вернувших себе до этого Реван, но привычно предпочитал скоротать вечера с пажами и музыкантами или пойти на очередную тренировку с её ставленником Мусой-челеби. Отчего же он вдруг так всполошился и набросился с подобными обвинениями на валиде, чьё слово раньше для него было неоспоримым законом? Кёсем высоко подняла голову, метая потемневшими от злости глазами, молнии. Как он посмел?! Как посмел упрекнуть в чем-либо ту, что до этого целых три года охраняла для него практически разрушенное интригами и восстаниями, империю? Он всегда был амбициозен, он мог быть и груб, но никогда не был так жесток. Так жесток по отношению к ней. Она знала это чувство, что сейчас расползлось удушливой змеей у нее на груди, сдавливая, заставляя задыхаться от нехватки воздуха и ужаса, накрывшего её с головой. Кёсем помнила: помнила время покойного султана Османа, помнила его амбиции и помнила, чем они обернулись против него. Осман был практически так же юн, как и Мурад сейчас. Больше всего на свете она боялась, что подобная участь может постигнуть и её родного, волей Аллаха, венценосного сына — султана Мурада. Ей следует поставить его на место, осечь на этих горьких словах, заставить замолчать, но обидные слова так и льются из его уст, а в её горле словно комом встал страх. Мурад, все же осознав, какую оплошность совершила его необузданная, как никогда опасная злость, попытался восстановить контроль над собой, говорить… деликатнее. Но, судя по плотно сжатым в гневе и успевшим побледнеть женским губам, не сказать что последующие слова для Кёсем-султан чем-либо отличались от предыдущих. — …вы, валиде, долгое время управлялись с государством, дарованным мне Аллахом, и я всегда буду вам благодарен за это, — услышав слово «благодарность» Кёсем зашлась в нервном смехе, что ничуть не покоробило султана. — но пришло и моё время! Пришло моё время править, созывать Диван и отправляться в походы, командовать армией янычар… — Так вот в чем дело… — наконец смогла сухо вымолвить Кёсем. Она улыбнулась так, словно перед ней стоял более не её славный сын, а безумец, пострашнее запертого Мустафы. — ты хочешь стать завоевателем, покорить весь мир. — Я… — «хочу править» — хотел сказать он, но был остановлен жестом руки валиде-султан. Неискренняя улыбка мигом слетела с её губ. Кёсем глубоко задышала, пытаясь успокоить себя. — Хватит. Я достаточно услышала этих пустых слов — прибереги их для очередного праздного вечера, мой могущественный сын. — с издевкой промолвила она, заставив Мурада сжать руки в белеющие кулаки. Из-за её взгляда, полного насмешки, щеки султана покраснели алым румянцем сквозь отрастающую бороду, а челюсти плотно сжались. Насколько красив этот цветок, настолько и болезненней его шипы, а яд пронзительней… — Пока ты не достаточно окрепнешь для государственных дел, пока твой разум не станет сильнее твоего пылкого сердца, пока ты не перестанешь говорить что-либо столь глупое, как то, что я сейчас услышала — я буду рядом с тобой, чтобы направлять тебя и учить. — следующие слова она выделила особенно. — хочешь ты того, или нет, Мурад. — Так учите меня! Учите меня править, следовать голосу разума, а не начинаете смеяться надо мной за каждую мою потугу; учите меня всему, что досталось вам от моего отца, Ахмед-хана, а ему от предыдущих султанов и повелителей семи континентов! — падишах приблизился к ней, отчаянно прокричав все слова, что отзывались эхом в его больном сердце. Как она может не понимать, насколько она разбивает ему сердце своими насмешками, своим неверием в его дело и своим безразличием к нему и его умениям… Как она может быть настолько хладнокровной со своим сыном?! Единственным, достойным трона, сыном! — Научите меня, матушка, научите… — на выдохе произнес он, чувствуя как колотится сердце. Он, по правде, и сам не знал, чего хотел от нее: сан регента она не сложит в сегодняшний же день, но должно быть, он был просто обязан посеять в её голове семя правильности; семя, которое проросло бы крепким корнем, подносящим к его рукам долгожданную власть, а к её — долгожданное спокойствие. Но не получилось. Она просто рассмеялась над ним, забыв, что именно она виновна в том, что он не способен мыслить, по её мнению, здраво — она не занималась с ним, не передавала ему свой опыт; всё больше закрывалась в себе, становясь настолько холодной, что Мурад не понимал: кем приходится ему эта красивая женщина в соболином мехе и с государственными бумагами в руках. — Если у тебя всё, то я пойду. — не дождавшись ответа, она быстро развернулась и умыкнула за дверь, оставив Мурада с кровоточащей раной в разбитом сердце.

***

И сегодняшнюю неудачу он скрасит в вечерней посиделке с Мусой-челеби — его единственным другом и единомышленником во всем этом жестоком мире. Он опустит ту мысль, что позвал его лишь чтобы позлить свою мать, в последнее время чересчур недовольную из-за его пристрастия к вину, коим они любили увлекаться. Пусть злится! Этот вечер он проведет с тем, кто действительно является его настоящим, близким другом. С тем, кто не будет им пренебрегать себе в угоду.