Научи меня

Теплый весенний ветерок щекочет ему пшеничные локоны, а холодное вино освежает и делает, казалось бы, невозможное: своим холодом оно раздувает настоящий пожар внутри его тела, пробираясь сквозь ребра и легкие; заставляет кости тлеть, а нутро болезненно тянуть от дикого, необузданного огня. Он с наслаждением допивает напиток, оставляя пару капель на поверхности позолоченного стакана. Мурад деловито оглядывает вечерний Константинополь, наконец чувствуя свою власть над ним. Прекрасный Босфор отражает на себе полчища звезд, образующих различные фигуры — созвездия, о которых он слышал, когда был юнцом; о которых в его детстве все твердили одалиски. Отныне же они не позволяют себе такой дерзости — похваляться своими проказами при самом падишахе — и смирно стоят в ряд в нужде быть им, султаном всего мира, замеченными. Всё было спокойно — даже вечно беснующаяся столица всего мира, а в душе султана будто бы на ровне с пожаром расстилалось умиротворение: последний бунт сокрушительно был им подавлен; предатели и подстрекатели, лицемеры и коррупционеры наказаны, а власть наконец находится у её законного правителя. Это осознание — осознание собственного триумфа — согревает в холодные ночи не хуже молоденьких наложниц или фаворитки Айше-султан, успевшей родить ему двоих детей.  «Жизнь» — она подарила ему две невинных жизни, что само собой подтверждает её имя.  Конечно, не все согласны с нынешнем управлением дел и его политикой — либо ты, либо тебя — однако мало кто осмеливался с ним спорить. Все, кроме одной, молчали и предпочитали называть его тираном, деспотом, «турецким Нероном» за глаза. Этой одной — его вечным исключением из правил, стала его матушка — Кёсем-султан. В ранних воспоминаниях Мурада — едва ли не святой, с вечно белоснежными крыльями за спиной и заботливо целующей его на ночь; в более поздних — едва ли не дьявол жил рядом с ним; словно она — тот самый тиран, именем которого сейчас величали его, — так в свое время, в те печальные дни, он по-детски обижено часто считал; ныне же он осознал — его мать не ангел и не дьявол, она — его святыня. Тайная, никем не изведанная, обладающая и человеческими пороками, и всё теми же крыльями за спиной.  Мурад помнит досконально тот день, когда своевольно и храбро отнял у нее регентство: её ужас, гнев и последующая обида, глубоко разладившая их и без того сложные отношения. И пусть сначала всё не слишком заладилось, но теперь, когда Мурад заливает любое неповиновение кровью, никто из его верноподданных не сомневался — единственным законным правителем Османского государства является султан Мурад-хан, четвертый своего имени, властитель всего мира и самый праведный из мусульман. Мурад знал и до сих пор чтил тот вклад, который сделала его могущественная мать в годы своего регенства и не собирался стирать её имя и влияние в глазах народа для сохранения собственной единой власти — еще одного прозвища-сравнения с другим древним деспотичным правителем он просто не вынесет — потому не препятствовал сохранению её благотворительной деятельности; напротив, даже сам он иногда наведывался к ней в вакф и лично следил за тем, как его мать вновь принимает обличие «ангела» в устах наивного народа. Ангела, что прячет свои белоснежные крылья под пышными платьями, а нимб под высокими хотозами… И пусть её имя повторялось куда чаще, чем его; пусть благодарность куда больше выражалась ей, нежели ему, он практически отучил себя от подобного рода зависти — в конце концов, её благие дела всё равно лягут тенью на его правление и его султанат. Кёсем же постепенно училась мысли о том, что отныне правит государством не она, а её взрослый могущественный сын  — по крайней мере, так Мурад думал. Султан Мурад правит государством, а Кёсем-султан сердцами его жителей. И кажется, со временем, их обоих стало устраивать такое положение дел.  Через двери в султанские покои входит невысокая тень, покорно кланяясь. Силахтар Мустафа пришел на место убитого Мусы-челеби, и не могло не радовать падишаха то, что этот его фаворит не был ставленником его валиде. Этот фаворит с ним лишь из-за того, что уважает и придерживается идей и амбиций молодого пылкого падишаха, а не из-за приказа его властной матери.  — Послезавтра будет Совет Дивана. Я хочу, чтобы его провели пораньше утром, Мустафа, у меня слишком много дел, — властно подает голос повелитель. — да и ситуация с венецианцами меня чересчур беспокоит последние дни. — Мне пригласить туда венецианского посла, мой повелитель? Доменико Тревизано, должно быть, сумеет разъяснить все действия великого дожа на Средиземном море.  — Все его слова и оправдания я прямо сейчас могу тебе пересказать, но всё же позови, — султан повернулся к Силахтару лицом и загадочно улыбнулся. Ага так же скромно улыбается ему в ответ. — стоит преподать урок этому венецианцу: припугнуть его последствиями действий дожа так, чтобы он отговорил его от подобных неразумных действий. — Умно, мой падишах.  Мурад неопределенно кивает и предлагает Мустафе ненадолго присесть. