Охранник Его Высочества

К удивлению Плотникова, Владислав Михайлович и в самом деле засел дома. Ходил в простой серой косоворотке, которая удивительно ладно сидела на его плечах, дни коротал чаще в библиотеке, а вечерами сиживал только с Верой Игоревной и Валерией Алексеевной за одной бутылкой вина; в иные вечера сумерничал с Михаилом Юрьевичем и Андреем Сергеевичем. Сладкая мýка любви отчего-то стала только тяжелее, и в груди нежно замирало, когда Константин Андреевич видел цесаревича сидящим над книгой, впутав пальцы в золото волос.

***

Тусклым апрельским вечером Владислав Михайлович, одетый в штатское, неприметное — твидовый коричневый костюм, черное мягкое пальто, перекинутое через руку — выглянул из покоев и отрывисто велел Плотникову запрячь коляску. «Попросил в обход камердинера… Вот и оно, любовные дела, — у Плотникова в груди засвербело. — Какая-то, наверняука, пустая светская девица, которая его совсем не любит, а очарована монаршим титулом, да и только…» Он знал, что рано или поздно это произойдет, и рассудил, что это бремя можно разве лишь покорно принять ради возможности быть ближе к Владиславу Михайловичу. И несмотря на это, в сердце все равно подло и уныло кололо. Владислав Михайлович вышел из покоев уже в пальто, при котелке, и Константин Андреевич с тихим восхищением любовался, как намеренно небрежно, но продуманно наброшено кашне, как пальто неброско, но ладно удлиняло силуэт. Цесаревич, запрыгивая в легкую коляску с прикрытым верхом, коротко обронил кучеру: — Ко «Всех Скорбящих Радости». Трогай. Церковь у Николаевского дворца — странное место для свидания… Плотникова будто окатило горячей водой: а что, если там не девица, и от того такая секретность? Он не решался даже краем глаза посмотреть на цесаревича. Даже если и не девица, то тебе, Плотников, только и остается что наблюдать и тихонько гореть. Чему быть, того не миновать. Плотников постучался во флигель привратника. Хромой старик с редкой белой бородой долго возился с замком на дверях, пока Плотников подсвечивал чадящей керосиновой лампой. После жидких апрельских сумерек тусклый рыжий свет в храме казался не в меру празднично ярким. Плотников оглядел пустую церковь, кивнул привратнику и направился к коляске за цесаревичем. Кого же он ждет здесь? Владислав Михайлович был хмуро-сосредоточен, и сняв котелок, против ожидания Плотникова, направился прямиком к почерневшей иконе в тяжелой темно-серебряной ризе. Цесаревич опустился перед ней на колени и долго стоял неподвижно, будто свеча — не поднимая глаз на образ и словно даже не дыша. Плотников был готов увидеть сегодня что угодно, но не это, и, растерявшись, выскользнул за дверь. Спустившись с паперти, закурил папиросу, бессмысленно глядя в пространство. Ему мучительно хотелось знать, о чем скорбит Владислав Михайлович, какой радости ждет. Столбик пепла с папиросы упал на полу шинели, и Константин Андреевич, очнувшись, щелчком отбросил окурок и бесшумно взлетел обратно вверх по ступеням. Владислав Михайлович все так же недвижимо, мраморной статуей, стоял на коленях. Рассеянное удивление сменилось слабо зудящей болью за грудиной, и Плотников думал, что без размышлений готов был бы убить того, из-за кого цесаревич так тоскует. Взмахнув полой пальто, Владислав Михайлович легко поднялся с колен и так же решительно направился ко входу. Плотников только проводил его взглядом, пытаясь разглядеть его нечитаемое выражение лица. На обратном пути цесаревич попросил кучера не спешить. Плотников снова ощущал неуместное смущение: куда легче он был готов снести, если бы увидел, как Владислав Михайлович целует чужие губы. Но это… — Константин Андреевич, — Плотников вздрогнул от голоса цесаревича. — Скажите, вы веруете в Бога? — Нет, — честно ответил тот, при том ощущая все большее смятение. Как только Михаил Юрьевич после коронации провозгласил конституционную монархию и свободу совести, Плотников перестал ходить в храм — для него это было лишь одной из скучных обязанностей службы, и каждый раз на исповеди он по-военному дисциплинированно каялся в одном и том же: столько-то раз пил, столько-то раз сквернословил, не соблюдал постный день. Дом бога был пуст и только безвкусно блистал бронзой и удушливо пах ладаном. — А я верую, хоть папá и не одобряет. Подчас так одиноко делается, что если бы не вера — то, право, и не знаю, как жить… — голос наследника звучал глухо и задумчиво. Константин Андреевич впервые поднял на него глаза. Цесаревич, бледный в свете газовых фонарей, провожал глазами встречные экипажи. Плотников не знал, что отвечать. — Вы, верно, сейчас думаете, какие у меня могут быть беды, — будто спохватился Владислав Михайлович. — Бед и правда нет, а на душе смута… — Нет, Ваше Высочество, не думаю-с, — Плотников с надеждой утопающего цеплялся за нить беседы. — Своя-то душа потемки, а чужая и подавно. Владислав Михайлович посмотрел на него странно и снова отвернулся. — Я, знаете ли, в детстве часто спрашивал у Господа, почему меня маменька не любит, — цесаревич печально улыбнулся. — Она ведь сразу после моего рождения уехала из Зимнего, оставив на попечение папá, гранпапá и кормилиц. Виделась со мной на мои именины и Рождество, и я каждый раз думал, что, быть может, в этот раз она разрешит остаться с ней подольше, и каждый раз потом так же верил, что ей непременно нужно ехать следующим днем в Москву. Так и чувствую подчас себя тем мальчишкой. Я только потом понял, что она во мне видит папеньку. А между ними ведь ни капли любви или дружбы не было, один холод… Это сейчас у папа все хорошо, знай себе музицирует с Андреем Сергеевичем… Владислав Михайлович снова коротко и слабо улыбнулся и замолчал. Плотников, будто в лихорадке, чувствовал как дрожат его руки, но держал себя. Он не силился понять, откуда вдруг такие излияния сердца, но знал правила этой игры и с готовностью принимал их: на откровение следовало ответить не меньшим откровением. Он сглотнул. — Значит, я на Михаила Юрьевича не только наружностью похож, но и судьбой. Владислав Михайлович вскинул на него нечитаемый взгляд своих кошачьих глаз. — Вы ведь женаты? — Так точно-с. Несчастливо. — Ни любви, ни дружбы? — голос цесаревича был вкрадчиво-печален. — Когда-то была любовь, да поизносилась, — Плотников шел ва-банк. — Когда супруга моя понесла, ей все делалось дурно от запахов — то от меня табаком несет, то мокрая шинель псиной пахнет… Я сам не сразу понял, что не переносила она в самом деле только меня. Владислав Михайлович понимающе покивал. — Простите ещё раз, Константин Андреевич, не знаю, что и нашло на меня, право слово. — Нет, что вы… Раненое сердце утешается тем, что оно в страдании своем не одиноко. Владислав Михайлович впервые улыбнулся по-настоящему, и Плотников улыбнулся ему в ответ, чувствуя одно только тепло и смиренную нежность. — И верно. А странно, мы впервые с вами беседуем, а я вас будто сотню лет знаю. Должно быть, признал в вас нашего брата — вы ведь даже когда улыбаетесь, у вас глаза печальные, — цесаревич прищурился и наклонил голову. Плотников ощутил, что нечто, тихо тлевшее в нем целый вечер, заполыхало жарким пламенем, наверняка до лихорадочного румянца на щеках. То ли доверительный тон цесаревича, то ли то, что он когда-то успел рассмотреть глаза Плотникова — что-то немилосердно ожгло его. Когда уже сворачивали с набережной, Владислав Михайлович порывисто и крепко сжал руку Плотникова, тихо произнеся: — Спасибо вам. Оглушенный, смятенный Константин Андреевич остаток смены простоял у окна, лелея жар нежданного прикосновения.

