Вдупления, волнения, осмысления

Бакуго ходил по комнате, размышляя. Неужели вот так просто взял — и влюбился? Нет, Кацуки много слышал про любовь, но его всегда бесила мысль о её проявлениях. Саму же влюблённость как ощущение в теле он никогда себе не представлял. Выходит, это чувство не инопланетный заговор? Да бред же, не мог он влюбиться в Киришиму! Там же это, в девушек обычно влюбляются, да и знакомы они с ним всего ничего… Бакуго хоть сейчас может написать ему и прервать любое общение. «Нет, — насмешливо возразил внутренний голос. — Не можешь. Ты думал о нём всю неделю. Ты обрадовался его сообщению. Сегодня он обнял тебя пару раз — а ты теперь готов учить с ним английский и простить ему все попсовые песни в плейлисте. Признай, тебе от него так просто не избавиться». «Да заткнись ты, понял уже», — сам на себя заворчал внутренний голос. Завтра опять нужно будет вставать в пять утра.

***

Очертания потресканного Киришимы выступили из рассеивающегося дыма. Глаза его горели огнём, оба уголка губ доставали почти до ушей. — Ну ты машина! — крикнул Эйджиро. — Без понятия, как я ещё стою! — Держался на минуту дольше, чем в последний подход вчера. Можешь лучше. Но ты молодец. — Блин-блин-блин, спасибо! — солнечно зажмурился этот… как бы его окрестить-то?.. — Вы прикиньте, мне Бакуго говорит, что я молодец! Правда, чувак, это очень ценно — слышать от тебя что-то кроме взбучки. — Пф, да не за что. Эйджиро подошёл к морю, сунул в него ладони и умылся солёной водой. Кацуки рассматривал затягивающиеся трещины на его коже. «Неплохо я его прожарил… но устал. Он всё-таки силён». Киришима утёр пот с груди и спины полотенцем, натянул футболку и подошёл к Бакуго. — Что теперь? — Английский. — А гулять? — Потом. — Но… — Сам напросился. — Эх, и не поспоришь… идём тогда. Прогнозировали ясный день. Но составление прогнозов погоды, вероятно, похоже на записи проигрышей в дурака одних метеорологов другим. Начинает покрапывать. — О, дождь, — Киришима ловит капли в ладонь, задирает голову и получает крупную дождинку в левый глаз. Морщится и издаёт хриплый звук, похожий на хрюканье. — Это разве дождь? — выгибает бровь Бакуго, глядя, как Эйджиро ловит капли языком. — Пока не дождь, — соглашается Киришима, после чего, словно в ответ на его слова, небеса разражаются истошным рёвом и заливают всю улицу своей истерикой. Не успевает Бакуго ничего предпринять, как раздаётся щёлкающий звук прорезания воздуха. Это Эйджиро вытащил и раскрыл широкий зонт. На ткани Бакуго рассматривает изображения стрекоз, которые будто снуют между стекающими каплями. Внезапно стрекозы двигаются в сторону Кацуки и оказываются у него над головой. — Эй, ты чего стоишь? Зонт забыл? Промокнешь же, — совсем рядом раздаётся голос Киришимы. Кацуки вздрагивает. Он редко ходит под зонтом. Зачем, есть же капюшон, да и вообще — глупо бояться воды. У него лежал зонт в рюкзаке — на всякий случай, — но он не успел его достать. А теперь, оказавшись под одним зонтом с Эйджиро, совсем растерялся. Паниковать или вести себя как обычно? Первый вариант почему-то казался осуществимей… — Серьёзно думал, что дам тебе идти под ливнем без зонта? — Киришима притягивает его к себе за предплечье. Холодная щека почти касается щеки Бакуго, у которого от такой близости кружится голова. — Он широкий, так что тебе тоже места хватит, ненамокаемыш ты мой. — Ладно, — Кацуки машинально улыбается, теснее прижимаясь к Эйджиро. Только бы не проснуться. А то сегодня он уже видел похожую сцену во сне… закончившуюся далеко не так приятно — чем-то вроде похищения пришельцами, кажется. Они продолжают говорить. Кацуки, околдованный опускаемыми ему в ухо тихими вопросами, пару раз отвечает невпопад и злится. А Киришима смеётся и говорит, что его друг чересчур метеозависимый. — Лучше вопросы формулировать надо, придурок. — Так и хочется тебя пнуть за грубость, но ты ж улетишь и промокнешь, нельзя, — картинно фыркнул Эйджиро, а Кацуки, безнадёжно влюблённый в эту манеру ласково обшучивать каждое своё слово, молчаливо насупился, втайне от Эйджиро и от остатков прошлого себя продолжая радоваться моменту. — Не улечу я, ты меня не сможешь так пнуть. — Да, не смогу. Как такую классную псину пинать? Пихаясь, они поднялись по ступенькам крыльца к Киришиме в дом. Эйджиро отряхивал зонт, а Кацуки осматривался. Он уже бывал здесь, но успел подзабыть местный уют. — Бр-р, прохладно было, не находишь? Тоже мне, эта слякоть ещё летом называется… — Доставай свой английский, — пробурчал Бакуго, когда они зашли к Киришиме в комнату, обставленную спортивным инвентарём и увешанную плакатами с тёзкой-кумиром. — Спасибо тебе большое, — заранее начал благодарить его Киришима, выдвигая ящик стола и доставая многострадальный учебник, познавший игру в фрисби. Потом Эйджиро схватил карандаш. — Давай на кровать, чёт за столом не хочу. Слова буду подчёркивать, потом выпишу. — А грамматика? — Кацуки приподнял брови. — Э… — замялся Эйджиро. — Давай потом? Снисходительно усмехнувшись, Бакуго кивнул и залез на кровать, стоящую у правой от входа стены. Одно его колено почти касалось плаката с Алым Бунтарём. Эйджиро запрыгнул рядом, и второе колено Кацуки коснулось колена Эйджиро. Нагромождение колен послужило неплохой подставкой для учебника. Киришима открыл какой-то текст и начал читать. Кацуки поправлял его почти через каждые пару слов, периодически отвешивая подзатыльники за ошибки в уж слишком простых словах. — Давай ты сначала прочитаешь? — потирая затылок, предложил Эйджиро. — А я послушаю, всё учту и заодно повосхищаюсь, какой ты британец. — Тогда слушай. Кацуки правда хорошо знал английский. И, в его