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, алый же закат праздно уплыл, постепенно уступая черноте ночи. Мужчины молчаливо любуются небом за очередным бокалом дорогого нескончаемого вина; за очередным негласным тостом завязывается тихий диалог двух приятелей, чьи голоса звучат помимо бесконечного плескания пьянящего напитка. — Как ты относишься к султану, Силахтар? — вдруг резко вопрошает Мурад, глядя на него сверкающими от света звезд глазами. Воин непонятливо водит головой, на что Мурад смеется. — Запомни: сейчас ты будешь говорить не с падишахом, а лишь со своим другом, таким же верноподданными вашего халифа. Расскажи же мне, как воспринимают султана Мурада хитрые паши и заносчивые беи, старые дервиши и знатные богатеи?  Задумавшись, Силахтар-ага неспешно отвечает, внимательно обращая свой взгляд на него в ответ. — Наш повелитель сколько милостив к друзьям и единомышленникам, кем бы они не были, — они улыбаются друг другу, как два самых близких друга, — сколько и безжалостен ко его врагам и врагам династии, кем бы они не были. Мурада смущают последние слова друга и он не может не спросить. — Кто, например? Кто является врагом по твоему мнению? — султан мигом выходит из роли и подозрительно прищуривается. Силахтар же неловко осматривает террасу, зная, что его домыслы могут обидеть повелителя. — У султана много врагов. Кто-то, несогласный с его абсолютной властью, презрительно смотрит в сторону Османской империи с высоты Ватиканского дворца… а кто-то живет с ним под сводами дворца Топкапы. — Мустафа был остановлен стуком в дверь, и он, возблагодарив Аллаха за это, осушает второй драгоценный стакан с вином. Мурад, недовольный тем, что Силахтар прервался, подает голос. Гаремный евнух молчаливо входит в покои, проходя ближе к повелителю на террасу, и по кивку излагает. — Повелитель, Вы просили сообщить: Кёсем-султан вернулась в свои покои. — ага тут же откланивается и покидает покои. Тут же раздался голос чуть охмелевшего Силахтара: — Прошу простить, повелитель, но куда валиде-султан отправлялась, да ещё и в столь позднее время?  — Не прощаю, Мустафа-ага. — слишком резко вырывается у Мурада. — Иди к себе и не забудь про посла! — и верный Силахтар спешит покинуть его. Мурад ходил к своей валиде ещё до наступления вечера, но в покоях её не оказалось. Ему и самому было интересно, где же пропадает его матушка на ночь глядя, но он воздержался от порыва расспросить евнухов, охраняющих её покои. И к тому же, вряд ли они знали ответ — их дело охранять, а не отчитываться за его вечно занятую мать. Конечно, она могла навещать кого-то — скромную Гевхерхан, вздорную Атике или кого-нибудь из его беспечных братьев, но отчего-то Мурад всё думал, что она выходила из гарема… или даже из дворца?  Допив остатки вина, он поднялся и поспешил в сторону своего роскошного цветущего гарема. Почему-то ему захотелось увидеть её именно сейчас. Но путь, как ему совершенно несправедливо показалось, занял намного больше времени, чем раньше. Эти далекие, но родные коридоры, нескончаемые гаремные убранства, красивейшая утварь: всё навивало ему воспоминания из детства — как он, еще маленький счастливый шехзаде по ним задорно бегал от покоев отца-повелителя до матушкиных и прятался, пугая и венценосных родителей, и всю прислугу, потерявших его из виду. А сейчас отцовские покои занимает он, а такими играми занимаются уже его дети… Наложницы, снявшие с себя красивые платья и заменив их на скромные ночные сорочки, успели пожалеть об этом, украдкой поглядывая на молодого красивого падишаха, вышагивающего в сторону покоев главной султанши. Старые калфы, словно сонные мухи, ровно как и их ученицы, неловко кланялись ему, а после отчитывали наивных девчушек за то, что посмели поднять глаза на самого султана. Мурад же нетерпеливо поднимался по высоким лестницам вверх, слыша шарканье своих сапог и обуви евнухов, неизменно шедших позади.

***

В камине разгорелся чересчур сильный и жаркий огонь. Кёсем всё ненароком вздыхала, и грустно поглядывала на настежь открытую, но не спасающую от безумного жара, террасу. Пока одна наложница расчесывала ей блестящие волосы, другие две занимались расслабляющем массажем — отныне только этот способ расслабления ей позволен, и потому это стало для неё практически каждодневной необходимостью. Шею, которая то и дело болезненно затекала за гаремными отчетами, султанша приказывала разминать особенно аккуратно. Виски же ей растирали специальными маслами, избавляющие её на время от головных болей. Они же, в свою очередь, появлялись от бесконечных переживаний, что сваливались на венценосную голову каждодневно. Больше всего она хотела, чтобы плохие дни для неё наконец кончились, чтобы беды и несчастья оставили их семью раз и навсегда… хотя бы на мгновение. И то мгновение было бы самым прекрасным в её жизни, самым желанным. Одна из её близких служанок-одалисок, неплохо владеющая итальянским (и по её личному приказу, вместе с учителями