Охранник Его Высочества

Проснулся Константин Андреевич легко и счастливо, как всякий влюбленный человек. На грани сна и яви не сразу вспомнил: что-то чудесное приключилось с ним вчера. Цесаревич! В груди сладко заныло. Плотников крепко потянулся всем телом и сдержался, чтобы радостно не рассмеяться. На душе было так светло и легко, будто он снова ребенок. Маленький мальчик Костя, лежащий на спине в зарослях мятлика на пастбище, глядя в высокое июньское небо, в отцовском имении в Псковской губернии. Константин Андреевич умылся холодной водой из кувшина, набросил свежую сорочку и укутался в выцветший полосатый халат. У двери прислушался: в квартире, верно, никого - Люба с дочкой уже давно ушла. И слава Богу. Плотников с аппетитом позавтракал простоквашей и холодным ростбифом, на спиртовке вскипятил кофейник. Под кофе неторопливо выкурил трубку. "В самом деле, что за наваждение, - думал он. - Глаза эти темного золота, улыбка со щербинкой… Ключицы… А ведь я решительно пропал." Он размышлял со спокойствием человека, знающего, что его чувство заранее обречено: есть своя прелесть в том, чтобы любить издалека. Может, и Любу было бы следовало тогда любить издалека: упиваться изгибом шеи и светлыми кудряшками, носить ей швейцарский шоколад и восторженно вечерами слушать, как она музицирует на арфе, а потом заскучать и позабыть о ней на веки вечные. Кто бы знал, что, едва они поженятся, она люто его возненавидит, и, как только понесет, отселится в отдельную спальню. Впрочем, нет, во влюбленности в цесаревича есть определенно что-то истинно трагическое. Даже если все то, что генеральские жены пересказывают о наследнике шепотом, правда - будто бы тот настолько порочен, что одних девиц ему мало - Константину Андреевичу и мечтать не о чем. Мало ли при дворе молодых холеных распутников, которым Плотников и в подметки не годится. Он не робкого десятка, и, было дело, юнкером крутил шашни с одним там графским сынком, но ему давно не двадцать, а зачем наследнику престола женатый мелкопоместный дворянин возраста Христа, Константин Андреевич не знал.

***

Смутная мартовская оттепель сменилась трескучим морозным солнцем, звонко раскатывалась Масленица. Владислав Михайлович все кутил: спешил из театра в салон, а из салона на бал, гостиная сменялась гостиной, слепил свет электрических люстр, бился хрусталь, катился по полу жемчуг, лилось шампанское. "Так спешит везде успеть, - усмехался про себя Плотников, - будто в самом деле в Великий Пост затворником сядет над Евангелием". Он украдкой, цепко разглядывал Владислава Михайловича и примечал день за днем разные его привычки, крошечные черточки наружности, и все казалось ему восхитительным: пушистые ресницы и утомленная прозрачная синева под глазами, маленькая серебряная серьга в ухе, манера торопливо и нервно облизывать губы, мелкие движения пальцев, когда он щепотками убирал с лацкана фрака крошку табаку… "Невероятно, как я влюблен. По-юному, очертя голову!" - изумлялся Константин Андреевич. С Плотниковым Владислав Михайлович в первые дни был как-то опасливо вежлив, будто даже неуловимо вздрагивая, когда тот приветствовал его, заступая на службу. Константин Андреевич все пытался угадать, как бы поболее расположить к себе Его Высочество, пока в Широкий четверг камердинер Пашка не разомлел от двух чарок водки в официантской и не рассказал с горделивостью, что, де, Его Высочество выезды камердинером берет только Пашку, так как к людям привыкает долго и мучительно, но зато уж страсть как, и даже покои дозволяет убирать одной только горничной Аксинье - потому что та ни пылинки не оставляет. Константин Андреевич знал, что еще на предыдущей службе при седом глуховатом генерале его ценили за то, что при высших чинах он не терялся, всегда был собран и спокойно-простодушен, не заискивая и споро отвечая без экивоков. Быть может, и с цесаревичем удастся сойтись покороче?

***

На Прощеное Воскресенье поехали с Императором к Великому Князю Алексею Юрьевичу. Еще перед началом службы начальник дворцовой охраны, генерал-майор Щиголёв, ввел в курс, что купец Князев, императорский фаворит, охраняется наравне с августейшими особами. Но одно дело слышать прямое подтверждение того, о чем и так знала вся Империя, а другое - видеть как Князев, в аляпистой жилетке с серебряной искрой, с крупной серебряной же печаткой на мизинце, в карете интимно шепчется с Его Величеством Михаилом Юрьевичем, и тот, породисто-седой, с преувеличенным размахом жестов, совершенно по-детски заливается смехом. Плотников не робел перед высшими чинами никогда в жизни, твердо усвоив от отца, что человек любого чина - прежде всего человек, рождается и умирает одинаково, а в промежутке - страдает похмельем, несварением желудка и ветряной оспой. Но тут впервые он допустил смущение и робость, но не от близости венценосных особ, а от мягкого отеческого тепла, с каким Михаил Юрьевич общался с сыном, от нежной простоты, с какой цесаревич отвечал отцу. От того, как не стеснялся Князев прикасаться ладонью к плечу Михаила Юрьевича. Будто Плотников подсматривал за чем-то сокровенным. И горько усмехался про себя: в этой семье, хоть и странной, любви гораздо больше, чем в его благословенном союзе с Любой. У Алексея Юрьевича сидели скромно малым кругом в столовой. Плотников все с тем же легким смятением души слушал из официантской, как в столовой дружно смеялись, как Владислав Михайлович с княжной Валерией Алексеевной играли на фортепиано в четыре руки. А когда Михаил Юрьевич и Алексей Юрьевич в два голоса затянули "Эй, ухнем", да так мощно, дивно и страшно, что Шаляпин им бы в подметке не годился, замер в ознобе восторга. И совсем сник: собственное одиночество против такого фона казалось совсем уж невыносимым. Возвращались заполночь, и Плотников в дороге ощущал, как израненное сердце его утешается одним видом Владислава Михайловича. Благоговейно смотрел, как мелькает желтый свет фонарей на некрепко сцепленных ладонях цесаревича и благодарил мироздание за это болезненное чудо.