случае, хорошо ему давались не только языки. Бакуго не был обделён талантами — мать горделиво заявляла, что это всё генетика, — но он и работал усердно, дабы с этих талантов много получать. Благодаря своей этой «усердной работе» у Кацуки и сформировалось пренебрежение ко всем, кто чего-то не может достичь. Он полагал, что раз сам умеет совершенствовать себя и раз это способно приносить столь разительные результаты, то и каждый при должных усилиях смог бы тоже подобного добиться. В Деку он всегда видел слабака, потому что привык, но вот знакомство с Киришимой наконец навело его на мысли, что далеко не у всех есть таланты ко всему на свете. Эйджиро искренне пытался. Он учил физику, корпел над математикой, проводил часы за поэмой по литературе. Но там, где Кацуки, конечно, тоже требовалось приложить усилия, которые, как свой драгоценный ресурс, он считал существенными, Киришиме нужно было приложить их во сто крат больше. И Бакуго всерьёз, пусть и ненадолго, задумывался: а делают ли человека лучше его волшебные таланты по сравнению с теми, у кого этих талантов не наблюдается или наблюдается в меньших объёмах? И почему это всё так несправедливо? И вот сейчас Эйджиро с вниманием и с уважением слушает, как Кацуки читает какой-то глупый текст про овощи, с усердием и терпением внимает его интонациям, готовясь их воспроизводить. А потом воспроизводит. Коряво, с самым японским из японских акцентов, путая ударения, но… уже лучше. И почти научился имитировать манеру говорить кашу из звуков, требуемую английской фонетикой. Бакуго украдкой любуется. Его накрывает внезапный приступ умиления: как же Эйджиро пыхтит над учебником, это что вообще такое, разве законно быть таким?.. — Как огурец читается? — А? — Как читается слово «огурец», напомни, пожалуйста. — Твой кукумбер? |ˈkjuːkʌmbər| Запомни уже. — Вообще… Я запомнил. Просто ты меня уже почти целый абзац не исправляешь. А ошибки там точно были… — Да ты нормально читаешь, не принижайся, — буркнул Кацуки. — Прогрессуешь. С десятого раза хотя бы. — С третьего! — со смехом запротестовал Эйджиро, толкая друга в бок. — Я не буду каждое слово исправлять. Рано или поздно всё запомнишь — вон как стараешься. Главное — много практики. — Ну ты педагог, — протянул Киришима и схлопотал очередную оплеуху. — Нужно будет фильм посмотреть на английском тогда. Потренируемся заодно. — У тебя есть варианты? Дай угадаю, супергероика? — Супергеро-оика, — растянулся в улыбке Эйджиро. — Я всегда за. Давай дочитаем только. И позже слова выпишешь. — Обязательно! Расправившись с овощами, парни поняли, что хотели бы расправиться с какой-нибудь едой и в другом, неметафорическом смысле. — Там оставалась курица, — сказал Киришима. — Пойдём, будет твоя законная зарплата за репетиторство. Касаться Эйджиро коленом, наблюдать его лингвистические потуги и подмечать, как он задумчиво прикусывает язык своим маленьким острым клыком, уже было неплохим доходом для Кацуки. Но поесть требовалось. ...жир стекал с пальцев и щёк Киришимы. Бакуго поражался, как можно с таким наслаждением есть. Курица распарилась на славу и взялась передавать причавкивающим лингвистам не пригодившиеся самой курице питательные вещества. — Неплохо сварено, — удовлетворённо кивнул Кацуки, откидываясь на спинку стула. — Специй недостаточно, правда… — Хах, разумеется. Тебе ведь нужно всё самое острое. — Да дело не в остроте. Специи невероятно меняют вкус, от них зависит львиная доля успеха блюда. — И тут ты разбираешься! Да пошёл ты! — восхитился Киришима. — Нужно уметь, если хочешь есть что-то съедобное, а не помои. — Да-а… давай что-нибудь приготовим? Я, наверное, уже задрал тебя со всеми этими спонтанными предложениями сделать то, сделать это… — Да нет. Мне с тобой хорошо, — тут кто-то неосторожно разлил розовую краску по лицу говорящего. — Я… пст, неважно. С тобой не так паршиво, как с другими. Я это имел в виду. — Ого, — Эйджиро обрабатывал запрос. — С тобой тоже не паршиво. — Приготовим что-нибудь в другой раз, — Кацуки отвернулся, сжимая кулаки. Ну его нахер. — Не хочешь — можем не… — Да хочу я! — Хых, какой ты прикольный, боже, — убирая посуду, усмехнулся Киришима. — Посмотрим тогда фильм сегодня, а остальное — когда-нибудь. Давай теперь ещё под дождём погуляем немного? Могу дать зонт, чтоб мы не ёжились под одним. Понимая, что сказать нечто наподобие «нет, давай опять в обнимку пойдём» будет чересчур палевно, а поведать про свой зонт, который было «лень» доставать прежде — тем более, Кацуки согласился воспользоваться местным зонтом со стильными чёрными кляксами на белом фоне. Киришима осмотрел Бакуго с ног до головы. — Нет, — забраковал он. — Нужно кофту. Там холодно. — Да мне не будет… Но Эйджиро уже стоял напротив, невинно прикрыв глаза, улыбаясь и держа в руках чёрную ветровку. — …не будет мне холодно, — доворчал Кацуки, просовывая ладонь в рукав. Киришима и сам нацепил какую-то красную куртку с морем карманов. Они вышли в прихожую, и Эйджиро замер, что-то обдумывая. Через мгновение над головой Кацуки подлетел капюшон. Эйджиро по-дизайнерски разглаживал мягкие складки рядом с шеей, а в это время выглядывающая из-под капюшона голова вгрызалась в дизайнера глазами и готова была сожрать его целиком, даром что уже наелась курицы. В тот самый момент, когда руки Эйджиро поправили воротник ветровки, Кацуки чуть приоткрыл рот, беспомощно смакуя момент. Хотелось его растянуть, пробыть в прикосновении чуть подольше, ну хотя бы так, всего ничего — целую вечность. А ещё — внезапно возникло безумное и отвратительно сильное желание поцеловать близкие губы, прикушенные клыками. Кацуки будто громом поразило от этого желания.