совершенствующая этот навык), зачитывала ей уже выученные наизусть произведения великих иноземных творцов из особого редкого писания. Оно было ей очень дорого: когда-то давно Ахмед-хан, её покойный супруг, узнав о страсти Кёсем к искусству, подарил ей книгу, содержащую собрание редких итальянских произведений. Они любили проводить за ним время, но после его смерти ей было не до интеллектуальных вечеров, потому его пропажу она заметила уже только будучи молодой валиде-султан. Тогда она сильно расстроилась, и то не скрылось от её старшего сына, её Мурада. Уже через неделю сын-повелитель каким-то образом преподнес ей и этот сборник, и другие различные труды древнегреческих философов в дар. “lo penso che il tuo modo di sorridere è più dolce del sole su questo vaso di fiori già un poco appassiti — penso che forse è buono che cadano da mе…” Было даже время, когда Мурад по собственной воле отказывался от излюбленных им праздных вечеров и только что открывшегося ему мира гаремных утех, и под покровом ночи приходил, умоляя прочесть для него «что-нибудь столь утонченное, как Вы, матушка». Его застенчивая улыбка вместе с поцелуем, посаженным на руку столь робко, что у неё и в мыслях не было ему отказать: они сидели вместе либо на большой оттоманке террасы, либо на мягком диване у камина в своих вечерних одеждах и взаимно наслаждались обществом друг друга. Его взгляд, полный мальчишеского восхищения, до сих пор заставлял её тепло улыбаться, как и тогда. В те вечера они не скрывали своих чувств и нахлынувших эмоций: коль у него возникнет потребность откинуть голову ей на плечо — так тепло, так по-домашнему, — то она и слова ему против не скажет. Они давно потеряли ту связь, какой бы грустью это осознание не зрело в её материнской груди, она знала, что сейчас Мурад действительно стал слишком росл и самостоятелен, чтобы всё ещё так остро нуждаться в её обществе и объятьях. Сейчас они уже не столь близки: годы недопониманий и обид сделали свое дело, и Мурад, под влиянием своих фаворитов, всё отдаляется и отдаляется от нее. Теперь он и навещает её реже, и с неприкрытым холодом относится к матушкиным поучениям, позволяет себе и берет на себя слишком много. Теперь её сын стал в полной мере обладателем своей неоспоримой власти, и Кёсем не понимала, почему на душе ей так тягостно от этого осознания.  У неё случайно вырывается печальный вздох, и наложница пугается, что сделала своей госпоже больно, но взмахом руки валиде приказывает ей продолжать. Больше она ему не нужна. Теперь она простая госпожа — гаремная утварь, расположением которой он каждодневно пренебрегает. Разве это позволительно? Сквозь двери её покоев пробирается очередная молчаливая тень. Валиде-султан думает, что это её услужница принесла теплого молока на ночь, и поэтому приказывает читать девушке дальше.  “…tutti gli alberi - ch'io sia un piazzale bianco deserto alla tua voce - che forse disegna i viali per il nuovo giardino.” — Повелитель… — внезапно раздается тихий голос Мелике-хатун, и султану отчетливо слышен ее страх. Он чувствует то, к чему так давно стремился — страх своих рабов, их беспрекословное подчинение. Когда-то эта женщина позволяла себе пренебрегать приказами маленького халифа, но мальчик вырос, а вот его задетая гордость никуда не делась. Ему давненько хочется проучить эту хатун, но пока что падишах сдерживает себя — он здесь не за тем, чтобы пугать матушкиных слуг. — Оставьте нас с валиде-султан наедине. — властно приказывает он, и её прислужницы быстро уходят. Кёсем же запоздало распахивает зеленые глаза, слыша только как закрываются двери за её наложницами. Она поднимается и подходит к своему вздорному падишаху. Повелитель, в свою очередь, заинтересовано наблюдает за тем, как медленно она волочит за собой подолы многочисленных сорочек, а после оценивающе проходится уже по ней самой. Кёсем примечает это, но делает вид, будто то позволительно.  — Мой могущественный сын, — произносит она отчего-то слишком взволновано, что не укрывается от Мурада. — в такой час… я надеюсь, ничего дурного не случилось? — в глубине души она надеется, что её гордый сын пришел за каким-нибудь советом в очередном государственном деле, оказавшемся ему не по зубам. Вот он её нынешний удел — создавать вид покорности, и осторожно следить за его действиями и правлением издалека, только изредка советуя что-то по его просьбе. Конечно, ведь повелителю невдомек, что паши до сих пор докладывают ей обстановку в государстве, и открыто она не вмешивается лишь потому, что в этом нет такой уж сильной необходимости.  — Я уже приходил до этого, но вас в покоях не застал. — как бы невзначай сказал он, и Кёсем позволяет себе кратко улыбнуться, изящно скрещивая руки на груди.  — Я была в хамаме. — Мурад, удовлетворенный таким ответом, продолжает задумчиво улыбаться валиде, под её расслабившийся взгляд. — В ваших покоях так жарко, валиде. Вы так боитесь простудиться? — Мои слуги следят за моим здоровьем тщательнее, чем я когда-либо смогу сама, — они оба по-доброму усмехаются. — но ты и сам знаешь, как весенняя погода бывает переменчива. Тебе тоже следует быть осторожнее.  — И всё же это чересчур, — падишах неожиданно подходит к ней ещё ближе и мягко прикасается сильной рукой к женской талии, заставив свою мать смутиться. —  но раз на террасу вам нельзя, нам стоит поговорить наверху.  Казалось бы столь невинное прикосновение отчего-то так бурно отзывается в ней: помимо тяжелых вздохов, Кёсем-султан, оскорбленная таким своеволием сына, пытается воспротивиться, но что-то не даёт ей возмутиться в полную силу и у нее врывается лишь тихое: — Что за вольность? Если надо, то поговорим здесь! — но взгляд Мурада усмиряет её и заставляет смягчиться: его безоговорочная уверенность в том, что так будет лучше, его полностью осознанная дерзость, наконец его власть над ней, и Кёсем ничего не остается и она безмолвно следует за сыном к выходу из покоев. У самых дверей Мурад разумно убирает руку с неё, дабы слуги не надумали лишнего, и пока Кёсем поднимается, стуча невысоким каблуком по лестнице на второй этаж, она вдруг приостанавливается и с неподдельным интересом слушает короткий диалог падишаха со стражей. — Оставьте нас. — Мурад уж было повернулся к лестнице, но был остановлен неуверенным голосом евнуха. — Но, повелитель…  — Быстро! — прикрикнул на них Мурад, чувствуя удовлетворение от страха и скорого повиновения на их лицах. Они послушно кланяются, и подобно одалискам, мигом исчезают, но Мурад этого уже не видит. Падишах замечает лишь изящную спину его матери, поднимающейся на верх, и глубоко в сознании пытается угадать её силуэт без этих многослойных одежд. Под действием вина он позволяет себе ненадолго забыться в этих мыслях, практически не находя в этом ничего зазорного. Халиф поднимается вслед за валиде-султан, понимая, что она сама, за неимением стражи, отворяет двери в свою ложницу. Тут же он слышит раздосадованный вздох, который случайно вырвался из её груди. Мурад тут же походит к ней и видит сам: кромешная темнота в опочивальне, которая так и огорчила его матушку. Они заходят в помещение, и вместе, молчаливо, зажигают пару свечей, чтобы были видны хотя бы очертания богато обставленных покоев. Кёсем, которой всё равно было мало света, всё не останавливается и забирает из рук своего сына зажженную тонкую свечу, с помощью которой уже принимается за отдаленные свечи у балдахинов её кровати. Мурада крайне очаровывает то, как красиво загораются женские глаза от наличия язычков пламени; помимо глаз, блестят и распущенные после хамама длинные волосы. Мурад не лишает себя удовольствия представить насколько они мягкие, пока матушка стоит к нему в пол-оборота. В этот раз Кёсем не замечает его взгляд, слишком занятая свечами, но когда она, наконец закончив, вновь заинтересовано поднимает свой взор на сына-повелителя, тот не может сдержать внутренний порыв: — Ваши глаза мне напоминают звезды… — тихо молвит он, замечая её беззлобную улыбку. — В самом деле? — она смеётся, но в этот раз Мурад даже не улыбается.  — Да. — своим тоном он заставляет её унять и смех, и улыбку. Кёсем непонимающе повела головой. — Когда-то давно мой покойный отец по секрету рассказал мне, что твоё имя это и означает — «звезда, указывающая нам путь», — она замирает, чувствуя, как трепещет её сердце и румянец предательски покрывает щеки. — может, поэтому ты так стремишься указать мне мой… — Кёсем-султан начинает дышать глубже, и ей показалось, что то смущение, что одолевало её до этого — ничто, по сравнению с той бурей, что вновь поднялась у неё в душе. Слова сына заставили её вспомнить времена правления ныне покойного султана Ахмеда: её самые печальные и самые счастливые года жизни. Сам Мурад будто бы и сам не знал, что хотел от неё услышать, но покорно ждал, пока та соберётся с силами. — Твой отец подарил мне это имя. — наконец отвечает она. — А я подарила ему наших детей и свою вечную любовь и верность. — Мурад чувствует, как его сердце резко заболело, сдавило от крайне неприятного чувства, в сущность которой он боится и заглядывать. Так продолжается до тех пор, пока он не находит в себе силы говорить дальше. — Мой отец вам не только имя подарил, — вторит он ей. — но и эту заморскую книгу, которую вам сегодня читали.  — Мне очень хочется, чтобы ты понял, Мурад, — он поднимает свою голову, встрепенув светлые кудри, и внимательно слушает непривычные откровения матушки. — я очень благодарна за то, что ты сделал в прошлом. Этот подарок от покойного султана Ахмед-хана был очень важен для меня, был дражайшей памятью в те тяжелые дни… — Мурад прервал её, неопределенно пожав плечами. — После того, как он был утерян вы были так несчастны и безутешны, что я был готов подарить вам весь мир, что уж говорить о мелком сборничке. Так что это уже несколько мой подарок, нежели его, — он позволяет себе улыбку как только видит, что его слова ничуть не обидели султаншу. — даже будучи неопытным мальчишкой я сумел пригрозить всем своим слугам жестокой расправой, если они не найдут его для вас. — «всё это только чтобы сейчас им наслаждался ваш слух теплыми вечерами и чтобы его существование грело ваше ранимое сердце». Поняв, что вино сделало его чересчур смелым, но не сумев, да и не захотев сопротивляться, Мурад подошел к ней ещё ближе, бессовестно сокращая обусловленное приличиями расстояние. Кёсем и возмутиться не успела — так скора была его непозволительная дерзость и уже привычная бестактность: разве позволительно приближаться к ней так близко? Он внимательно заглядывал в глаза, которые искренним порывом отожествил со звездами, и не найдя в них никакого отвращения по отношению к себе, позволил чуть больше трепетных ласк, чем обычно было позволено сыну. Мурад трепетно провел по её высокому лбу своим орлиным носом, доставшимся от отца, в начале нежно придерживая острый подбородок двумя пальцами, а после и вовсе крепко обнял, неподдельно улыбнувшись её объяснимой кротости. Горячим дыханием и прикосновениями сильных рук то по белоснежному лицу, то блуждающих по ровной спине, он сильно взволновал таким поведением свою мать, щеки которой зарделись много пуще прежнего мягкого румянца. Теперь её реакция ещё больше насмешила Мурада, но он предпочел промолчать. Она резко выдохнула, окончательно смутившись, когда сын-повелитель дальше повел кончиком носа вниз, соприкасаясь с её носом. Вот-вот, и явно опьяненный Мурад удумает ещё чего похуже этого, непозволительней, и его валиде, которая едва ли не обезумела от осознания его действий, и возможного мотива, попыталась образумить разгорячившегося султана. — Мурад… — сначала ласково зовет она, оглаживая пальчиками его бороду, — Мурад? — все напористей зовет она его, и наконец слышит ответный возглас. — Вы так прекрасны, — почти влюбленно произносит он, и Кёсем, наконец, во всей красе чует винные нотки, от которых у неё кружится голова. Мурад же, в свою очередь, чувствует то же головокружение, но уже из-за её аромата, знакомого с детства. Он доносится с хрупкой белой шеи, изнеженной ласками наложниц; доносится с непозволительно открытых одеянием ключиц, кажется даже с кистей её рук слышится этот аромат. — Вы были такой всегда. Мой покойный отец никогда не видел вас так, как вижу я: он никогда не замечал ваших печалей, никогда не замечал ваших радостей, он никогда не знал ваших обид так, как их знаю я. — забывшись, он перешел на «ты». — Он не желал видеть в тебе ничего большего, чем сверкающую издалека звезду, вечно помогавшую ему найти верный путь, но я видел тебя так, как не видел никто —никто из них не видел, не знал, но я видел твои крылья… — все слова, так сильно напугавшие её, она посчитала самым правильным назвать очередным пьяным бредом её сына, ибо другого правильного оправдания его нескромным речам не было. В попытках вырваться из его тесных объятий, она непроизвольно заставляла Мурада сдавливать её еще сильнее. — Пусти же меня, Мурад! — опостылело выкрикнула наконец Кёсем-султан, и падишах тут же отпустил её, поняв, что этими своими громкими непонятными речами, удушливыми объятиями и дерзким поведением только испугал её. Прийдя в себя, Кёсем принялась нападением скрывать свои сомнения на его счет, свой страх. — Что ты себе позволяешь? Ты забыл кем я тебе являюсь? Как ты смеешь так вести себя со мной, вести такие разговоры?! Мурада не пугали ни её крики, ни её новая высказанная обида, пусть последнее неприятным чувством собственной вины гложило его душу. К постоянным нравоучениям он настолько привык, что теперь они не вызывают у его пьяного разума ничего, кроме усмешки. Эта его безразличная реакция еще больше разозлила женщину, которая уже и не собиралась себя останавливать. — Вино ни до чего хорошего тебя не доведет, Мурад! — на этих словах повелитель наконец-то насупился и вновь непроизвольно выдохнул винный аромат, от чего Кёсем презрительно поморщилась. — Сколько раз я тебе говорила — ты никогда ни в чем не знаешь меры! Ты, словно мальчишка, не отдаешь отчета своим действиям, чтобы после винить всех в ужасных последствиях! Взрослый падишах немыслимое количество времени топит в вине, забывая обо всех приличиях и нормах на свете, а после умоляет довериться ему! Ты сам-то слышишь себя, Мурад?! Эти слова его задели. Как она смеет так отзываться о нем? Неужели ей теперь решать, сколько он должен выпить? Неужели она вновь возомнила себя главной, раз столь щедро одаривает подобными упреками, которых, как он считал, не заслужил. Да и как она может считать проявления его крайне неоднозначных чувств как последствия от пары бокалов вина, и то только потому, что он имеет к нему некую слабость? Неужели это матушкина обида так взыграла на её разуме, или она действительно не видит, как он сам страдает от того, что творит с собой и с ней, от того что чувствует к ней, от того что с ними происходит? Как столь проницательная и мудрая женщина может быть так слепа и неразумна с собственным чадом? Или же его мысли настолько богопротивны, а Кёсем-султан настолько свята, что и подумать не может об истинном корне его мерзких желаний?  — Моё вино, валиде — моё дело, и ничьё больше! Как и то, сколько и как мне выпивать! — пригрозил он, подняв указательный палец вверх, на что Кёсем насмешливо фыркнула, убрав его. — Берегись, если хочешь диктовать мне, что и как делать! — Как же! Только твои фавориты всё диктуют — пьют, да подливают тебе побольше, совсем не заботясь о думах краснеющего господина муфтия, которого так заботит причина отсутствия моего славного льва на Совете Дивана! — выпалила в гневе султанша, о чём быстро пожалела. — Тогда я прикажу отрубить его красную чопорную голову, если она так вас смущает, — дерзко произнес Мурад. — как и головы тех, кто докладывает тебе о подробностях прошедших советов! — Кёсем тут же растеряла весь свой пыл, однако не гордость, чтобы начать оправдываться. Она безмолвно стояла, задумчиво скрестив руки на груди, ещё недолгое время, прежде чем Мурад не нарушил эту тишину своими словами, уже далеко не шутливыми. — Это то, о чем я говорил, валиде: ты хочешь указать мне путь, должно быть думая, что я такой же, как и мой отец султан Ахмед; думая, что всё ещё в этом нуждаюсь… — проговорил он. — поэтому ты никогда не могла принять того, что в моей жизни появляется кто-то, кто по твоему мнению, оказывал на меня большее влияние, чем ты: Муса-челеби, который предал тебя в угоду мне, Гюнеш-хатун, которую ты ненавидела только потому, что я полюбил её, Силахтар Мустафа, который и организовывает… как ты тогда говорила? «Праздные вечера»?! — Кёсем молча наблюдала как речи её полубезумного сына бурным потоком льются из его рта. Эта картина напоминает ей прошлое: когда он был так мал, чтобы принять её заботу, а она слишком занята, чтобы объяснить её нужду. Тогда молодой Мурад очень часто обижал свою валиде, практически также, как это происходило сейчас — сначала говорит, а после уже думает как исправить то, что было сделано и сказано в гневе. — Все они являются источником твоих обид ко мне, каждый из них настраивает тебя против меня! И твои безосновательные обвинения лишь тому подтверждение!… — в смятении выговаривает Кёсем, параллельно понимая, что собственный голос её не слушается и выходит слишком уж эмоционально. Больше всего ей не хотелось показывать свою слабость, но Мурад слишком ясно понимал свою мать, чтобы не увидеть или не заметить этого — он очень хорошо знал всю суть её страхов. — Источник моих обид?! — в гневе кричит он ей, ещё больше злясь из-за хода мыслей валиде. Как же она может не видеть, не понять что никто и никогда не влиял на него также сильно, как его мать?! Что никого, влияющего на него хоть в половину так же, как она, он попросту не допустит к себе! Почему же она не понимает, насколько дорога ему, насколько любима им?… — Как же ты слепа, валиде! Как же ты глупа, раз не понимаешь — у меня нет и не было никого дороже тебя! — Кёсем-султан ошарашено уставилась на сына, вызвав презрительный взгляд, полный насмешки от её незнания. — Ты удивлена? Ты — гречанка-иноверка, с другими Богами и устоями, что так чужды на нашей земле — всё это время вселяла в меня беспрекословную любовь и привязанность к тебе, а теперь удивляешься?  Она и теперь могла списать всё это на его беспробудное пьянство, однако такая уверенность в словах подкосила подобные думы женщины. Казалось, что он и будучи во вполне адекватном состоянии действительно так думал. Как он смеет так с ней обращаться, так думать о ней?! Она — султанша империи Османов, самая почитаемая и главная среди всех членов династии, однако в глазах собственного сына-повелителя она была лишь привезенной издалека диковинной иноверкой с дурным нравом! Что за вздор такой?! — «Гречанка-иноверка»?! — наконец выдавливает она из себя. За столько лет она всё же настолько отличается от здешних правил, что становится постоянным исключением для всех падишахов. Другие слова — слова о любви, она боялась понять неправильно. Не так, как следовало бы понять слепой от любви к своему чаду матери.  — Ты была и будешь здесь чужой, валиде, — выплевывает он, подходя так близко, что заставляет Кесем попятиться, но вовремя удерживает её за спину. Она не убежит. Точно не теперь, когда заставила своими дерзкими и недалекими словами открыть ей душу. — Я — это единственное, что связывает тебя с нашим государством, а ты — единственное, что связывает меня с твоим домом. Помимо крови династии, во мне есть и твоя кровь: кровь буйных ветров и свободы, что отныне тебе не ведома. И я знаю, что не будь меня, не будь моих братьев и сестер ты бы давно сбежала, потому что даже сейчас тебя гложет то, что ты не в праве распоряжаться собственной судьбой!