Научи меня

Солнце уже давно скрылось на небосводе, оставляя за собой шлейф из звезд. Мурад, пусть и восхищался солнцем, как и многие падишахи до него, но вдохновение ему привычно приносили более мелкие, но от того не менее прекрасные звезды. Яркие и такие далекие — он так и норовил темной ночью попасть к ним в объятья и остаться в плену их волнительного мерцания, но сама мысль о том, что сам он должен будет оставаться во тьме, пока звезды блещут искрами с небес на грешную землю, очень огорчала его гордую львиную душу. Он слышал шепоты одалисок, которые тайком выбираются из общей комнаты и смотрят на созвездия — девушки верят, что звезды могут предсказать им будущее, указать им их дальнейший путь.  Если бы он только мог стать такой же звездой и поселиться с ними рядом, указывать путь всем остальным заплутавшим во мгле людям!… Однако он — как султан всего мира, как великий падишах, — должен был быть ярчайшей из этих звезд.  А какая звезда ярче солнца?… Но сердце Мурада, что так болезненно отзывается мыслям невозможным в широкой груди, вернуло его в реальность. Жестокую, к господину-падишаху, реальность. Покушения совершались практически на каждого важного человека — будь он великим визирем или султанской фавориткой, но покушение на жизнь самого султана?! Как такое могло произойти? Как лазутчица смогла стать одалиской в его гареме, как она смогла стать его фавориткой, как посмела поселиться перед этим в его сердце, что сейчас так болезненно кровоточило?…   На носилках до сих пор лежит тело неверной хатун с вонзенным в её же сердце кинжалом, которым она с полчаса назад так отчаянно желала пронзить сердце османского правителя, желающего подарить ей все дары мира: разнообразные шелка, драгоценные безделушки, исторические книги, сборники древних философов или что там любят женщины… Он и тут не мог не вспомнить свою матушку: та, имея в достатке и драгоценностей, и тканей, с недавнего времени питала страсть к подобным историческим сборничкам или трудам небезызвестных философов — некоторые ей лично заказывал Мурад из таинственных своими обычаями и трактатами, стран. Однажды он даже заинтересованно спросил её верного агу — не только к греческим ли философам так радеет её душа? — на что получил ответ отрицательный. «— Никак нет, мой государь, — ответил тогда Хаджи-ага, — ваша валиде имеет тягу ко всем изяществам и искусствам и нынешнего времени, и времени прошлого; ко всему, что кажется неизведанным и не высказанным ранее…» Но сейчас, смотря на остывающее тело его недавней фаворитки — его солнца, навсегда зашедшего, — он, словно уподобившись малому котенку, а не достаточно привычному грозному льву, отчего-то захотел оказаться в чьих-нибудь объятьях — теплых, как в детстве… как и прежде, успокоивших бы его сердце. Однако он знал, что отныне не мог себе этого позволить: пусть он пока что и не стал полноправным правителем, но гарем постепенно пополняется новыми фаворитками еще юного, но пылкого падишаха — а это было весомым признаком состоятельности и взрослости… и до этого момента он считал, что рождение детей или даже само вступление во взрослую сознательную жизнь позволит ему стать уже и в глазах матери старше, мудрее, достойнее — и то действительно произошло, однако далеко не так, как он хотел: она попросту отдалилась, безмолвно запретила даже прикасаться к ней, поднимать взгляд. Бывало даже такое, что они могли не видеться в этом огромном дворце по несколько дней подряд, пока Мурада первого не съест эта удушающая тоска по ней — пусть и по такой — вечно холодной, равнодушной валиде Кёсем-султан. Однако её душа, казалось, больше тяготела к делам духовным, нежели к семейным: она уже успела скопить изрядное количество книг, и Мурад с удивлением отмечал, что большинство из них даже не были переведены на их язык: множество на её родном греческом языке и вариаций его диалектах (которые Мурад, к своему стыду и неосведомленности, не различал) и на языке величайшего искусства и центра эпохи Возрождения — итальянском, на котором его мать и говорила, и читала с необычайной легкостью. Подобные знания и интерес не могли не вызвать восхищение у, и без того, крайне удивленного падишаха — отец очень высоко оценивал её знания и даже мог разделять их, и Мурад даже всячески старался подражать ему, лишь бы не терять ту их связь… которой его матушка, на свой неприступный вид, и не так уж сильно дорожила.  