***

Парни шли по парку и разговаривали по-английски. Способ построения предложений Эйджиро был прекрасен в своей ужасности. Повторяя структуры фраз за другом, он путал времена, формы глаголов, переставлял ударения и, по выражению Бакуго, «стоял, как затупок», пытаясь вспомнить то или иное слово. «Угораздило же влюбиться в такого гения», — со вздохом ухмыльнулся Кацуки на очередное затупочное стояние. — Ладно, давай снова на японском, а то ещё забудешь его. — Ура, — выдохнул Эйджиро, возвращаясь к родному языку. — Это было ужасно? Только честно. — Да, — не задумываясь ответил Бакуго. — Но, как я уже сказал, практика всё исправит. — А ты готов со мной практиковаться? Кацуки замялся. На самом деле сердце было готово тренировать английский Эйджиро хоть каждый день, но голова пока немного сопротивлялась. — Я подумаю, — пробухтела голова, втягиваясь в глубь кофты. — Что, холодно всё-таки? — с беспокойством спросил Киришима. — Нет. Жарко даже из-за твоих заморочек. — Как говорит бабушка, пар костей не ломит, — Эйджиро нравоучительно выставил палец перед носом Бакуго. — Так что не ломайся. Как бедолага Мидория. Тут Кацуки прыснул. Да, он последняя мразь, но шутки подобного рода про Деку всегда попадают в его чувство юмора. Киришима покосился на него, усмехаясь, чуть приподнял брови, увидев, какое действие произвела эта разрывная, но понял, что состояние это вызвано его собственной шуткой и что винить Бакуго за закономерную реакцию глупо. Кое-как соскочив с темы, они направились обратно к Эйджиро домой.