… — он бы продолжил и дальше говорить, если бы его не сотряс внезапный удар. Он, не сразу поняв что произошло, удивлено покосился на рядом стоящую валиде. Мать впервые ударила его, ещё и так неожиданно, что он пошатнулся от неверия. Пусть и перегнул палку, но он был обязан сказать то, что лежит камнем на его сердце, а уж как она поймет — дело самой Кёсем-султан. Она тоже хотела высказать ему всё, что думала: что он просто несмышленый юнец с недетскими помыслами, но её начинания вновь прервал султан Мурад. — Бей, злись сколько хочешь, — он приблизился и перехватил её вновь замахнувшуюся руку. Взгляд его, встретив резкую обиду в зеленых глазах напротив, отображал некую снисходительность в отношении её поступка. — ты ведь вольна слышать только то, что думаешь сама. Но неужели ты так убеждена, что я не способен на нечто подобное, Кёсем-султан? — и прежде чем Кёсем смогла что-либо ответить, рот ей грубо заткнули…поцелуем. Самым настоящим поцелуем. Он была готова провалиться сквозь землю от стыда, но Мурад так крепко держал её, обвив руки вокруг талии, что деться ей было некуда. Все её опасливые думы воплотились в жизнь с его хищными прикосновениями к губам, и телу, что было крайне не податливо. Она быстро перестала вырываться, прося тем самым смягчить болезненную хватку, что тот незамедлительно и сделал. Тепло, которое ей подарил этот поцелуй, было сильнее здравого смысла, но когда султан медленно отстранился, всё ещё порывисто дыша, она, пребывая в настоящем ужасе, быстро отошла от него на пару шагов. Мурад, пусть и позволивший это, все еще был напряжен: ни одна живая душа не должна была узнать подобную тайну, но если валиде в страхе убежит… впрочем, его опасения были напрасны: убегать Кёсем-султан точно не собиралась. — Что ты творишь, Мурад?… — вырвалось у неё как-то слишком отчаянно. — Я никогда не знал таких чувств, что сейчас пылают во мне, словно пожар. — пожал он плечами. — Но знай, валиде — то что я чувствую — самое нужное, что я когда-либо ощущал… — Нужное? Стало быть, ещё и правильным считаешь?! — она невесело посмеялась. — В нас одна кровь, Мурад: ты — это часть меня! Как ты можешь такое говорить?! — но как только она увидела, что сын-повелитель приближается вновь, голос её опасливо содрогнулся. — Нет! Не подходи ко мне! — он не послушал её, однако только позволил самому себе заключить её леденеющие ладони в свои. Этим жестом он дал понять, что не тронет её, на что Кёсем облегченно выдохнула. Она стала озираться по сторонам, будто бы боясь, что их разговор кто-либо услышит, ведь тогда от страшного позора их никто и ничто не спасет. Как Мурад посмел взрастить что-то подобное по отношению к ней? К той, которой, по его признаниям, восхищался с детства, любил, старался всячески оберегать… она поморщилась от отвращения из-за нахлынувших воспоминаний. И как давно он…? Валиде знала, что позволить и одобрить подобное поведение значит навсегда стереть грань нормального; уничтожить ту маленькую крупицу оставшегося от их беззаботной и всепрощающей любви из его детства, где он по праву маленького считал свою матушку настоящим ангелом, а она без зазрения совести укрывала его своими крыльями от огненного дождя и ледяного града. Но сможет ли она отказать ему? Ведь этот отказ будет той отправной точкой в Ад, где он возненавидит её с той же силой, с какой и полюбил. Да и сможет ли она отказаться от него, родного сына, которого самолично выносила под сердцем и вскормила молоком?  Будто бы расслышав её внутреннюю борьбу с самой собой, Мурад поднял голову, вглядываясь ей в глаза так несчастно, что у Кёсем-султан защемило сердце от осознания: ему так же больно, как и ей.  — Скажи, что же мне делать? Как научиться твоей выдержке, твоему холоду? Как навсегда заморозить сердце, что так болезненно трепещет при виде тебя? Как усмирить бурные реки, как собрать по крупинке величественные горы, что ты взбудоражила одним своим существованием? Твои слова не повлекут за мной ничего, кроме обиды — ты долгое время отказывалась вспоминать обо мне, так не лишай меня последней возможности полюбить тебя, иначе я не справлюсь, не устою в этом мире без твоего света и благословения… — то, что его слова не были чем-то несерьезным, она смогла принять. Его признание в любви порождало в ней нечто более терпкое, что пусть и горечью, но отдавало в груди. Это чувство было более вязким и поглощающим, нежели прежний холод и отстраненность, а вместе с ними — преданная материнская любовь, так тщательно скрываемая ранее. Может ли она позволить уничтожить её, стереть и позволить ему терпеливо взрастить нечто другое, нечто настолько противоестественное и опасное, что и думать страшно?… — Я никогда не смогу отказаться от тебя, даже если сильно возжелаю этого: ты — моя частичка, хранящая в себе столько моей радости и печали, что твоя смерть повлечет за собой и мою. Ты — моя жизнь, Мурад, моя опора, моя основа, но я не могу… — Тогда научи меня! — быстро прервал её Мурад, когда понял, что она вот-вот приближается к отрицанию. Нет, она не может отрицать ни его чувства, ни свои. Отчего же тогда она до сих пор не кричит в истерике или не зовёт на помощь лишь при виде своего безумного, в своей любви и поклонению, сына?