Охранник Его Высочества

Плотников рассеянно смотрел в окно: апрельское небо было темным, влажным и тяжелым, все терзало душу обещанием скорого первого весеннего ливня. С памятной поездки в церковь прошло два дня, и Плотников ловил себя на том, что тот злосчастный вечер поселил в нем хлипкую, но назойливую надежду: а что если?.. Что если это — лишь начало чего-то большего? Плотников выстукивал пальцами на подоконнике нервный марш. Он не слышал, как отворилась дверь покоев цесаревича. Владислав Михайлович кашлянул и несмело спросил, выглядывая в приоткрытую дверь: — Кхм… Константин Андреевич… Позвольте спросить, вы в шахматы играете? Мигом обернувшийся Плотников опешил. — Играю-с, Ваше Высочество, но уже пару лет как не практиковался, — произнес он озадаченно. Владислав Михайлович все так же робко, совершенно не царственно — даже как-то детски — выглядывал в приоткрытую дверь. — Простите за беспокойство, но… не соизволите ли со мной партийку сыграть? — С превеликим удовольствием, — ответил он, не соврав. Сердце Константина Андреевича колотилось где-то в горле, и только зародившаяся надежда скребла острым коготком по самому сердцу: он хочет со мной быть? Я интересен ему? — Целый день сегодня за флотскими бумагами, ей-богу, голова кругом, — будто оправдывался цесаревич, впуская Плотникова в покои и жестом приглашая к ломберному столику, — думал развеяться за шахматами — но папеньку из библиотеки не выкурить, Андрей Сергеевич весь день в разъездах, без вас бы пропал совсем… — Полноте-с, Ваше Высочество, мне не в тягость. Плотников чувствовал себя идиотски счастливым, стоя остолопом у столика, пока цесаревич за пространны рассказом ставил на стол шахматную доску и шелковый мешочек с фигурами. — Присаживайтесь, — улыбнулся цесаревич, указывая на кресло. — Благодарю, — просипел Плотников. Он внутренне готовился опростоволоситься — ему и в спокойной обстановке потребовалось было бы время, чтобы вспомнить, как в шахматы играют, а когда перед тобой — на расстоянии вытянутой руки! — сверкает кошачьими глазами и юношеским румянцем предмет твоих страстей… В голове было блаженно пусто, и ему хотелось только покрепче запомнить движения рук Владислава Михайловича, расставляющего фигуры по доске. — Не серчайте, Ваше Высочество, если я играю скверно, — Плотников все пытался унять внутреннюю дрожь. — А вы что же, часто играете? — Последнее время нечасто, все больше в карты, но в пост стараюсь не трогать, грешно… Ваши белые, начинайте. Плотников со щемящей нежностью отметил, как смущенно покраснели уши Владислава Михайловича. Он робко сдвинул пешку. — Я в отрочестве часто с папенькой играл. Сперва наблюдал, как папа с Андреем Сергеевичем играют, и так сам выучился… Плотников завороженно кивал и украдкой поглядывал на трогательно-сосредоточенное лицо цесаревича. Ему казалось, он вечность был готов провести так — играя с ним в шахматы, слушая как он рассказывает разный милый вздор, изредка разглядывая его лицо и руки, нежную шею за воротом серой косоворотки и золотые вихры на макушке. — Мы в кадетском училище часто игрывали, Ваше Высочество. А последний раз, должно быть, еще на службе у генерала играл, когда он из Туркестана в Петербург возвращался в отставку. — Вы в Туркестане служили? — с интересом поднял глаза цесаревич. — Да-с, три года. В Самарканде. Поначалу думал там и остаться, в Петербург и не хотелось вовсе, но судьба иначе распорядилась, — Плотников закусил губу, вспоминая как именно им распорядилась судьба. — Константин Андреевич, конь не так ходит, — цесаревич поправил его, кажется, смущаясь чуть ли не сильнее него самого. — Виноват-с, — Плотников спешно убрал фигуру. Владислав Михайлович неожиданно уцепился за историю Плотникова со службой в Туркестане и с живым интересом слушал про то, как Константин Андреевич привык в жару спасаться горячим зеленым чаем, как он чуть не погиб от укуса гюрзы, спрятавшейся в сапоге, про запах хлебных лепешек в печи и прочий сор будней в далеком краю. Окончив партию, Плотников извинился еще раз за скверную игру, поблагодарил цесаревича — и был горячо отблагодарен в ответ. Из покоев наследника он вышел, не чуя под собой земли.