***

Будущие герои развалились на кровати и врубили на английском супергеройскую комедию из списка Киришимы, которую тот ещё со времён учёбы с рвением пытался показать. Не без труда настроили субтитры. Кацуки сидел ровно — Эйджиро развалился на подушках. Он постоянно повторял какие-то слова и ржал с забавных фраз, ставил на паузу, чтобы рассказать о своих мыслях. На моменте, где Человек-Утюг решился и атаковал Силиконовую долину, заражённую вирусом ошибаемости, Бакуго всё же признал, что фильм неплох. А сидеть смотреть его с Киришимой было даже не просто неплохо, а хорошо. На моменте, где Кирпичница и Человек-Утюг остались одни, Эйджиро положил подбородок на плечо Кацуки и заявил: — Щас будет самый трогательный и угарный диалог в моей жизни. В оригинале он, наверное, ещё лучше. Но Бакуго испугался, что всё прослушает из-за такой опасной близости подбородка и предвкушающей моськи. Тем не менее моську и подбородок он с плеча не прогнал, а лишь попытался получше сосредоточиться. У него получилось. Он искренне, хоть и в привычной несколько кровожадной манере, рассмеялся над шуткой про победу Кирпича и Утюга над империей современных технологий, а ещё — объяснил проскользнувшую игру слов. Эйджиро тоже хохотнул, к досаде Кацуки убрал подбородок и снова откинулся на подушки. — А сейчас можешь не смотреть. Но Кацуки повернулся обратно к экрану, где Кирпичница уверенно целовала Утюга. Мелодраматичные моменты обычно бесили Бакуго, но теперь этот конкретный момент, может, из-за хорошей постановки, внезапно заиграл новыми красками. Но Кацуки догадывался, что постановка играла второстепенную роль. Он вспомнил, как близко были совсем недавно чуть обветренные губы Киришимы… — Как же ты крут! — вышеупомянутые губы вывели его из задумчивости внезапным уважительным восклицанием. — Что? — Всё понимаешь в оригинале, хотя смотришь в первый раз. Как же ты хорош! — Фильм тоже хорош, — беспомощно улыбаясь, признал розовый до ушей Бакуго. «Какой он… довольный, — с толикой удивления подметил Эйджиро. — Бывает же! Этот режиссер, видимо, и вправду гений, раз так увлёк самого Бакуго Кацуки». — Объективно, идеальный подбор актёров, грим Утюга, спецэффекты, сценарная работа с диалогами, планы. Оператор тоже молодец. Есть пара клишированных моментов, но куда без них в современном кинематографе… Твои вставки, к слову, местами были не хуже оригинального диалогового юмора. — Серьёзно? — опешил Киришима. — Ну, ладно, по большей части немного хуже. — Ты сравнил, — фыркнул Эйджиро. — Но я рад, что тебе зашло. Люблю, когда фильм, который мне в душу западает, и друзьям тоже нравится. Не чувствую себя белой вороной. А то Каминари уже десять раз бы захаял, даже если бы его зацепило. Кацуки же, гораздо больше, чем на фильм, прочнейшим образом запал на Киришиму. И теперь он уже не мог это отрицать. Чертовски хотелось коснуться любым образом этого нелепо-невозможного драгоценного камня. Буквально камня, он же камень, офигеть удачная метафора какая. За окном стемнело. Эйджиро закрыл вкладку с фильмом, отправил ноут спать, а Кацуки вдруг понял, что так и не придумал, чем предложить заняться теперь. — Какие у тебя на завтра планы? — спросил он. — О, на завтра у меня есть планы. На тебя, — заявил Эйджиро. — А вот что именно будем делать — пока без понятия. Подожди, ты же хочешь завтрашний день со мной провести или ты спросил в надежде от меня отделаться? — Идиот. Я с тобой по-английски сегодня разговаривал весь день и ни разу тебя не послал. — Всё, понял, ответ исчерпывающий, вопросы сняты, — замахал ладонями Киришима. — Может, у тебя у самого есть предложения, чем завтра заняться? Кацуки пожал плечами: у него не оказалось предложений, но он был готов просто часами сидеть в пустом тёмном чулане и разговаривать о чём угодно, хоть о разновидностях африканских бабуинов, лишь бы разговор вёлся с Эйджиро. Эйджиро… — Есть у меня одна идея, — сообщил Эйджиро. — Но, чтобы её осуществить, придётся попозже лечь спать. А ты режим соблюдаешь же… — Что за идея хоть? — Секрет, — расплылся в улыбке Киришима. — Так а как я узнаю, стоит оно того или нет? — Не так прикольно будет, если расскажу. И лучше прям после девяти. Пойдёшь? Доверишься моему экспертному мнению? — А… — Звучит сомнительно, конечно, но ведь это он предлагает… — Даже за один раз, конечно, режим можно сбить, но... ладно. Пойду. Так уж и быть. — Отлично! — Эйджиро обрадовался, и соглашаться стоило чисто ради открывшегося вида радостного Эйджиро. — Пойдём, провожу до остановки, семь вечера уже всё-таки, тебе пора. Я знаю, с тобой ничего не случится, но я всё равно переживаю почему-то. «Выгоняет, — шальная печальная мысль заставила Кацуки загрустить и насупиться, но он тут же сердито её отогнал: — Но провожает». Киришима просто беспокоится за него. Придурок, конечно, но всё равно приятно. — А, ещё. Послезавтра мы встретимся с чувакам из наших. С Серо, Каминари… Мина тоже прийти обещала. Так что я не смогу с тобой долго, после тренировки сразу к ним… А-а, точно! Ты же можешь с нами пойти! Пойдёшь? Неожиданная новость остро воткнулась в нейроны Кацуки. Если он остаётся с Киришимой наедине, ему хорошо. Когда же он с остальными школьными гениями, ему… В лучшем случае нормально. Но провести большую часть дня без Киришимы… как это — не проводить с Эйджиро весь день? Он уже и представить себе такого не мог. Хотя проводил всё своё время подобным образом буквально два дня назад. Ужасные были времена. — Я подумаю, — ответил он пространно. Эйджиро встал и размял затёкшие конечности. — Ух, хорошо посидели, — блаженно прищурившись от приятного тянущего ощущения в спине, сказал он. Кацуки взял свои вещи и собирался уже выходить, но Киришима остановил его, схватив повыше запястья: — Подожди, возьми ветровку. — Да ладно, это же твоя, оставь. Мне недалеко до автобуса… — Нет, надевай. Я с ума сойду, если ты заболеешь вдруг. А кофту завтра отдашь. И вот как ему отказывать?