… нет, она не может отказать ему, не может отказаться. Она и сама сказала — не откажется! Это вселило в него уверенность. — Раз я так дорог тебе, то научи меня любить! Научи любить тебя так, чтобы не причинять боль нам обоим! Не отказывайся от того единственного, что взрастила моя душа, будучи в разлуке с твоим благословением и стройным телом, с твоей любовью… — Кёсем же на очередное признание и призвание к страшному греху больше не ответила ничего, не позволяя своему жаждущему сыну ничего похабного, и искренне надеясь, что того Мурад и не требовал. Его слова об этой диковиной любви заставили томные глаза наполниться слезами — как ценен и искренен его порыв для них, так же и порицаем в глубине души ими же. Потеряв ту нить, связывающую их, смеют ли мать и сын вознадеяться на другого рода связь, в последствии связавших их так, что они уже никогда в своей жизни не смогли бы уйти друг от друга?… Они бы стали единым целым, как когда-то давно… Кёсем-султан наконец осмелилась отбросить сомнения и страхи, что до сих пор кричали и бесновались в сердце так, что будто бы сейчас она отдает себя и свою честь на растерзание собственному сыну. Она сама делает первый шаг — сама приблизила его голову к себе, едва прикоснувшись к разгоряченным мужским губам; сама почти заботливо, трепетно провела рукой по его груди, сокрытой под плотным кафтаном, чувствуя как собственное сердце бьется, в ужасе и отвращении призывая прекратить весь этот срам. Мурад хотел отвечать ей, вторить её несмелым ласкам, но знал, что Кёсем-султан сейчас не просто выказывает свою любовь — она учит его любить. Учит смотреть так, что дыхание в безумии вихря чувств учащается; заставляет забыть про всё на свете и про навсегда исчезнувшую грань в их отношениях. Отныне нет ничего постыдного в них, в их противоестественной связи — так думает Мурад — и это лишь потому что матушка дозволила ему то, что раньше было недозволенно. Она дозволила смотреть на неё так, как никогда бы не осмелился без её позволения; трогать так, как никогда бы не смог раньше, без её пусть и молчаливого, но согласия. Она учит приближаться к ложу так, что к несчастью заставляет забыться, и своевольно прикасаться к её талии, притянуть к себе, что заставляет уже госпожу вырваться из его хватки. Она одаривает его разгневанным взглядом, но всё же дозволяет его рукам прикоснуться к ткани верхнего халата; словно обезумев, дозволяет избавиться от него, огладить сквозь тонкую материю сорочки родное тело. И с этим прикосновением Мураду кажется, что он вполне помнит, какого было в её чреве: как было приятно там находиться и как озлобленно он плакал и брыкался, когда его нахождение там по независимым причинам пришло к концу; как он разрывался от криков и плача долгими ночами у неё на руках, бесконечно злясь, что родные братья и сестры по очереди занимали его уютное место под материнским сердцем — что отныне их она скрывала от всего мира. Вмиг он почувствовал облегчение: сейчас никто не был с ней так же близок, как он и никому она не позволяла так же много, как ему. Их счастье, что никто и не стремился к большему, подобно своему старшему брату.  Кёсем оглаживает его мягкие кудри, и Мурад послушно делает то же с её, и в самом деле, мягкими волосами. Когда она изыскано присаживается на край ложа, непроизвольно завораживая этим действом, султан непонятливо водит головой, и немного осмелев, следом тянется к ней, но вовремя останавливается, изображает покорность. Прежде чем она практически ложится на постель, упираясь лишь локтями, он замечает её взгляд: смятенный, испуганный собственным согласием на нечто, что едва ли не хуже соития, от одной мысли о котором в её горле вставал тошнотворный ком, а тело боязливо содрогалось. Мурад понимающе кивает, и не смеет больше досаждать своим упорством и сладострастностью. Падишах медленно прилег рядом с ней, ненароком прислонившись носом к ложбинке её неспокойных грудей. Это опять заставляет валиде смутится, но вместо внезапного порыва прекратить всё это и наконец прогнать наглеца, Кёсем вновь осторожно принимается поглаживать того по волосам, высказывая благодарность за что-то. Мурад вдруг понимает, что даже от её груди доносится аромат излюбленных ею белоснежных цветов и ему кажется, что она вся пропахла ими. Словно она сама и была на самом деле нежным цветком жасмина, а совсем не яркой звездой, но даже сейчас опьяненный подобной близостью халиф понимает, что это всё обман и притворство. Но несмотря на это, ему так и хочется уснуть в этих, пусть и не взаимных, но объятьях, и всё же Мурад вовремя останавливает себя.  В его голове проносится мысль, что возможно это и есть его выпрошенный урок — молчаливое смирение с их участью — но Мурад быстро понимает, что то далеко ему не по нраву. Он безмолвно отстраняется, на удивление успевшей успокоиться Кёсем-султан, и любовно проводит пальцами по её зацелованной щеке, после — скуле. Приблизившись будто бы вновь за поцелуем, он замечает как мать успела покорно прикрыть глаза в ожидании, но губами они так и не соприкасаются. В темноте покоев и объятом его дурмане, он вновь шепчет ей: «Научи меня» и она учит.