***

В покои Владислава Михайловича Плотников попадал только мельком, в отсутствие цесаревича проверяя их во время пересменка. Пока он сидел в кресле на своем посту у дверейй, ему оставалась только игра воображения, подогреваемая приглушенными звуками: как чуть морщится цесаревич, скидывая лаковые штиблеты, как освобождается красивое запястье от браслета часов, как скользит по крепким бедрам батист исподнего. На последнем, обыкновенно, начинало печь за грудиной и в животе, и Плотников поднимался из кресла и становился к окну, барабаня пальцами по подоконнику. До пересменка оставалось десять минут, когда дверь покоев приоткрылась и оттуда выглянул Владислав Михайлович. - Константин Андреевич, вы же сменяетесь сейчас? - спросил, он глядя рассеянно. - Так точно-с, Ваше Высочество, - с готовностью кивнул он. - Простите ради бога, Пашку уже отпустил… - цесаревич приотворил дверь, и кивнул, приглашая пройти за ним. - Отнесите, чтобы завтра как можно раньше письмо отправили… На цесаревиче, судя по всему, был один только бархатный халат темно-серого цвета, подбитый лазоревым атласом. Плотников, шагнув в жарко натопленные покои, жадно смотрел на изящные щиколотки, пока Владислав Михайлович садился за письменный стол надписать и заклеить конверт. - Слушаюсь, Ваше Высочество, - скороговоркой ответил Константин Андреевич. Владислав Михайлович поднялся и протянул конверт Плотникову. - Благодарю вас. Доброй ночи. - И вам доброй ночи, Ваше Высочество. Цесаревич легко улыбнулся, развернулся и тут же проследовал к дверям напротив - в ванную комнату. Только сейчас Плотников расслышал, что там шумела вода. Константин Андреевич глубоко вздохнул, чтобы унять колотящееся сердце и направился к выходу. Дверь ванной хлопнула. Плотников замер с дверной ручкой в ладони. Воровато обернулся, чтобы еще немного разглядеть спальню. У кресла в углу, на полу лежала сорочка, видимо упавшая с ручки. Движимый каким-то слепым инстинктом, Плотников в два шага преодолел расстояние до кресла, одной рукой сгреб с пола сорочку, другой - расстегнул китель на две пуговицы на груди, плоско сложил тонкую бязь и сунул сверток под сердце. Он вихрем вылетел из покоев, в голове его обморочно гудело. Он не помнил, как отдал в людскую письмо и вскочил в сани извозчика у служебного входа.

***

Плотников осторожно повернул в замочной скважине ключ, прислушался к сонной тишине своей квартиры. Стыдливо и быстро оглядываясь стащил шинель и разулся, не зажигая света, прошел в свою спальню. Константин Андреевич расстегнул китель, вытянул из-под него сорочку и отбросил ее на постель, словно она жглась. Он обессилено рухнул на стул у стола и закрыл лицо ледяными дрожащими ладонями: "Черт-те что… Сделался вором, что дальше? С ума схожу." Он бессмысленно вглядывался в сероватую тьму спальни, пока смутные очертания предметов не слились в неразличимое пятно. И с каким-то ожесточением, не зажигая света, бросился на кровать, прижимая к лицу тонкую ткань сорочки. Он алчно втянул терпкий запах молодого, горячего пота в подмышках, вдохнул остатки нежного тепла его тела. "Боже, боже, боже," - обращался он к господу, в которого давно не верил. Впервые он дал себе волю помыслить о том, каково было бы сжать в руках это сильное юное тело, касаться губами кожи, вдыхать запах, обладать… Он дернул пряжку ремня на брюках, расстегнул пуговицы и потянул за завязки на исподнем. Обхватил ладонью изнывающий, напряженный член и выгнулся в пояснице: возбуждение опаляло, как в отроческом стыдном сне, споро и неумолимо. Двинул рукой раз, другой, сводя колени. Выпустил себя из рук, выпростал рукав сорочки, прижатой к лицу, потянул его и обхватил член тонкой тканью. Цесаревич, его рука… В истоме бесстыдно раскрытые губы… Крепче сожмите, Ваше высочество… Судорожно вдохнув, Константин Андреевич дернул рукой, все тело его зазвенело струной, и он обильно излился на украденную сорочку. Плотников уснул, не сняв одежды, прижимая испачканную бязь к груди.