Он был готов молчаливо и покорно выслушивать, иногда согласно кивать её негромким мыслям вслух — размышлениям на счет труда великого философа Сократа, однако Мурад не мог перестать думать о том, что подобные встречи и посиделки их давно уже не скрепляют: казалось, что отныне ей доставляет удовольствие лишь поучать его и скрыто насмехаться над всеми его потугами прикоснуться ко власти. Но он все еще верил: она любит его. Безусловно, любит.  Просто она выражает свою любовь… по-другому. Валиде показывает её нечастыми (к его огромному сожалению) тихими вечерами, где она берет его возмужавшие руки в свои, бережно поглаживает, а он наслаждается её чарующим, томным голосом — в кое-то веки не поучающему, а наоборот, просвещающему: она читает ему стихи на итальянском, и пусть Мурад, на очередной стыд, практически не помнит этого языка, он улавливает пару знакомых слов: «diletti», «notte tranquilla», «stelle» и «Il sole, attraverso il firmamento…». И очень часто ему казалось, что и в глазах Кёсем-султан он мог видеть самые настоящие звезды — они были также неописуемо красивы, да и светились, подобно им, хотя это не мудрено, ведь она сама была звездой, озаряющей его путь. Но однажды Мурад приметил в её покоях девушку, у которой были совершенно другие глаза — глаза золотые, словно два игристых-охристых солнца, обрамленными каймой длинных черных ресниц. Опытная в сердечных делах мать, должно быть, сразу подметила интерес сына к своей миленькой служанке, и зная его пылкую, пока что необузданную натуру, на следующий же день послала первую одалиску в его покои. И вот она — невысокая и стройная, словно молодая ива, с черными кудрявыми волосами, достающих до полных бедер и со своими золотыми глазами — явилась к нему в объятья. Не скрывая взаимного смущения, они делали то, что от них требуется, прежде чем до Мурада дошло одно — им обоим это не требовалось. Единственное, чего он так желал, так это подарить ей новое имя — столь же красивое и сияющее, как и она сама. Он не запомнил, как её звали до этого, но и она должна была отныне забыть. Её новым именем стало признание падишаха в любви — Гюнеш. Солнце. Его солнце. Султан стал звать её каждый день, что не осталось незамеченным для валиде. Она непривычно холодно смотрела на новую фаворитку повелителя. Возможно, на её месте она хотела бы видеть другую девушку — ту, что она отобрала бы сама. Этому было простое основание — Кёсем постоянно выискивала в ней изъяны — то она чересчур низка, то волосы её как-то подобны вороньему колтуну, то она слишком самонадеянна и своевольна. Однако Гюнеш не жаловалась никогда ни на что, особенно на придирки валиде — ей, как и требовали законы, выписали покои на этаже фавориток, дозволяли первой осматривать ткани и избегать скучных занятий. Она, должно быть, была очень счастлива. Гюнеш стала для него особенной, стала для него самой яркой из звезд, и она… пыталась вонзить кинжал ему в сердце, пока он изволил любоваться закатом. Он помнил всё — каждое душераздирающее мгновение он переживал сотни и тысячи раз в своей голове: вот они, обнаженные и тяжело дышавшие после очередной близости, поднимаются по его зову, дабы посмотреть на алый закат, который уже помаленьку украшают звезды — одна за одной прикрепляются — пока он краем глаза не видит резкий поворот в его сторону. Он машинально скручивает девушке руку и понимает, что по её запястью непроизвольно тянется глубокий порез. Однако Гюнеш не сдается: она резво вырывается и напоминает этим несносного котенка или щенка, недовольного детскими играми; пусть и зная что это бесполезно, но пытается оттолкнуть его, убежать, а Мурад, при очередной её попытке, вонзает нож в одну из обнаженных грудей, заворожено наблюдая, как из неё утекает жизнь струями алой предательской крови по её спелой груди.  Она падает — с ней падает и Мурад. Он держит её холодеющее тело на руках до того момента, пока в покои на шум не вбегает стража. Евнухи помогают ему с одеждой, потому как его руки, ровно как и ноги, будто бы перестали его слушаться, и были практически бесполезны. Глаза то и дело поглядывали на леденеющий труп девушки, которую прикрыли белой простыней с султанского ложа. Аги тотчас хотели убрать с глаз благочестивого падишаха предавшую его негодницу, но он их остановил жестом руки. Они не посмели ослушаться, и молчаливо ожидали его следующего приказа. — На меня было совершено покушение. — промолвил Мурад очевидное, взяв себя в руки. — Сообщите валиде-султан: Гюнеш-хатун оказалась предательницей и пыталась меня убить. — евнухи с пониманием кивнули и с поклоном покинули главные покои. Мураду не долго пришлось долго ждать: непривычно растрепанная, с всклокоченными черными волосами и в пышных ночных