***

В конце смены был черед Плотникова совершать вечерний обход дворца, что при его мечтательном расположении духа смысла не имело никакого — он не приметил бы и свору разбойников среди парадной лестницы. Плотников собирался уже пройти насквозь через библиотеку и кабинет Андрея Сергеевича, как случилось нечто непредвиденное. Дверь в библиотеку была приоткрыта, и Плотников готов было бодро шагнуть внутрь, как услышал какую-то возню: в библиотеке кто-то был — без стука врываться не следовало. Плотников заглянул мельком в приоткрытую дверь и не сразу понял, что увидел: у письменного стола некто стоял спиной к двери, светя голыми ногами, так как брюки его были на лодыжках. Не успел Плотников осознать, что это был сам Князев, как рядом с его обнаженным бедром обнаружилась чья-то еще голая нога, свешивающаяся со стола. — Ну держись, Михайло, — хмыкнул Князев, подхватывая рукой бедро, судя по всему, Его Императорского Величества Михаила Юрьевича. Плотников отшатнулся от двери и даже зажмурился, чтобы долее ни секунды не видеть этого зрелища, и постарался как можно более бесшумно сбежать вниз по лестнице. Быстрым шагом он спустился в людскую сказать извозчику, что пойдет домой пешком. На улице Константин Андреевич спешно прошел на Малую Морскую, остановился на углу с Невским и закурил. Фраппировала его не столько увиденная картина — в конце концов, характер отношений Михаила Юрьевича со его фаворитом был вполне ясен — сколько его собственные чувства: он чувствовал смутную зависть. Апокрифическую историю о знакомстве Михаила Юрьевича с купцом Князевым знала вся империя от востока до запада: еще наследником, готовясь жениться на княжне Ольге, Михаил Юрьевич с друзьями справлял мальчишник в Князевских банях, которые славились не только одними из лучших в империи парных, но и продажной любовью на любой вкус. И молодой Андрей Сергеевич, тогда тоже наследник отцовского дела, то ли из любопытства, то ли из расчета, пробрался, чтобы обслужить самому августейшую особу. Говорят, в ту пору юный Князев был строен как тростинка и порочно хорош собой, и Плотников и ранее не единожды думал о греховном чуде той судьбоносной встречи — как низменное и плотское стало любовью на всю жизнь. И сегодня, став невольным свидетелем того, что не предназначено для чужих глаз, Плотников признался себе, что чувствовал зависть: может, и ему лучше было бы трудиться на поприще продажной любви в Князевских банях, и там найти любовь своей жизни, нежели чем страдать на расстоянии десяти дюймов от объекта своего обожания за шахматной доской? До дома Константин Андреевич шел уже медленно, не стараясь сбежать от своих же мыслей. Зависть так зависть, с ней, стало быть, и придется жить дальше.