***

Кацуки зашёл к себе, шмякнул рюкзак на калошницу, снял ветровку и… тупо уставился на неё, ощущая лёгкое счастливое покалывание в груди. Он смотрел, вспоминая тёплое прощание с другом, который — он отчаянно надеялся — сможет стать ему чем-то большим. «Больше И СИЛЬНЕЕ!» — на кухне реклама из телевизора разразилась хвалами новым, увеличенным в размере игрушкам профессиональных героев. Кацуки криво усмехнулся, осторожно поднёс куртку к лицу и втянул носом аромат Киришиминого дома. — О, мелкий вернулся, — из кухни высунулась Мицуки Бакуго в фартуке. — Ты всё-таки взял с собой куртку! И надел, ну ничего себе! Растёшь, сын, поздравляю! Кацуки порадовался, что ветровка Эйджиро похожа своей чернотой на какую-то из его собственных. Вот если бы Киришима дал ему свою красную… — Долго ты с этим своим новым другом шатался. Ну и отлично, хоть людей видишь теперь иногда. Даже куртку тебе натянули. Молодчина, новый друг моего сына, одобряю. — Да отвали уже, — буркнул Бакуго-младший, но мать привыкла игнорировать его неуважительные высказывания, когда ей было лень его за них отчитывать. — Я просто говорю, что одобряю. Он явно на тебя хорошо влияет, этот твой друг… — Хватит звать его «этим моим другом»! У него фамилия есть. — О, ты его даже по фамилии знаешь?! Да быть не может! И как же мне его звать? — Киришима. — Запомню обязательно. Проходи уже, чего встал на пороге? И Кацуки зашёл к себе, мысленно оставаясь в другом доме. В доме, где прекрасно провёл уходящий день.