одеяниях она ворвалась в его покои, и в родных глазах он наконец-то увидел что-то, показавшееся необычным, а уже привычное для них безразличие, казалось, навсегда покинуло валиде-султан. В её зеленых глазах, широко распахнутых, он увидел явный страх. И если бы он сейчас не был испуган сильнее, чем она, он нашел бы в себе силы возрадоваться этому — ей не всё равно на него, как бы она не пыталась в этом его уверовать столь долгое время. И Аллах — свидетель, он уже, был готов ей поверить… На глаза ей попалась едва прикрытая нагота девушки. Еще и состояние Мурада было… не из лучших уж точно. Её всю покоробило от презрения к витавшему в комнате запаху крови очередного предателя, и почему-то Кёсем почудилось, что кровь этой мерзавки капает с балдахинов кровати её сына-повелителя, а сам он и слова промолвить не может. Ей оставалось только отмахнуться, чтобы своим замешательством не выдать слабость. — Почему она всё еще здесь? — злобно прикрикнула Кёсем на сопровождающих её сына евнухов. — Уберите её с моих глаз! Слуги тут же принялись выполнять приказ их госпожи, уже и не оглядываясь на глубоко дышавшего падишаха. Он опять взглянул на мать, а после на мертвую Гюнеш, что с закрытыми глазами казалась её бледной некрасивой копией. Он остро ощутил потребность поговорить с матушкой, ибо другого способа прийти в себя, кроме старого доброго вина, он не ведал, а Муса-челеби, с коим каждая посиделка становилась краше, отправился на вылазку этим вечером и без повелителя, желавшего провести эту ночь со своей возлюбленной. Уж лучше бы он отправился в очередной трактир вместе с другом этим вечером… — Оставьте нас с валиде! — приказал Мурад, но его будто бы не услышали во всей этой суматохе. Стража, под зоркий глаз валиде, поднимала носилки с трупом Гюнеш-хатун, лишь после этого покидая покои, а сонные служанки султанши во главе с темноволосой Мелике-хатун лишь насмешливо усмехнулись на его строгий вид. Это унижение заставило Мурада всего сжаться от злобы: как они смеют пренебрегать приказами самого падишаха?! Или падишах здесь не он…?  Валиде не повела и глазом на непослушание своих гаремных куриц, лишь потом догадавшись отправить их за двери — и то за ненадобностью лишних ушей в их личном с сыном-повелителем, разговоре. — Мне жаль, что так случилось, Мурад, — как-то отстраненно проронила она, даже не глядя ему в глаза. Он почувствовал, как сердце забилось резче от сковавшего его отчаяния. — но пусть это послужит тебе уроком: не всем можно доверять, даже людям, ставшими настолько для тебе близкими и родными. — Уроком? — обиженно спросил Мурад. — В таком случае мне не стоит доверять именно вам, валиде, ведь это вы послали её в мои покои! — Что за слова, что это за наглость?! — пораженная его дерзости, возразила она. — Ты не можешь увидеть очевидного из-за своих глупых детских обид, Мурад! — крикнула Кёсем, но её сын-повелитель и не шелохнулся. Гнева матери он больше не боялся. — Ты пускаешь в свои круги предателей — и вот результат! Кто-то устроил на тебя покушение, и очевидно этот кто-то находится в гареме, иначе как же еще им так близко подобраться к твоей наложнице! — Кого вы имеете ввиду? — нахмурился падишах на очередные поучения. — Кто опять по вашему мнению настраивает меня против вас? Кто опять вам не угодил настолько, что вы готовы бросить его мне на растерзание без доказательств?!  На все горькие слова падишаха она обескуражено охнула, не сумев сдержать порыв. Конечно, он вновь пытается вырваться из под её крыльев; пытается обидеть её, дабы показаться достаточно взрослым, дабы указать ей на её ошибку… и это не могло её не обижать — а как же, ведь он всеми силами старается выказать ей свое пренебрежение: не хочет видеться с ней и игнорирует целыми днями, а после как ни в чем не бывало, прибегает к ней с новыми взращенными обидами, скидывая всё на материнские плечи. И как же иначе, ведь именно она — настоящий тиран и деспот — не позволяющий ему править, не позволяющий стать великим завоевателем! Ему — этому взбалмошному юнцу, ведь совсем невдомек какого это правление, к которому он так стремиться: он не знает что такое бессонные ночи — из страха, или из нескончаемых бумаг; он не видел что такое настоящее пренебрежение — не проказы одалисок, а ухмылки и двусмысленные намеки пашей, некоторые из которых мужья её дочерей; он не знает какого слушать их слушки и упреки о том, что долго бесполезному маленькому падишаху и его несмышленой матери на троне не быть… — Ты хочешь меня обидеть, задеть, но всё это зря — я тебе не враг, Мурад!