***

Шахматные партии вошли в привычку и продолжались почти ежедневно в течение поста; Плотников осторожно и упоенно наслаждался новой скромной близостью к цесаревичу. Жгучих греховных мыслей не стало меньше, но прибавилось новое, куда более интимное: общие вечера за ломберным столиком, смех цесаревича, то, как он мягко журил Плотникова за невнимательность во время игры. Великий Пост летел даже слишком быстро, и истома спорой Петербургской весны кружила голову. Владислав Михайлович, кажется, тоже расцветал от этого тепла, медленно и робко раскрываясь с каждым днем чуть больше: рассказывал истории из своей жизни, поначалу очень кратко и чуть суховато, а затем — все проще и свободнее; делился мыслями и наблюдениями. Плотникову нравилось, когда тот, расставляя шахматы, чуть рассеянно, будто между делом, но с большим увлечением рассказывал, к примеру, о флотских делах, начиная с обрывистых фраз, словно бы думая вслух: «В Гельсингфорсе, наконец, «Силача» спустили на воду, затянули донельзя, конечно… " «Сегодня из Любавы телеграфировали, думаю все же в мае отправлюсь на смотр верфи…» В разговор вплетались и нежданные откровения: так, цесаревич между делом рассказал, что два года назад в самом деле ездил не на курсы в Европу, а на воды, лечиться в Карлсбаде от нервной болезни: любой беспорядок стал причинять ему такие страдания, что ему делалось дурно при виде крошек на столе, а от вида чернильной кляксы на бумаге и вовсе начинался приступ удушья. Константин Андреевич обреченно признавал в себе новые, все более усложняющиеся чувства: рядом с кипучей страстью нашлось место и болезненной нежности, и робкому восхищению, и ноющей жалости. Рядом с порочным маскарадным образом увиденным в Масленичную неделю, вырисовывался новый, еще более трепетно любимый — в этой трогательной серой косоворотке, в домашних туфлях, с опущенными светлыми ресницами. Плотников продолжал ту игру в откровения, что цесаревич начал на пути из Всех Скорбящих Радости во дворец: на каждую неприглядную, сокровенную правду от цесаревича он отвечал тем же, так же смущенно краснея и пугаясь собственного голоса. Игра кружила голову, словно он подходил все ближе к обрыву: когда наступит момент, когда кто-то из них расскажет слишком сокровенное? На Вербное воскресенье, после церкви и обеда состоялась их обыкновенная партия, и сбылось то, что Константина Андреевича так манило и пугало: беседа завела их туда, откуда обратного пути уже не было. — Я, Константин Андреевич, сам понимаю, что скверно живу, пусто… — цесаревич говорил, глядя в сторону и нервно облизывая губы. — Все по салонам и гостиным, картежничество, девицы, и прочее… — он, словно коря себя, строго свел брови. — Но я, иногда мне кажется, все это делаю, чтобы не думать о том, что ждет меня такой же брак как у маман и папà… Я в делах сердечных терплю неудачу за неудачей… Знаете… Когда я был в Карлсбаде инкогнито, имел несчастье завести любовную связь… — И что же? — Плотников почувствовал, как пересохло во рту. — Она сказала, что я смертельно скучен, — цесаревич поднял глаза и печально улыбнулся. — С тех пор мне и кажется, что единственное, уготованное мне — договорённость и династический брак, дай Боже, если выйдет стать друзьями… Более всего на свете Константину Андреевичу в этот миг хотелось упасть перед цесаревичем на колени, ткнуться по-собачьи в домашние туфли лицом и признаться во всем, во своих помыслах и чувствах, поклясться, что он будет любить его до последнего вздоха — только бы тот позволил ему вечно так быть у своих ног, защищать от сердечной боли и невзгод. — Я понимаю о чем вы. Я и сам женился потому, что решил, что это единственный мой выход, — тихо вымолвил Плотников. — Выход? От чего? — От несчастной любви. Или, скорее, помутнения… — Простите, что любопытствую… А что же с предыдущей пассией вы пожениться не смогли? Плотников выдохнул, будто собираясь прыгать в прорубь: если он сейчас все выложит, как на духу, обратного пути уже не будет. Он мизинцем подвинул ладью на черном поле шахматной доски, кашлянул неловко. — Оттого, что двух людей мужеского пола не венчают. — Простите ради Бога, Константин Андреевич, я не хотел вас смущать… В сущности не мое дело… — Нет, что вы, — торопливо заверил Плотников. — Вы со мной откровенны, что же мне таить правду. Я ведь оттого и решил в Петербург вернуться. Повисло молчание, но не тяжёлое, а будто приглашающее к дальнейшему рассказу — цесаревич смотрел робко, но с живым участием. Плотников не отрывал глаз от на шахматной доски. Поколебавшись, сделал ход ферзем. Снова тихонько кашлянул. — Он ваш ровесник был. Сердцем добрый, но взбаламошен и ревнив до безумия… — Красивый? — неожиданно заинтересованно спросил Владислав Михайлович. — Да-с, весьма, — Плотников вскинул взгляд, ощущая, как краснеет. — Глаза большие, точеные скулы… Плотников не знал, померещилось ли ему, но в глазах цесаревича мелькнуло что-то иное, новое — то ли любопытное, то ли и вовсе хищное. — Он клялся, что застрелит меня, если узнает, что я изменяю. А в конце концов сам ушел ко врачу-французу. Ле скандаль, — Плотников кисло улыбнулся и развел руками. — Тогда-то я и решил вместе с генералом в Петербург уехать. — Константин Андреевич, — тихо, почти шепотом ответил цесаревич. — Мне… Мне жаль, что с вами это случилось, и… Я хотел бы сказать, что хорошо вас понимаю, может, даже лучше, чем вы можете помыслить, и считаю, что вы такого не заслуживаете, и… Извините ради Бога, если вас чрезмерным любопытством вынудил… — Нет-нет, не извиняйтесь, — поспешно прервал его Плотников, чувствуя, как Владислав Михайлович заплутал в словах. — Вы открылись мне, и я с вами был откровенен… Мат, Владислав Михайлович! Последнюю фразу Константин Андреевич произнес с лукавой усмешкой: цесаревича он обыграл впервые.

***

Сердечно поблагодарив Плотникова и попрощавшись с ним, Владислав Михайлович внимательно проследил за тем, как тихонько закрылась дверь. Когда по ту сторону от нее стихли шаги, он поднялся и прошел к окну. Подрагивающей рукой потер усталые глаза. За окном шел долгожданный ливень, вспенивая свинцовые воды Невы. Грудь цесаревича полнилась множеством смутных чувств, среди которых отчетливо признал он только одно: тихое и жаркое желание коснуться губами подрагивающих ресниц Константина Андреевича.