***

Владислав Михайлович отложил на подушку рядом томик Жюля Верна: мысли блуждали где-то далеко, и он в третий раз перечитывал один и тот же абзац. Ледяная туча меланхолии, окутавшая его с самого пробуждения, будто рассеялась, и оставалась только мягкая усталость. Ладанная тишина церкви, почерневший от времени лик Богородицы… Мягкий ход коляски по набережной, запах тающего льда с Невы… Тихая беседа… Совестно, что так расклеился перед этим Плотниковым. Доброй души человек… Кольнуло праздное любопытство: что же он имел в виду, когда сказал, что схож судьбой с папенькой? Только ли про несчастный брак или про иное его счастье? Владислав Михайлович хотел отогнать незваную мысль, но вместе с ней пришло воспоминание о той несмелой улыбке и печальном взгляде. Цесаревич прикрыл глаза. Не может же в самом деле быть, чтобы эта грусть скрывала и запретную, грешную страсть?.. И воображение, полыхнувшее спичкой, нарисовало бесстыдный образ: темные пряди непослушных волос, разметавшиеся по подушке, лихорадочный блеск глаз из-под полу-опущенных ресниц, тяжелое дыхание… Владислав Михайлович почувствовал, как сладко дернуло в низу живота, и, отдаваясь странному капризу, он через сорочку легко коснулся груди пальцами, чуть сжал сосок. Против воли пальцы скользнули по животу ниже, ниже под пояс исподнего. Было будто стыдно, и от того особенно приятно — он кончиками пальцев прошелся по отвердевшей горячей плоти. Цесаревич некрепко сжал ладонь на своем члене и ощутил, как сладостные волны маленького безумия накатывают все неумолимей. Так сладко и постыдно было думать о чужом разлете плечей и трепещущем от удовольствия дыхании, что не хотелось торопиться, а только таять, словно воск. Ладонь опустилась ниже и огладила поджавшуюся мошонку. Владислав Михайлович свободной рукой сгреб подушку и тяжело задышал в нее раскрытым ртом. Он снова обхватил налившийся член, задвигал рукой медленно с оттяжкой, большим пальцем размазал по головке выступившую капельку смазки. Тягучее и алчное удовольствие просило не останавливаться, не спешить, безмолвно плавиться, и он на силу не ускорялся. Ему хватило одного лишь нового образа — как тихим всхлипом он слышит одно только умоляющее «Влад…» — чтобы непроизвольно сжать ладонь крепче, неловко дернуть запястьем и с ослепляющей, короткой вспышкой удовольствия излиться прямо в белье. Цесаревич почти измученно вытянулся в постели и вытер подрагивающую ладонь о сорочку. Он встряхнул головой, будто просыпаясь от наваждения. Встал с постели, стянул с себя взмокшее исподнее, и, стыдливо улыбаясь про себя, направился в ванную.