… — её прервал голос сына. — Но ты делаешь всё, чтобы я поверил в обратное, валиде! Ты — самый мой большой враг! — и тут его сердце на миг остановилось: он впервые сказал ей то, о чем действительно думает. Думает, что она не просто им пренебрегает, а прямо-таки мешает ему. Мешает ему стать тем, кем он не просто хочет, а имеет полное право быть — быть султаном, а не посмешищем под материнской юбкой. Кёсем-султан сглотнула ком в горле, зная, что отныне крики ей не помогут — он не боится её. Что отныне он будет делать всё, что будет ей не нравиться, будет делать всё назло ей. Её лев вырос и совсем не в того, в кого она рассчитывала; совсем не в того человека, которому она и читала итальянские стихи в тиши преспокойной ночи и чьими непослушными кудрями управляла. Её Мурад куда-то исчез, не дожидавшись своей очереди править, и вместо него появился злостный, взращенный происками предателей человек; султан — пес с короной на златоволосой голове. — Послушай, мой лев, — она складывает руки в замок, а после и вовсе подойдя, укрывает их на его груди, вознадеясь на тот призрачный шанс — влиять если не на него, то на его чувства, ибо больше надеется ей не на что не приходилось. — как бы ты не был сейчас на меня обижен, и пусть я этой обиды не заслужила, но прислушайся к голосу разума — кто может желать твоей смерти? Кто выиграет больше всего от смерти султана? — только мать следующего шехзаде! — Гюльбахар-султан? — он думал, что этой ночью его не удивит ничего больше, чем её неожиданная ласка, но эти слова повергли его в шок. Гюльбахар — мать его брата Баязида, а это значит… что Кёсем-султан просто-напросто обезумела! — Баязид не может быть здесь замешен! Он хороший, добрый!… — Я знаю, мой лев, знаю, — поспешила успокоить его Кёсем. Баязида она не винила, пусть и относилась с опаской, а вот его мать… волк в овечей шкуре, очередная гиена в этом полчище предателей. — но вот его матушка не внушает мне доверия. Ты должен принять меры!… Мурад думал отказаться, ведь мать Баязида — скромная женщина, тихая и всегда вежливая — пусть она и достаточно скучна, по сравнению с его матерью, но уж точно не похожа на подлую предательницу. А слова его валиде… должно быть, в ней всё ещё кипит злость на эту женщину, ведь она тоже родила от султана Ахмеда сына. Но стала бы его валиде клеветать на невиновную, когда ситуация такая острая? Когда покушались на жизнь её сына-повелителя, было бы ей время думать о мести бывшей сопернице? Это всё слишком сложно. И почему же Кёсем-султан недосягаемо ему читать открытой книгой? Тогда всё было бы куда проще, чем сейчас, когда она то допытливо пытается достучаться до его совести криками, то ласково прилегает к нему, обнимает и называет своим львом. — Как вы можете обвинять её без доказательств? — недоверчиво покосился он, ожидая, когда же терпению его матушки прийдет конец, и покои вновь наполнятся их криками. — Да и что же мне сказать Баязиду?… — Однажды ты попросил меня научить тебя править: так учись, Мурад! Учись думать и предугадывать действия твоих врагов, а не ждать, пока очередная возлюбленная попытается тебя убить! — вспыхнула наконец султанша. — Если ты всё ещё хоть немного любишь и уважаешь меня, то не оставишь её во дворце! Слова валиде подкосили Мурада: его внутренняя справедливость всё ещё сопротивлялась этому, но страх за свою жизнь и жизни родных ему людей… ведь если они не доберутся до него, то до его братьев смогут, а то и до матушки… Представив эту ужасающую картину — одалиску с кинжалом, пронзившую им прекрасно-белоснежную кожу его дорогой матери; представив кровь, которая вытекает прямиком из её хрупкого тела; её ужас, когда жизнь у неё подло отберут острым кинжалом, прямо как кинжал, отобравший, по его милости, жизнь Гюнеш, он предпочел согласиться с ней, но не выдавать своих страхов больше. Не перед ней, считавшей подобное — непростительным, порочным и крайне постыдным. — Хорошо. Я отошлю её в самый дальний санджак. — сухо заверил её повелитель. Кёсем облегченно выдохнула, но почувствовала как он грубо убирает с себя её руки и небрежно отталкивает. — Но не потому вам так угодно, а потому что идет речь о моей безопасности. Кто-то должен быть наказан.

***

На следующую же ночь в его покои, ставшие очень темными без своего солнца, будет послана хатун-албанка с черными, в этот раз непроглядными глазами, которые уж никак нельзя было назвать ни солнцем, ни звездами. Она будет ещё долго посещать его тёмными, как её очи, ночами, пока он не поймет, что та вновь смогла вселить в жизнь.  Девушку он так и назовет: «Жизнь».